37. Симфония

На следующий день я сидела на кухне, механически выедая ложкой нежную зеленую мякоть киви. Вкус был свежий, кисло-сладкий, но я почти не чувствовала его. Вторая рука автоматически листала ленту Инстаграма. Яркие картинки чужой, такой же нереальной жизни мелькали перед глазами, не оставляя ни малейшего следа в сознании. Это был просто фон, белый шум, призванный заглушить внутренний гул.

Мысли, как заезженная пластинка, возвращались к одному и тому же. К Энтони. К его вчерашнему появлению — внезапному, молчаливому, леденящему. К его словам, брошенным в тишину гостиной, словно оброненный осколок стекла: «Я уеду ещё на неделю». К его взгляду, который ощущался на коже до сих пор, будто прикосновение холодного металла.

И конечно, к ребенку. К тому маленькому тайному миру внутри меня, который с каждой неделей становился все реальнее. Единственной нитью, связывающей меня с человеком, который, казалось, превратился в ледяную статую.

Сегодня был день очередного приема. Плановый осмотр. Я должна была снова увидеть его. Или ее. Услышать тот самый стук, который за последние недели стал для меня и утешением, и самым горьким напоминанием. Напоминанием о том, что это «мы» существовало только в моем теле.

Внезапно телефон задрожал в руке, вырвав меня из тягучего потока размышлений. На экране загорелось знакомое имя доктора и название клиники.

«Напоминание: запись на прием через 2 часа. Ждем Вас».

Сердце екнуло, но на этот раз не от страха, а от привычной, почти ритуальной тяжести. Я отложила недоеденное киви. Аппетит пропал окончательно. Встала, подошла к раковине и ополоснула руки, глядя в окно на ослепительное солнце. Мир не останавливался из-за моих внутренних бурь.

Через полчаса я была готова. Свободное платье, скрывающее уже заметный для меня небольшой животик, сандалии, никакого макияжа. Солнечные очки, чтобы спрятать глаза. Я позвонила Шону, чтобы он подал машину. Голос прозвучал ровно, почти бесстрастно. Я научилась этому — надевать маску спокойствия, как доспехи.

Машина бесшумно скользила по идеальным дорогам. Я смотрела на проплывающие за стеклом ухоженные поместья, и в горле снова вставал ком. Вся эта роскошь, все это спокойствие казались гигантской красивой клеткой.

Клиника была такой же, как и все здесь — безупречной, стерильной, тихой. Воздух пахло антисептиком и дорогими духами. Меня проводили в знакомый кабинет. Прохладный гель на коже, мягкий датчик, скользящий по уже округлившемуся животику...

И вот оно. На экране монитора возникло изображение. Уже более четкое, более оформленное, чем в первый раз. Можно было разглядеть больше. Врач что-то говорила спокойным, профессиональным голосом, показывая на экран:

—Все развивается хорошо, вот видите, как активно..

И тогда я снова услышала его. Быстрый, частый, стучащий, как копытца взволнованного жеребенка, стук.

Гул-гул-гул-гул.

Такая знакомая теперь симфония. Она была громче всех моих мыслей, громче тишины Энтони, громче всего на свете.

В глазах, как всегда в этот момент, выступили предательские слезы. Я сглотнула, стараясь дышать ровно. Это было наше живое существо. Наше. Даже если он от этого слова отрекался. Его упрямое, яростное сердцебиение было самым честным признанием.

«Ради тебя, — подумала я, глядя на более четкий силуэт на экране. — Ради этого стука. Я все вынесу».

Мне распечатали новый снимок. Я сунула его в сумку.

Обратная дорога казалась уже не такой унылой. Я прижимала сумку к себе, чувствуя внутри тот самый стук, который теперь был моим постоянным спутником. Он был моей тайной, моей силой и моей болью одновременно. Потому что я ехала домой, где царила тишина. И единственный человек, с кем я должна была делить эту симфонию на двоих уехал.

Наконец-то меня привезли домой. Машина бесшумно отъехала, оставив меня одну на ослепительно солнечном тротуаре. Я стояла и смотрела на наш газон. Идеально постриженный, сочно-зеленый, каждый травинка к травинке. Безупречный, как картинка из журнала о жизни богатых и знаменитых. И меня это бесило с новой, яростной силой.

