38. Стук и Тишина

Через четыре дня.

Утренний сон был тяжелым и липким, как сироп. Меня выдернул из него настойчивый, но негромкий звук — не грубый гул, а скорее сдержанное рычание хорошо настроенного мотора, донесшееся с подъездной аллеи.

Я сбросила одеяло и босиком, по прохладному паркету, подошла к большому окну. Солнце слепило глаза. Я прикрыла их ладонью, щурясь, и замерла.

Там стояла машина. Я потерла глаза, не веря, что сплю, и присмотрелась.

Это был Aston Martin DB11 Volante. Изумительной, солнечно-медовой амарилловой желтизны, цвета спелого манго. Он выглядел не как громоздкий символ статуса, а как воплощение изящной мощи и свободы. Длинный капот, стремительная линия крыши, мягкий верх сложен, чтобы ловить ветер и солнце.

И на капоте, контрастируя с ярким кузовом, был повязан огромный, изысканный бант из матовой шелковой ленты нежно-пыльного розового цвета — «пудровый розовый». Он развевался на легком утреннем бризе, делая его реальным, осязаемым.

Я стояла, вцепившись пальцами босых ног в паркет. Это было неожиданно. Это было... для меня. Не для жены Дона Скалли, а для Виолетты. Для Льдинки. Машина, которую захочется вести самой, чувствуя, как ветер путается в волосах.

В горле запершило. Это его почерк? Уловил мое настроение, мою тоску по чему-то настоящему? Или это всего лишь очередная точная калька из учебника «как должно выглядеть идеальное предложение руки и сердца» — красиво, дорого, но без души?

Внизу послышались шаги. Затем громкий голос Шона:

— Виолетта! Тут тебе привезли подарочек!

Я не ответила. Просто смотрела на этот сверкающий автомобиль цвета лета, на этот нежный, танцующий на ветру бант. Симфония стука в моем животе вдруг зазвучала в такт моему собственному, участившемуся сердцебиению.

Я быстро умылась, смывая остатки сна, надела свой мягкий тряпичный комбинезон и наспех заплела волосы в небрежный конский хвост. Сердце стучало где-то в горле. Я вышла из комнаты и почти побежала вниз по мраморной лестнице.

Шон стоял у подножия, заложив руки за спину, и с невозмутимым видом наблюдал за суетой через открытую дверь. Он обернулся на мой стремительный спуск.

— Это он привез? — выпалила я, еще не закончив спускаться.

Шон усмехнулся, коротко и сухо, и почесал щетину на щеке.

— Ну, босс видимо решил... Хрен его знает, что он, блять, решил, — он выдохнул, глядя на желтый силуэт у ворот. — Сказал, чтобы передали тебе. Ключи внутри.

Я поджала губы, пытаясь скрыть дрожь в уголках губ.

— Он приезжал?

— В город? Нет, — ответил Шон просто. — Звонил. Распоряжение было Лиаму.

Кислота разочарования тут же залила легкое, дурацкое возбуждение. Конечно. Он не приехал. Проще было купить машину за четверть миллиона. Еще один пункт в плане.

Я молча кивнула, прошла мимо него и вышла на палящий асфальт. Воздух дрожал от жары и смога. Я подошла к машине. Лиам уже был там. Он обошел ее кругом, заложив руки в карманы, и насвистывал что-то себе под нос. Услышав мои шаги, он обернулся. Его обычно каменное лицо выражало почти комическое благоговение.

— Виолетта, это просто пиздец, — прошептал он, широко раскрыв глаза и кивнув в сторону Aston Martin. — Двести пятьдесят тысяч баксов, на тебе. Цвет, блять... такси в Квинсе позавидуют.

Я не сдержалась и рассмеялась — коротким, хриплым, сбитым с толку смехом. Его простая, матерная искренность была глотком свежего воздуха после ледяной формальности всего этого жеста.

— Не то слово, — кивнула я, подходя ближе и проводя пальцами по идеально гладкому, теплому от солнца капоту. — Прям как с картинки.

— С картинки, блять, за которую можно квартал в Бруклине снять, — фыркнул Лиам. — Садись, что ли, проверь. Ключи внутри.

