Глава 6. Долгий путь

Армия выступала сегодня.

С утра по столице гулял ветер, холодный, пронизывающий, срывающий последние листья с редких деревьев во внутреннем дворе. Прайрград был покрыт снегом — первым настоящим снегом в этом году. Где-то за стенами города трубили рога, ржали лошади, перекликались командиры. Основная часть конницы и пеших войск уже строилась на берегу Великой.

Артур стоял в кузнице Палма и смотрел на доспехи, разложенные на верстаке.

— Король приказал, — сказал Палм, кивнув на них.

Артур смотрел и не узнавал.

— С чего бы ему так расщедриться?

Кольчуга, сплетённая из тысяч мелких колец, мягко мерцала в свете горна. Металлические пластины на груди и животе — потёртые, в царапинах, но тщательно вычищенные — ждали его тела. Наплечники хранили следы старых ударов; левый, у самого края, тронуло рыжее пятнышко ржавчины, которую Палм выводил маслом, но не смог победить до конца. Латная юбка из коротких железных полос, усиленных сталью, размягчилась от времени и пота прежних хозяев; местами нитки швов вылезли наружу. Шлем — круглый, когда-то гладкий — теперь напоминал лицо старого воина. Вмятина на лбу, трещина у виска, вентиляционные отверстия снизу рассечены — меч или топор прошёлся вскользь, едва не сняв голову тому, кто носил эту сталь до Артура.

— Доспехи добрые, — сказал Палм. — Береги их.

Артур провёл пальцем по вмятине на шлеме. Старая, заглаженная, но всё ещё заметная. «Интересно, чья голова была внутри, когда пришёлся этот удар? Выжил тот воин или упал в грязь, как падают все, кто не успел увернуться?»

Он никогда не думал, что сам наденет такое. Доспехи были для рыцарей, для Джеймса, даже для таких, как Себастьян, чьё рождение давало им право на сталь. Артур привык к деревянному мечу и драной куртке.

Он застегнул ремень.

— Оружие мне дадут? — спросил Артур, принимая из рук кузнеца кожаные ножны с медными кольцами.

Палм усмехнулся — коротко, одними уголками рта. Подошёл к большому сундуку в углу мастерской, откинул тяжёлую крышку. Долго рылся внутри, перебирая что-то звякающее. Вернулся с одноручным мечом. Лезвие было тусклым, не новым — но без единой зазубрины. Рукоять, обтянутая чёрной кожей, удобно легла в ладонь, будто ждала именно этой руки.

— Будто великий воин, — сказал Палм, наблюдая, как Артур вкладывает клинок в ножны.

— А ты откуда знаешь, — раздалось от двери, — может, он там героем сделается?

Артур обернулся.

Томми стоял на пороге кузницы. Руки его были пусты, но сжимались в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

— Ты чего тут? — спросил Артур.

— Проводить пришёл, — Томми шагнул внутрь. Голос его звучал ровно, слишком ровно для мальчишки, который прощался со старшим братом. — Думаешь, я на сеновале буду сидеть, пока ты уходишь?

Артур не нашёлся, что ответить.

Томми подошёл ближе. Посмотрел на доспехи, на меч, на щит, который Палм всё ещё держал в руках. Потом перевёл взгляд на Артура.

— Ты вернёшься? — спросил он.

Артур хотел ответить сразу, но слова застряли в горле. Он вдруг понял, что Томми уедет с Палмом. Что, когда война кончится — если он вообще вернётся, — кузница будет пуста. Ни Палма, ни Томми. Никогда.

— Вернусь, — сказал он. Твёрже, чем чувствовал.

— Врёшь, — Томми покачал головой. — Но ты всегда говорил: врать надо уметь. Так что… врёшь хорошо. Я поверю.

Он шагнул вперёд и вдруг вцепился в Артура так, будто пытался удержать силой. Артур замер. Потом медленно поднял руку и прижал ладонь к его макушке — жест, который всегда бесил Томми. Сейчас мальчик только зажмурился.