Как он смел? Как все это вокруг смело так безупречно выглядеть, когда у меня внутри все разорвано в клочья, когда весь мой мир — это сплошная трещина, идущая от самого сердца? Эта показная, купленная за большие деньги гармония была плевком в мою боль. Фальшивым, нарядным фасадом, скрывающим гнилую пустоту.

Я с силой толкнула тяжелую дверь и зашла в особняк. Прохладный, кондиционированный воздух обжег разгоряченную кожу. Я остановилась в холле, позволив глазам привыкнуть к полумраку, и глубоко, с надрывом вздохнула. Этот вздох прозвучал оглушительно громко в гробовой тишине.

Живот предательственно заурчал, напоминая, что киви с утра — это не обед. Механическая потребность. Тело требовало топлива, даже если душа хотела только одного — забыться.

Я побрела на кухню, мои шаги глухо отдавались в мраморных пустотах. Открыла огромный холодильник, и его слепящий свет озарил полки, заставленные деликатесами, которые никто не ел. Все было слишком красиво, чтобы это разрушать своими зубами.

Мои пальцы сами нашли кусок сыра, ломоть грубого хлеба и несколько ягод, оставшихся с утра. Я набросала все это на тарелку, даже не глядя, и поставила на массивную столешницу. Еда не вызывала ни малейшего интереса. Это был просто ритуал. Еще один пункт в расписании дня

Виолетта, которая пытается жить.

Я села на высокий барный стул и откусила кусок хлеба. Он был безвкусным, как картон. Я жевала, глядя в огромное окно на тот самый, ненавистный газон. И чувствовала, как по щеке скатывается одна-единственная, никем не видимая предательская слеза. Она упала прямо на тарелку, впиталась в хлеб.

Я продолжила есть. Соленая.

Мой телефон зазвенел, разрывая тягучую, давящую тишину особняка. Я вздрогнула, оторвавшись от созерцания узора на столешнице. Не глядя на экран, машинально поднесла трубку к уху.

— Алло? — мой голос прозвучал глухо и немного сипло.

— Виолетта, — в трубке прозвенел яркий, солнечный голос, такой несовместимый с моим нынешним состоянием. Это была Алессия. — Привет! Что ты такая сонная? А поехали погуляем. Может, в парк или куда-то. Сидеть дома в такой день — просто преступление, — проговорила она, и в ее интонации было столько беззаботного веселья, что моей тоске стало почти физически неловко.

Ее энергия ударила в меня, как порция свежего воздуха в душной комнате. Сопротивляться было бесполезно, да и не хотелось. Это был шанс вырваться. Вырваться из этого идеального, давящего склепа.

— Да... — выдохнула я, и в моем собственном голосе впервые за день послышались живые нотки. — Да, поехали. Я буду готова через минут десять и подъеду к вам.

— Отлично. Буду ждать! — щебетала Алессия, и я мысленно уже представляла, как она прыгает у себя в холле от нетерпения.

Мы положили трубки. Я посмотрела на свою недоеденную, жалкую еду. Внезапно она показалась мне просто кучкой крошек. Я быстро убрала тарелку, смахнула крошки в раковину. Движения стали резче, быстрее, в них появилась цель.

Я почти бегом поднялась в спальню. Жара напомнила о себе липким теплом, и мысль о любой одежде с длинными рукавами казалась нелепой. Я на ходу скинула с себя платье и, не долго думая, натянула легкое хлопковое платье-сарафан без рукавов. Его ткань была прохладной и приятной на коже. Смахнула кистью румянца бледные щеки, провела пальцами по волосам. В зеркале на меня смотрела все та же уставшая девушка, но в глазах уже появилась искорка. Искра чего-то, кроме боли.

Через десять минут я уже выходила из дома. Знойный воздух ударил в лицо, но теперь он не был таким удушающим. В груди что-то ёкнуло — смесь страха перед выходом в мир и предвкушения.

Я нашла Лиама у гаража. Он что-то проверял в машине.

— Лиам, — позвала я. — Отвези меня, пожалуйста, к особняку Манфреди.

— Я теперь ещё и таксист, — кивнул он без лишних вопросов, открывая передо мной дверь темного, непроницаемого внедорожника с кондиционером.

Я забралась на прохладное кожаное заднее сиденье, и когда машина тронулась, я в последний раз взглянула на идеальный газон, на безупречный фасад. На этот раз он не вызывал у меня такого острого раздражения. Было странное чувство, будто я сбегаю. Ненадолго, но все же.