Я открыла легкую дверь. Она захлопнулась с тихим, сочным щелчком. Салон пах новой кожей и дорогим деревом. Я опустилась на водительское кресло. Оно мягко обняло меня. Передо мной загорелся цифровой щиток.

Я положила руки на руль. Ладони были чуть влажными. И почувствовала себя еще более одинокой, чем пять минут назад в своей пустой спальне. Он купил мне целый Aston Martin, но не потрудился пересечь сто миль, чтобы увидеть мое лицо.

— И мне что, ехать? — проговорила я, смотря то на Шона, то на Лиама, словно ожидая, что это какая-то шутка.

— Ну да, — фыркнул Шон, и в его глазах мелькнула искра веселья. — Едь, Загадка Скалли. Покатайся. Может, босс где-то на обочине с табличкой «вернись» стоит.

— Ну, хочешь, могу я, — тут же предложил Лиам, сделав вид, что тянется к ручке двери. — Для такой красотки я готов побыть таксистом. Бесплатно.

Я цокнула языком и с улыбкой помотала головой.

— Отстаньте, оба. Это моя машинка.

Панель приборов светилась люминесцентным синим светом. Я нашла кнопку запуска — большую, из полированного металла. Нажала на нее.

Мотор отозвался не грубым ревом, а низким, бархатным, глубоким урчанием, которое больше чувствовалось телом, чем слышалось ушами. Оно вибрировало где-то глубоко внутри салона, обещая мощь, сдержанную и готовую сорваться с места в один миг.

Я перевела взгляд на Лиама, все еще стоявшего у открытой двери.

— Ну что, таксист, проедешься до конца улицы и обратно? — подразнила я его.

Он фыркнул, но его глаза загорелись азартом.

— О, это я могу.

Он обошел машину и устроился на пассажирском сиденье. Я аккуратно тронула педаль газа. Машина плавно, почти неслышно покатилась по асфальту, отзываясь на малейшее движение моей ноги.

— Боже, — прошептал Лиам, глядя на убегающую вперед дорогу. — Это просто нереально.

Я сама не могла поверить. Вокруг был все тот же Нью-Йорк — шумный, пыльный, пахнущий жареными каштанами и выхлопными газами. Но здесь, внутри этого кокона из кожи и мощности, все казалось другим. Далеким. Моим. Пусть и ненадолго.

Я проехала пару кварталов, чувствуя, как нарастает странное, почти детское волнение. Потом развернулась и так же медленно вернулась назад, к ухмыляющемуся Шону.

Остановилась. Заглушила мотор. Наступила тишина, нарушаемая только городским гамом.

— Ну что? — спросил Шон. — Нравится тебе подарок от мужа?

Я вышла из машины, все еще ощущая легкую дрожь в коленках.

— Пока не решила, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, но сама не могла отвести взгляд от сияющего капота. — Всё-таки было бы лучше, если бы и он тут был.

Слова повисли в знойном воздухе, горькие и ненужные. Я снова почувствовала ту самую знакомую тяжесть на душе — подарок был роскошным, но безличным, ещё одним напоминанием о стенах между нами.

— Порой желания сбываются.

Я резко обернулась. Сердце заколотилось с такой силой, что звон стоял в ушах.

Энтони.

Он стоял прислонившись к тёмному Бентли, всего в нескольких метрах от меня. В простых чёрных шортах и свободной белой футболке, на солнцезащитных очках отражалось жёлтое сияние Aston Martin. Он казался удивительно непринуждённым — загорелые руки скрещены на груди, одна нога перекинута через другую.

Лёгкий ветерок шевелил полы его футболки. За спиной у него расстилался идеальный газон особняка, создавая разительный контраст с его расслабленной позой.

— Энтони... — выдохнула я, и мои пальцы непроизвольно сжались.

Он медленно снял очки, и его глаза — голубые, уставшие, но при этом невероятно живые — устремились на меня. В них читалась та самая сложная смесь усталости и нового. За эти две недели там была новая эмоция.

