безмолвная любовь

Прошло уже две недели с тех пор, как Глеб оказался в реанимации. Его лицо больше не мелькало в сторис, микрофон в студии пылился, а на джазовом ковре в углу висела куртка, в которой он обычно приходил на сессии. Никто не решался её трогать.Кирилл сидел в полутёмной студии, на экране перед ним была открыта сессия Logic Pro — пустая, как будто стерильная. Он пробовал нажимать клавиши MIDI-контроллера, набивал партию барабанов, пытался что-то выжать — но всё звучало фальшиво. Не по нотам — по настроению. Мёртво.Он стукнул по столу кулаком.— Да сколько можно, блядь...Дверь открылась — зашёл Серёга Слэм. В руках — пакет с шавермой и кофе.— Я тебе принёс. Хотя ты опять, по ходу, не ел.Кирилл махнул рукой.— Потом. Не до этого.— Ты и вчера говорил "потом". Кирилл, ну кмон...Кирилл резко повернулся.— А ты хочешь, чтоб я сейчас альбом сделал, а? Глеб в реанимации, с ожогами и обострённой какой-то хернёй с лёгкими, Сюзанна с травмой позвоночника, всё — нахуй— горит, а мы тут сидим, будто ничего не случилось?!Слэм вздохнул и присел на подоконник.— Так... Ты думаешь, мне легче? Думаешь, я не думаю про них круглосуточно? Мы не можем всё остановить. Если мы заглохнем, то всё, пиши пропало. Нам нужен хоть какой-то материал, чтобы потом было куда возвращаться.— Возвращаться? Возвращаться к чему? Глеб был ядром. Всё держалось на нём, даже если он сам этого не понимал. Песни были о нём, атмосфера — от него, даже тишина в студии пахла его нервами. А сейчас — пустота.Серёга замолчал, но в глазах начало закипать. Он резко встал.— Знаешь что? Если ты собираешься сдаться, то так и скажи. Но не вали всё на Глеба. Ты тоже тут не первый день, Кирилл. Да, тяжело. Но мы либо продолжаем, либо вырубаем всё к хуям. Не делай из себя мученика.— А ты не делай вид, будто ты железный, — выплюнул Кирилл. — Тебя тоже ебет эта история с Сюзанной. С тех пор как она появилась, ты вообще не тот.Слэм сжал кулаки. Атмосфера в студии натянулась, как струна, готовая лопнуть.— Я тебя уважаю, но ещё одно слово — и ты сам в реанимации окажешься.Он развернулся и вышел, захлопнув дверь так, что задребезжали мониторы.Кирилл остался один. Он смотрел на пустой трек, на мерцающий курсор. Потом резко закрыл проект, выключил компьютер и лёг прямо на диван в углу. Никаких слов, никаких песен. Только тишина, и в ней — тревожное эхо упущенных нот.

Ночь окутала город как будто специально — туманная, влажная, с редкими машинами и редкими мыслями. Кирилл вышел из такси, шатаясь. В одной руке у него был небрежно сжатый букет белых лилий, во второй — бутылка воды, которую он так и не открыл.Он постоял несколько секунд перед входом в больницу, поправляя воротник куртки и пытаясь совладать с дыханием. В груди всё горело не от алкоголя — от того, что он наконец решился. Или просто сорвался.На посту в приёмном покое сидела медсестра.— К кому? — спросила она строго, окидывая его взглядом.— Сюзанна... Миллер... — пробормотал он. — Мне нужно... ну, на пару минут... Цветы...Он неловко протянул букет, как будто это был пропуск.— Пациентка уже не в палате.Кирилл нахмурился:— Как это?— Перевелась... Ну, точнее, сама перекатилась. В реанимацию. К Глебу.Сердце в груди ударило как-то обидно. Конечно. Конечно, именно туда. Именно к нему. И он даже не удивился.— Я должен туда пройти. Срочно.— Вы не в том состоянии, молодой человек, — отрезала медсестра. — У вас перегар на всю стойку. И вообще — реанимация — это не проходной двор. Возвращайтесь утром. Лучше — с пропуском и трезвый.Он стоял, тяжело дыша. В какой-то момент захотелось бросить этот чёртов букет прямо под ноги и уйти. Но он не стал.Кирилл вытащил телефон, сел на скамейку у входа и, покачиваясь, начал печатать:

Сюзанна, привет.Я не знаю, с чего начать. Наверное, с того, что я должен был сказать тебе это ещё давно — ещё до всей этой жести, до подвала, до пожара, до больниц и ожогов. До Глеба.Но я молчал. Потому что не знал, имею ли право.Ты изменила всё, что я знал про людей. Сначала я думал, ты просто красивая девчонка с сильным характером, которая свалилась к нам как комета. А потом... Потом я начал замечать, как ты смотришь, как молчишь, как держишь за руку того, кто разваливается на части, и сама держишься, будто тебя это не сжигает изнутри. А я видел, что сжигает.Мне было так хуево осознавать, что ты рядом с ним. Не потому что он плохой. А потому что он не замечает, как ты сама тонешь.Сюзанна, я влюбился. Не в образ, не в идею. В тебя. Настоящую. Со всеми твоими страхами, со всеми твоими ночными истериками, с болью в спине, с синяками под глазами и даже с твоим острым языком. Я влюбился, и каждый раз, когда вижу, как ты смотришь на Глеба, мне хочется выть.Я не прошу ничего. Не жду, что ты выберешь меня. Просто... мне нужно было сказать. Хоть раз. Чтобы ты знала.Я сейчас сижу под вашей палатой, держу в руках цветы, как идиот. Хотел зайти. Но меня не пустили. И, может, это и к лучшему. Потому что я бы растерялся, начал нести чушь и просто бы смотрел на тебя, молча.Так вот я пишу. Чтобы ты хотя бы прочитала. Может, завтра, может, через месяц.Не говори Глебу. Он мой друг. И я его уважаю.Но я тебя люблю.И просто... будь счастлива. Пусть хоть с ним, если тебе с ним легче дышать.Он перечитал сообщение, долго смотрел на экран. Потом нажал "отправить".А потом встал, положил лилии на подоконник у окна в холле и медленно ушёл в ночь, в которой всё было не к месту. Особенно он.

Лунный свет пробивается сквозь щели жалюзи и рисует на потолке полосы. В палате тихо. Слышно только дыхание Глеба, хриплое, с едва уловимым посвистом, и лёгкое шуршание простыней, когда Сюзанна медленно садится на кровати.Её мучает жажда — пересохшее горло щекочет, будто наждаком провели. Она тихо встаёт, немного пошатываясь от боли в спине, и берёт с прикроватной тумбочки пластиковую кружку.Подходит к кулеру, наливает воды. Пока пьёт, машинально берёт телефон. Просто полистать. Немного расслабить мозг. Привычное движение — открыть Instagram, полистать Reels.Уведомление."Кирилл Лирик: 01:43 — 1 новое сообщение"Сначала не придаёт значения. Но палец сам нажимает.И как только начинает читать — всё внутри обрывается.Её лицо замирает, дыхание сбивается. Кружка с водой выскальзывает из пальцев и глухо ударяется об пол, расплескавшись на белый кафель.— Чё за хуйня?.. — хрипло, сквозь полусон, подаёт голос Глеб. Он медленно поворачивается на бок. — Ты чё, Сюз?.. Всё норм?Сюзанна стоит посреди палаты, как громом поражённая, со взглядом, прикованным к экрану.— Да... да ничего... Просто уронила кружку, — пытается она отмахнуться, но голос срывается.Глеб медленно приподнимается на локтях, хмурится.— Не ври. У тебя лицо, будто ты призрака увидела.Телефон покажи.— Глеб...— Телефон, Сюзанна. — уже с нажимом. Он поднимается, даже несмотря на кашель. — Ты же знаешь, я не люблю, когда от меня что-то прячут.Она пятится на шаг, прижимая телефон к груди.— Там ничего важного. Просто... глупости.Он резко протягивает руку:— Сюзанна. Телефон. Сейчас же.Она сжимает его до боли. Губы дрожат. И в какой-то момент — ломается. Смотрит в его глаза. И понимает, что не может врать ему прямо в лицо. Не после всего, что было.— Это Кирилл, — выдыхает она. — Он... Он написал мне сообщение. Большое. Очень личное.Глеб молчит. Он будто застыл.— Он признался. Сказал, что любит. Что был рядом. Что всё это время молчал.— А ты? — хрипло.— Я... Я не знаю. Я сама в шоке. Только что узнала.— Дай прочитать.— Глеб, — она делает шаг назад. — Я... не хочу, чтобы ты читал это сейчас. Ты только начал приходить в себя. Это может...— Дай. Прочитать.Она колеблется. А потом, тяжело выдохнув, передаёт ему телефон.Глеб берёт его, откидывается на подушку и, скользя глазами по экрану, начинает читать. Лицо его не выражает ничего — ни злости, ни боли, ни удивления. Только усталость. Глубокая, прожжённая, как его лёгкие.Когда он заканчивает, он просто протягивает ей обратно:— Вот, значит, как.И отворачивается к стене.— Глеб...— Поговорим утром, — тихо.— Глеб, пожалуйста...— Я устал.И больше ни слова. Только сдавленное дыхание и предательски дрожащие плечи под больничным одеялом.