Через минут тридцать плавное движение машины прекратилось. Лиам заехал на залитую солнцем территорию особняка Манфреди, где царила совсем иная, более живая атмосфера. Я вышла из прохладного салона в теплый воздух, и почти сразу же из распахнутой двери дома выбежала Алессия.

Она была одета в короткие денимовые шорты и яркий желтый топик, а ее темные волосы были небрежно собраны в пучок на макушке, отчего она сама казалась собой же, только слегка помятой и очень живой.

— Пошли, пошли, быстрее, — захлебываясь от смеха, она схватила меня за руку и потянула к своей машине. — А то Кармела сейчас опять заставит меня сидеть с Нико, а его, кажется, что-то пронесло, и он сегодня просто реактивный! — она скривила гримаску, но в ее глазах читалась искренняя, хоть и немного уставшая, нежность к своему маленькому брату.

Я невольно улыбнулась ее энергии и позволила себя тащить.

— Детей не любишь? — приподняла я бровь, подыгрывая ее настроению.

— Люблю, конечно, — фыркнула она. — Но когда они такие маленькие, крикливые и от них пахнет то молоком, то совсем наоборот... Фу! — она комично поморщила нос, и мы обе рассмеялись.

Мы подошли к ее машине — черному, блестящему «Мерседесу», у которого уже стоял наготове ее неизменный телохранитель. Мы запрыгнули на заднее сиденье, и Алессия тут же, запинаясь от волнения, выпалила водителю:

— В Центральный парк. Быстрее!

Дорога заняла минут двадцать, а может, и чуть дольше — время в ее обществе текло незаметно под трескотню о всякой ерунде, под ее смех и мои редкие, но настоящие улыбки.

Мы вышли из машины на оживленную улицу у входа в парк. Воздух гудел от городского шума, смеха людей и музыки уличных исполнителей. Телохранитель вышел следом и занял позицию в отдалении, стараясь быть незаметным, но оставаясь настороженным.

— Лимонада. Обязательно,— сказала Алессия, снова хватая меня за руку и направляясь к небольшому киоску с яркой вывеской.

Мы подошли к прилавку. Она, недолго думая, ткнула пальцем в меню:

— Мне арбузный, со льдом, побольше льда.

Я скользнула взглядом по списку и кивнула продавцу:

— А мне классический кислый, с лаймом и мятой. И со льдом.

Через пару минут нам вручили два высоких стакана, запотевших от конденсата, с разноцветными трубочками. Я сделала первый глоток. Кисло-сладкая, освежающая прохлада с ярким вкусом лайма и холодящим послевкусием мяты мгновенно распространилась по горлу. Это было именно то, что нужно в такую жару. Алессия с удовольствием причмокивала свой сладкий розовый напиток.

С этими стаканами в руках, под аккомпанемент городской суеты и под неусыпным, но ненавязчивым взглядом охраны, мы наконец-то шагнули в тенистые аллеи парка. Моя тоска ненадолго отступила, уступив место простому, легкому моменту.

— Как ты, Виолетта? — проговорила Алессия с искренним интересом, делая глоток арбузного лимонада. Сладость напитка контрастировала с горечью моего ответа.

— Ну, Энтони уехал уже на вторую неделю, — проговорила я сухо, глядя куда-то вдаль, на играющих детей. — Мы поругались недавно. Сильно. Я потеряла сознание.

Стакан в моей руке запотел, капли влаги стекали на пальцы, но я почти не чувствовала холода.

— О, господи... — пробормотала Алессия, остановившись и повернувшись ко мне всем телом. Ее глаза округлились от шока и сочувствия. — Это просто... если честно, пиздец. Я не знаю, откуда у тебя столько сил терпеть его холодность. Будь у меня так, я бы, наверное, с ума сошла. Я бы и дня не смогла прожить с таким ледяным человеком. А ты ещё и беременна от него... — ее голос дрогнул.

Я поджала губы, сжав стакан так, что пластик чуть не хрустнул, и сделала еще один глоток. Кислота щипнула язык, заставив на мгновение проснуться.

Алессия покачала головой, и ее взгляд стал не просто сочувствующим, а полным настоящего, неподдельного уважения.