— Нравится? — спросил он, кивнув в сторону жёлтого Aston Martin. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

Гул, голоса Шона и Лиама — всё смешалось и ушло куда-то в фон. Существовал только он. И этот взгляд, который я чувствовала каждой клеточкой кожи.

— Надеюсь, мощность двигателя компенсирует недостаток моего присутствия на первом заезде, — произнес он ровным тоном, все так же непринужденно прислонившись к Бентли. Его голос был гладким, как полированная сталь, но в нем не было ни капли искренности. Только холодная, отточенная формальность.

Я перевела дух, чувствуя, как хаос внутри меня начинает закипать. Дикая радость от его внезапного появления смешалась с горькой обидой и внезапной, острой злостью. Его слова прозвучали как последняя капля.

— Компенсирует? — мой голос дрогнул, но не от слабости, а от сдерживаемой ярости. Я сделала шаг вперед, и солнце опалило мою кожу. — Ты серьезно думаешь  о мощности? О лошадиных силах и цвете кузова?

Он медленно выпрямился, скрещенные руки опустились вдоль тела. Маска безразличия на его лице дрогнула, в глазах мелькнуло настороженное.

—Льдинка, — произнес  он предупредительно, низким голосом.

— Нет, Энтони! — я выпалила, и мой голос наконец сорвался, громкий и резкий в звенящей тишине поместья. — Ты исчезаешь на недели! Ты не звонишь! Ты не пишешь! Ты оставляешь меня одну в этом... этом идеальном склепе! А потом просто появляешься с очередным дорогим подарком, как будто это может заменить тебя самого! Как будто я какая-то... содержанка, которую нужно время от времени задаривать, чтобы она не скулила!

Я задыхалась, в глазах стояли предательские слезы, но я с яростью смахнула их тыльной стороной ладони.

— Я ношу твоего ребенка! — крикнула я, и мой голос сорвался на визг. — Нашего ребенка! Ты даже не спросил, как я! Как у нас дела! Первое, что ты сказал — о мощности двигателя!

Он стоял неподвижно, как изваяние. Его лицо стало каменным, непроницаемым, но я увидела, как сжались его кулаки. Мускулы на его челюсти напряглись.

— Ты не представляешь, что происходит, — сквозь зубы произнес он. Его голос был тихим, но в нем зазвучала опасная сталь. — У меня нет возможности...

— Нет возможности позвонить? — перебила я с горьким, истеричным смехом. — Нет возможности прислать одну-единственную смс? «Все в порядке?» Это слишком многословно? Слишком откровенно? Слишком человечно для великого Дона Скалли?

— Хватит, — его голос пророкотал, низкий и угрожающий. Он сделал шаг ко мне, и его тень накрыла меня. — Каждая моя слабость, каждая привязанность — это мишень. Это риск для тебя. Для него.

— О, я прекрасно понимаю! — я не отступила, подняв подбородок. — Я понимаю, что ты предпочитаешь прятаться за эту стену молчания и контроля! Может, это не только ради моей безопасности, а? Может, тебе просто так проще? Не нужно быть рядом. Не нужно чувствовать. Не нужно быть настоящим!

Я увидела, как вспыхнуло в его глазах — чистая, неконтролируемая ярость. Он резко схватил меня за руку выше локтя. Его пальцы впились в кожу почти до боли.

— Ты хочешь настоящего? — он прошипел, наклонившись так близко, что я почувствовала его дыхание на своем лице. — Настоящее — это кровь и боль. Настоящее — это необходимость принимать решения, от которых зависят жизни. Решения, которые преследуют тебя по ночам. Это ты хочешь видеть? Это тебе нужно?

Мое сердце бешено колотилось, но я не отводила взгляд, пойманная в ловушку его ярости.

— Мне нужно, чтобы ты был здесь! — выдохнула я, и голос мой снова стал тихим, надтреснутым. — Мне нужно, чтобы ты перестал быть Доном Скалли хотя бы на пять минут и стал просто Энтони.

Он смотрел на меня, его грудь тяжело вздымалась. Гнев в его глазах пошел на убыль, сменившись сложным — усталостью, болью, безысходностью. Его пальцы разжали мою руку, но он не отступил.

Между нами повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием и далеким гулом города. Два роскошных автомобиля, два символа его мира, молчаливо свидетельствовали о нашей ссоре.

— Ты даже не понимаешь, как мне больно, — выдохнула я, и голос мой сорвался на шепот, липкий и влажный от слез, которые я больше не могла сдерживать. Они текли по щекам горячими, солеными ручейками, оставляя на коже ощущение ожога. — Да, ты уехал, чтобы не трепать мне нервы, потому что я беременна. Это так удобно, так благородно звучит. Но разве недели молчания до этого было недостаточно? Разве ты не скучал?

Я смотрела на него, впиваясь взглядом в его каменное, непроницаемое лицо, пытаясь найти в нем хоть щель, хоть трещинку, ведущую к тому человеку, которого я знала.

— Разве я тебе не нужна? — прошептала я, и в этом вопросе прозвучала вся моя незащищенность, весь страх быть просто очередным его активом, обузой, которую нужно содержать в идеальных условиях, но не любить. — Хотя бы чуть-чуть? Не как мать твоего ребенка. Не как жену Дона. А просто как меня. Как Льдинку, которую ты когда-то не отпустил.

Мое тело слегка дрожало, и я обхватила себя руками, пытаясь сдержать эту дрожь, но это было бесполезно. Холод проникал внутрь, сквозь кожу, сквозь мышцы, прямо в кости, несмотря на палящее солнце.

Я ждала. Ждала, что он скажет хоть что-то. Опровергнет. Обнимет. Снова разозлится. Любое проявление чувства было бы лучше этой ледяной тишины.

Но он просто стоял. И в его молчании я услышала самый страшный ответ.

— Ладно, — я кивнула, и губы сами собой растянулись в странной, деревянной улыбке, которая не дотягивалась до глаз. — Я поняла. Машина и правда классная, спасибо.

Мои слова повисли в воздухе пустой, вежливой формальностью. Я развернулась, оставив его стоять.

Я не побежала. Не стала хлопать дверью. Мои босые ноги понесли меня по раскаленному асфальту к дому мерно и твердо, будто отбивая такт окончательно отстуканному предложению. Каждый шаг отдавался глухим эхом где-то в пустоте под грудной клеткой.

Я прошла мимо Шона и Лиама, не видя их лиц, не слыша их. Прохлада мраморного холла обожгла кожу, но внутри оставалась та же жгучая, беззвучная пустота.

Я поднялась по лестнице, держась за перила, чтобы не дрогнули колени. В спальне я прикрыла за собой дверь беззвучным, точным движением. И только тогда, оказавшись в полной тишине, позволила себе обхватить свой еще почти плоский живот ладонями, чувствуя под ними тихую, упрямую симфонию жизни — единственный ответ, который у меня теперь оставался.

Я медленно, почти невесомо, стянула с себя комбинезон. Ткань бесшумно соскользила на прохладный паркет. Я подошла к зеркалу.

Повернулась боком. Вглядывалась сначала рассеянно, потом — пристально, затаив дыхание. И увидела.

Небольшая, но уже уверенная выпуклость ниже пупка. Ещё не округлившийся живот, но уже и не плоский — плавный, нежный изгиб, меняющий силуэт. Три месяца. Всего  три — а он уже здесь. Не просто часть меня, а мы.

Я коснулась ладонью этого места. Кожа натянута, упруга, тепла. Под пальцами — тихая, непоколебимая реальность, затмевающая всю боль, всю невысказанность, всю показную роскошь.

В отражении поймала свой взгляд. Усталый, ещё блестящий от недавних слёз, но в самой глубине —  с твёрдостью. Никакие «Астоны», никакое ледяное молчание, никакие стены не могли отнять это. Это было моё. Наше. Самое настоящее.

Дверь скрипнула. В зеркале — его отражение. Энтони стоит, смотрит на мой живот. Я сделала вид, что не вижу.

— Что надо, мудак? — бросила я в пространство, не оборачиваясь.

Он вошел. Шаги тихие, но я чувствовала их спиной. Его руки попытались обхватить меня.