— Знаешь что? Это означает только одно — что ты сильная, Виолетта. Невероятно сильная. — Она сказала это с такой убежденностью, что я невольно подняла на нее глаза. — Вся эта жесть, всё это дерьмо... оно просто не может тебя сломать. Понимаешь? Ты пережила похищение. Ты пережила тот взрыв и сама вытащила его, будучи уже беременной. И сейчас ты продолжаешь держаться, снова будучи беременной. — Она выдохнула, впечатленная. — Да твоей силе позавидует любой мафиози в этом городе. Любой из этих надутых, воображающих себя крутыми мудаков. Они ломаются от куда меньшего, но ты. Ты держишься.

Она замолчала, давая мне переварить ее слова. Ее взгляд был теплым и твердым, словно она видела во мне не жертву обстоятельств, а воина, которого я сама в себе отказывалась признавать.

Я молча смотрела на нее, чувствуя, как ее слова, словно теплые камни, ложатся на дно моей ледяной пустоты. Они не заполняли ее целиком, но давали точку опоры. Маленькую, но такую нужную.

— Иногда мне кажется, что это не сила, — тихо выдохнула я, наконец найдя в себе голос. — А самая настоящая глупость.

— Нет, — тут же парировала Алессия, снова беря меня за руку. Ее ладонь была теплой и липкой от стакана. — Это и есть любовь. Самая настоящая. Та, которая не сдается. И за это тебе нужно ставить памятник, а не читать нотации.

Она улыбнулась мне, и в этой улыбке было столько веры, что я невольно улыбнулась в ответ. Слабенько, еле заметно. Но это была не маска. Это было начало чего-то настоящего.

— Ты узнала, кого-то тебе нашел в мужья Лючио? — спросила я, пытаясь перевести тему с моих проблем на что-то другое.

Алессия глубоко вздохнула, и ее беззаботное выражение лица сменилось легкой досадой. Она потянула трубочку, прежде чем ответить.

— Папа? — она фыркнула, качая головой. — Нет, он мне еще ничего не говорил. Меня это бесит до чертиков. Я уже тысячу раз спрашивала, а в ответ слышу только одно: «Алессия, узнаешь, когда надо будет». Как будто речь идет о новой сумочке, а не о моей всей оставшейся жизни!

Она с силой помешала соломинкой лед в своем стакане, и кубики громко застучали о стенки.

— А Лючио что-то говорил об Энтони? — осторожно спросила я, снова возвращаясь к своему больному вопросу. — Ну или, может, ты его видела? Он приезжал к вам?

Алессия покачала головой, и ее лицо стало серьезным.

— Нет, Виолетта, не видела. Честно. И папа... он тоже молчит, как партизан. Я пыталась к нему подкатывать, спрашивала, что там у Скалли, но он только хмурится и говорит, чтобы я не лезла не в свое дело. — Она раздраженно взмахнула рукой. — Меня эти мужчины бесят! Все до одного! Ведут себя так, будто они вершители судеб, а мы, женщины, просто глупые куклы, которых нужно ставить на полку, пока они решают свои важные дела!

В ее голосе звучала искренняя обида, и я невольно кивнула, понимая ее как никто другой. Мы шли дальше по аллее, и на какое-то время воцарилось молчание, каждую из нас поглотили свои мысли о загадочных и невыносимых мужчинах в нашей жизни.

— Я не хочу быть трофейной женой, — вдруг заявила Алессия, решительно ломая соломинку о край стакана. — Я не буду сидеть дома и ждать, пока «супруг» соизволит уделить мне внимание. Я хочу заниматься чем-то своим. Может, открыть свой салон красоты. Или модный бутик. И быть там главной. Чтобы все называли меня «босс». Мой будущий муж не будет управлять мной. Я не поддамся, — выпалила она одним дыханием, и в ее глазах горел огонь непокорности.

— Я бы тоже не хотела быть трофейной женой, — тихо, но твердо подтвердила я. — Но иногда... иногда кажется, что они сами решают, кем нам быть.

Алессия фыркнула, но не стала спорить. Вместо этого она перевела взгляд на мой еще почти плоский живот.

— Кстати, у вас когда та свадьба-то? — полюбопытствовала она, снова оживляясь. — Я должна быть твоей подружкой невесты! Это же обязательно.

Я горько улыбнулась и пожала плечами, невольно касаясь ладонью живота.