— Отвали, я сказала! — рявкнула я, отбиваясь локтями.

Но он лишь фыркнул — коротко, почти неслышно.

— Тише, Льдинка. Разбудишь соседей, — его голос был низким, с легкой, почти издевательской усмешкой. — Ты видимо голодная, пора заткнуть твой рот.

Прежде чем я успела выругаться в ответ, он легко подхватил меня на руки. Я завизжала, затрепыхалась, брыкаясь и пытаясь царапаться.

— А ну отпусти, конченый!  Ненавижу! Я тебе одежду всю порву!

— Попробуй, — парировал он, не сбавляя хода и крепче прижимая меня к себе. — Придется тебе потом новую покупать.

Он внес меня в свою спальню — царство полумрака и холодного порядка — и бросил на широкую кровать. Я тут же попыталась откатиться, но он оказался быстрее. Одним движением задвинул блэкаут шторы, окончательно похоронив нас в кромешной тьме.

— Сиди смирно, — прорычал он, но в его голосе не было злости. Скорее... усталое терпение.

Я замерла, вся на взводе, ожидая чего угодно — новой вспышки гнева, ледяного молчания. Но вместо этого его руки коснулись меня снова. Не для удержания. Ладони легли на мой живот — большие, шершавые, на удивление осторожные. Просто лежали, чувствуя под собой едва заметную выпуклость.

Потом его пальцы поползли выше. Медленно, почти нерешительно. Обрисовали линию ребер, скользнули по бокам, задержались на бедрах. Каждое прикосновение было обжигающе медленным, изучающим.

Он не говорил ни слова. Просто водил руками по моей коже в полной темноте, и от этого простого, молчаливого ритуала во мне что-то переворачивалось. Вся злость, все «мудаки» и «отвали» медленно таяли, оставляя после себя лишь странную, колющую нежность и ком в горле.

Он перевернул нас с тихой  и вот я уже оказалась сверху, оседлав его бедра. Мои руки уперлись в его грудь — то ли чтобы оттолкнуться, то ли чтобы просто найти опору в этом внезапном перемещении.

— Энтони, что ты... — начала я, но голос сорвался.

— Тихо, — его голос в темноте был низким и густым, как бархат. — Просто побудь.

Его большие ладони легли на мою спину, на лопатки, прижимая меня к себе чуть сильнее, но не вызывая протеста. Просто держа. Он не пытался ничего больше. Его руки медленно, почти лениво скользили по моей спине, ощупывая каждый позвонок, каждую напряженную мышцу, разглаживая их теплом своих ладоней. Потом его пальцы запутались в моих волосах у затылка, осторожно распутывая узлы.

И тогда он поцеловал меня в макушку. Не страстно, не требовательно. А так как целуют спящего ребенка. Тихо, надолго задерживая губы в волосах, словно вдыхая мой запах.

Я замерла, вся моя злость, все готовые сорваться с языка маты растворились в этом простом жесте. Что с ним? Это был не тот Энтони. Это был кто-то другой.

Я не могла пошевелиться, не хотела. Просто опустила голову ему на грудь, слушая, как под щекой бьется его сердце — ровно, гулко, настойчиво. И в этой темноте, под его молчаливыми ласками, рушилась последняя стена. Оставалась только тишина и два человека, которые слишком долго пытались быть кем-то другим.

Он дышал ровно, мы лежали в темноте. Его руки продолжали гладить меня. И он начал.

— Я умирал, — повторил он, и голос его был низким, разбитым, лишенным всего привычного металла и власти. — Каждый раз.

Он сделал глубокий, неровный вдох, и его грудная клетка вздыбилась под моей щекой.

— Когда ты упала в обморок после нашей ссоры... Я видел, как ты побледнела. Как стекленеют твои глаза. Как ты оседаешь на кровать, и голова твоя запрокидывается... а я не могу поймать, не могу удержать. В глазах у меня почернело, Льдинка. Сердце встало. Просто... остановилось. В тот миг я умер. Потому что это я довел. Это мой гнев, моя ярость, моя стена сделали это с тобой.

Его пальцы впились в мою кожу, но не больно, а с отчаянной, почти мольбой силой, будто я была единственной точкой опоры в рушащемся мире.