— Думаю, как рожу. Или может, чуть раньше... — вздохнула я. — Главное, чтобы живот сильно большим еще не был. А то платье не подберешь. Сейчас третий месяц, еще почти ничего не видно, но... — я провела рукой по едва заметной, гладкой выпуклости под тканью платья, — Уже чуть-чуть что-то есть. Ощущается.

Алессия внимательно посмотрела, прищурившись, как будто пыталась разглядеть этот секрет.

— Ничего не видно! — объявила она через секунду. — Так что если поторопиться, то все получится. Ты должна выбрать самое красивое платье на свете! И заткнуть за пояс всех этих снобок из высшего общества!

Ее энтузиазм был заразителен. На мгновение я позволила себе помечтать. О платье. О церемонии. О его глазах, устремленных на меня. Но реальность тут же накрыла холодной волной.

— Сначала ему нужно вернуться, — прошептала я, и мои пальцы снова сжали холодный стакан. — А потом посмотрим.

Мы гуляли по парку до самого вечера, пока тени не стали длинными и золотистыми. Прошли мимо озера, покормили уток остатками булки, купленной по дороге, и даже, как две глупые туристки, фоткались у каждого мало-мальски интересного места, корча рожицы и заливаясь смехом. Наелись сладкой ваты и жареных орехов до тошноты, и на щеках у нас выступил липкий, сладкий румянец.

От всего этого — от сахара, смеха и простого человеческого общения — моя тоска наконец-то отступила, уступив место легкому, почти детскому головокружению от счастья. И в этом опьяняющем порыве я, смеясь, выпалила:

— А представляешь, если я на нашу свадьбу надену алое платье? Я умру?

Алессия замерла с широко раскрытыми глазами, а затем ахнула и с силой хлопнула меня по плечу.

— Ой, да ты что! Сплюнь, сплюнь сейчас же! — она даже сделала вид, что плюет через плечо, суеверно крестясь. — Чтобы не сглазить! Нельзя так говорить!

Она посмотрела на меня с комичным ужасом, но потом ее лицо расплылось в хитрой, озорной ухмылке.

— Хотя... — она прищурилась, явно представляя эту картину. — В алом... Это было бы чертовски эффектно. Все эти кислые аристократки в своих бледно-розовых и ванильных платьицах просто сгорели бы от зависти. Ты бы затмила всех. Это был бы не просто выход. Это был бы ультимативный троллинг.

Она фыркнула, и мы обе снова рассмеялись, представляя себе шокированные лица гостей.

— Но нет, — вздохнула она с преувеличенной скорбью. — Тебе, наверное, все-таки придется выбрать что-то... традиционное. Белое, кремовое...

— Возможно, — улыбнулась я, но в глубине души мысль об алом платье засела где-то глубоко, как маленькая, запретная, но такая соблазнительная искорка бунта.

Через еще пару часов, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в персиковые и сиреневые тона, мы наконец-то, уставшие и довольные, вернулись к черному «Мерседесу». Ноги приятно ныли от долгой прогулки, а на губах все еще играла легкая улыбка.

Телохранитель открыл нам дверь, и мы, с остатками сладкой ваты в руках и приятной тяжестью в ногах, рухнули на прохладные кожаные сиденья. Машина плавно тронулась. Сначала она отвезла меня. Я вышла у знакомых ворот, помахала на прощание Алессии, тонущей в салоне, и направилась к дому.

Я зашла в особняк. Тишина и прохлада встретили меня уже не как враги, а как старые, немного скучные знакомые. После шумного парка эта тишина даже показалась немного неестественной, но уже не давящей.

С легкой, почти забытой радостью я поднялась по лестнице наверх, в свою спальню. Солнце уже садилось, заливая комнату теплым алым светом. Я скинула сандалии и почувствовала под босыми ногами прохладный паркет. Первым делом подошла к окну, взглянув на сад, купающийся в вечерних сумерках.

Затем, с наслаждением потянувшись, я направилась в гардеробную. С себя я сняла легкое платье, пропахшее солнцем, сладкой ватой и свободой. После всей этой гулянки кожа слегка парила, а волосы были растрепаны ветерком.

Я включила воду в душе, и вскоре ванная наполнилась теплым паром. Стоя под струями воды, я смывала с себя остатки лимонада, крупинки сахара и дневную усталость. Это было ритуалом очищения не только тела, но и души — смыть все тревоги и оставить только легкое послевкусие счастливого дня.