— А потом врач. Его спокойный, мерный голос... «Это стресс. Для её положения и состояния подобные волнения крайне нежелательны. Крайне опасны». И я снова умер. Потому что понял. Понял, что самый большой риск для тебя — это я. Моё присутствие. Мои войны.

Он замолчал, и в тишине я слышала, как сжались его челюсти, как скрипнули зубы.

— Поэтому я уехал. Не из-за гнева. Не из-за обиды. Я сбежал. Потому что думал, что расстояние... что стены... что молчание смогут защитить тебя. От меня. — Он горько, коротко фыркнул, и звук этот был похож на предсмертный хрип. — А сам в это время просто сдыхал. Каждый день. Каждый час. В том болоте одиночества и решений, которое я сам и создал. Я не жил там, Льдинка. Я разлагался заживо. Потому что без тебя — я не дышу. Я не существую. Я просто труп, который по инерции отдаёт приказы и ведёт войны.

Его рука медленно, почти с благоговением поднялась к моим волосам, запуталась в них. Его голос сорвался, превратился в хриплый, надорванный шепот. Каждое слово будто выдиралось из него клещами, обжигая губы.

— Ты нужна. — Он вжал ладонь мне в спину, прижимая так плотно, что наши сердца, казалось, бились в унисон сквозь кожу и кости. — Ты, чёрт твою мать, нужна мне.

Он тряхнул головой, будто от мухи, и я почувствовала, как напряглись его мышцы.

— Ты нужна мне так сильно, что аж больно. Здесь. — Он схватил мою руку и с силой, граничащей с болью, прижал ее к своей груди, к тому месту, где под ребрами бешено колотилось его сердце. — Понимаешь? Физически, до тошноты, до тумана в глазах. Каждый раз, когда я пытаюсь оттолкнуть эту мысль, она вгоняет в меня раскаленное шило.

Он задохнулся, его дыхание стало прерывистым, сдавленным.

— Пожалуйста... — это слово прозвучало не как мольба, а как последний выдох тонущего человека. — Прими мою эту гребаную холодность... как... я не знаю...

Он зарычал от бессилия, от невозможности подобрать слова. Его пальцы сжали мою ладонь.

— Прими все это... просто... я не знаю... как стену. Как броню. Как мой долбаный идиотский способ... не сойти с ума от того, что самое ценное, что у меня есть, я могу уничтожить одним неверным взглядом. Одним лишним словом. Одним своим проклятым присутствием!

Последнее слово он выкрикнул, и оно прозвучало как выстрел в тишине комнаты. Он снова замолчал, тяжело дыша, его тело вздрагивало подо мной.

— Блять... — это ругательство сорвалось с его губ тихо, сдавленно, как последнее признание собственного поражения. — Я не умею иначе. Я пытался. Клянусь, я пытался быть тем, кого ты заслуживаешь. Но все, что у меня есть — это эта гребанная холодность. Это все, что я могу тебе дать. И это так ничтожно по сравнению с тем... что ты даешь мне.

Он обхватил меня обеими руками, прижал к себе и уткнулся лицом в мое плечо. Его плечи напряглись, но не затряслись. Он не плакал. Он просто замер, будто вкопанный, в котором бушевала буря, не находящая выхода.

— Энтони, я давно все это уже принимаю, но порою так больно, — выдохнула я, и голос сорвался, выдав ту самую трещину, что прошла через всё моё существо.

— Я знаю. — Это был не голос, а стон, рвущийся из самой глубины.

Его руки, грубые и знакомые, дрогнули. Он не стал оправдываться. Вместо этого он обхватил моё лицо, прижался горячим лбом к моему, и его дыхание, сдавленное и прерывистое, стало моим.

— Прости, — прошептал он, и это слово было похоже на кровоточащую рану. — Прости меня за каждую секунду этой боли.

И тогда его губы нашли мои. Но это был не поцелуй. Это было падение. Отчаянное, голодное, бездонное. В нём была вся горечь наших разлук, вся ярость наших ссор, вся невысказанная тоска, что разъедала его изнутри.

Он оторвался, чтобы задышать, и его речь полилась, бессвязная и обречённая, как предсмертная исповедь.

— Я ублюдок. Я мудак, который ломает единственное светлое, что имел. Мне так нужна ты, что кости ноют от этой пустоты, когда тебя нет. Каждый вдох без тебя — это как ржавый гвоздь в легких. Каждый день — как ходить с открытой раной, в которую сыпят соль. Это в тысячу раз больнее, чем любая пуля... потому что пуля убивает быстро, а это... это медленное умирание. С каждым часом без тебя я всё ближе к краю. Я сойду с ума. Я уже схожу. Но умоляю... — его голос сорвался в беззвучный крик, а пальцы впились в мои волосы, не причиняя боли, но и не отпуская, — Не уходи. Прими это. Прими меня. Больного. Сломленного. Обезумевшего от страха потерять тебя. Я не знаю, как быть другим. Я могу только... быть твоим. До самого конца. Даже если этот конец — я сам.

Я обняла его, позволив своим пальцам вцепиться в напряженные мышцы его спины, чувствуя под ладонями шрамы и живую, трепетную плоть. Он не сопротивлялся, а лишь издал глухой стон, когда мои ладони прижались к его лопаткам. И тогда он перевернул нас.

Он лег на меня, но не давил весом, приняв его на собственные локти. Его бедра расположились между моих ног, и я почувствовала жар его кожи сквозь тонкую ткань, его напряженную готовность. Он прижал меня к себе, вжав в матрас, не оставляя ни миллиметра для побега, но в этом не было агрессии — была лишь всепоглощающая, отчаянная потребность в близости. Его лицо утонуло в изгибе моей шеи, и он дышал — часто, прерывисто, горячими влажными вздохами, которые обжигали кожу.

— Мне так больно ещё никогда не было, Льдинка, — его голос был низким, сорванным шепотом прямо в мою кожу. Каждое слово отдавалось вибрацией в самых глубоких частях меня. — Ты что-то сделала со мной. Что-то такое... я не знаю! — Он бессильно тряхнул головой, и его губы скользнули по ключице. — Я просто уже не могу этого выносить. Во мне всё сломалось. А с тобой... мне так хорошо, что аж страшно.

Его губы снова нашли мою шею. Это не были нежные поцелуи. Это было меткое, жадное прикосновение голодного человека — влажное, горячее, полное немого вопроса. Он покрывал мою кожу этими знаками, будто пытался впитать меня через поры, запечатлеть себя на мне.

— Ты просто сделала меня каким-то не тем, — прошептал он, и в его голосе прозвучало почти недоумение, растерянность сильного зверя, попавшего в невидимые сети. — Что ты сделала со мной? Кто я теперь?

Я запрокинула голову, обнажая ему еще больше кожи, и мои пальцы впились в его волосы.

— Я научила тебя жить, — выдохнула я, и мой собственный голос показался мне чужим, хриплым от нахлынувшей нежности. — И стала твоим наркотиком.

Он замер на мгновение, будто осмысливая, а затем прошептал прямо в мою кожу, с обреченной покорностью:

— Да. Ты моя зависимость, Льдинка. Самая сильная и самая сладкая. Я пропал.

Его рука, до этого сжимавшая мою талию, скользнула вниз. Большая, шершавая ладонь накрыла меня поверх трусиков, и даже через ткань прикосновение было обжигающе точным. Он не спешил, лаская мой клитор через тонкий барьер упругими, уверенными круговыми движениями, которые заставляли всё мое тело сжаться в тугой лук. Я невольно выгнулась, глухо вскрикнув, и почувствовала, как в ответ его зубы легонько, почти по-звериному прикусили нежную кожу на шее — не больно, но властно, отмечая свою территорию.

— Что ты ещё со мной сделала? — его вопрос прозвучал уже как риторический стон, полный осознания и принятия. Он уже знал ответ.

Я повернула голову, чтобы наши губы почти соприкоснулись, и прошептала в его дыхание:

— Научила что-то чувствовать. Вернула тебя к жизни. Заставила снова болеть и снова радоваться.