Палм кашлянул — коротко, сухо. Оба вздрогнули, возвращаясь в мастерскую из своего прощания.

— Вещи собраны? — спросил кузнец, не глядя на них.

— Мои — да, — ответил Артур, высвобождаясь из объятий Томми.

— Значит, пора.

Палм протянул ему щит — деревянный, окованный железными полосами, с выцветшим гербом, которого Артур не узнавал.

— Запомни, — сказал он. Голос звучал глухо, будто слова приходилось вытягивать из горла клещами. — На поле битвы не думай о доме. Не думай о близких. Это отяготит сердце — и ты не сможешь, сделать то, что от тебя ждут.

Артур взял щит. Тот был тяжелее, чем казался.

— Мой старший, — вдруг сказал Палм. — Сын. Тоже уходил на войну. Я ему те же слова говорил.

В кузнице стало тихо. Даже огонь в горне, казалось, перестал дышать.

— Он вернулся? — спросил Артур.

Палм не ответил. Отвернулся к наковальне, взял промасленную ветошь и принялся яростно тереть молот — чистый, блестящий, не нуждавшийся в уходе.

— Ты не мой сын, — сказал он наконец. — И я рад, что не мой. Потому что своих терять тяжелее.

Артур шагнул к нему. Остановился. Положил руку на плечо — на мгновение, едва касаясь.

— Спасибо, — сказал он. — За всё.

Палм не ответил. Только мотнул головой — то ли кивнул, то ли сбросил руку.

Артур повернулся к Томми. Мальчик стоял у двери, сжав губы так, что они побелели. В глазах его блестело, но он держался.

— Береги его, — сказал Артур, кивнув на Палма.

— Сам берегись, — ответил Томми.

Артур подошёл, крепко обнял его — как тогда, давно, когда Томми был совсем малышом и разбил коленку, упав с сеновала. Только сейчас коленка была цела, а внутри всё разбито. Томми замер на мгновение, а потом вцепился в него с такой силой, будто хотел врасти, остаться с ним навсегда. Артур чувствовал, как под рубашкой мальчика колотится сердце — быстро, испуганно, как у пойманной птицы. Он прижал ладонь к затылку Томми, зарылся пальцами в его волосы.

В кузнице было тихо. Только огонь шипел в горне да где-то далеко за стенами всё ещё трубили рога, созывая войско.

Наконец Томми отстранился сам. Вытер глаза рукавом — быстро, будто стесняясь. Посмотрел на Артура в упор, запоминая каждую черту.

— Не умирай, — сказал он просто.

— Постараюсь.

— Это не смешно.

— Знаю.

Томми кивнул. Шмыгнул носом. Отвернулся к стене, делая вид, что рассматривает инструменты.

— Иди уже, — буркнул он. — А то я сейчас…

Он не договорил.

Артур положил руку ему на плечо, сжал — и отпустил.

— Прощай, Томми.

— Прощай, Артур.

Артур шагнул за порог. Снег скрипнул под ногой. Он не оглянулся — не мог. Знал: если оглянется, будет намного тяжелее.

Он зашагал к обозу, что стоял на краю хозяйственного двора. Там, среди телег, гружёных припасами и снаряжением, нашёл ту, что принимала доспехи. Скинул тяжёлый тюк с кольчугой, пластинами и шлемом — и сразу стало легче, будто гора с плеч свалилась. На мгновение задержался, провожая взглядом свою сталь, которая теперь отправится в путь отдельно от него. Потом развернулся и зашагал прочь.

Тронный зал встретил его тишиной.

Утренний свет, холодный, зимний, лился из высоких окон, расположенных за троном, и белый мрамор сиял, будто светился изнутри. Тень от трона — тот самый острый клинок, нацеленный в сердце каждому входящему — сегодня казалась почти прозрачной, размытой снежным отсветом снаружи.

На троне никого не было, а у подножия, на ступенях, ведущих к нему, стояли люди. Канцлер Уолтимер Тейт замер по правую руку от пустого сиденья — серые длинные волосы, орлиный нос, руки сложены на груди. Левее, чуть поодаль, переминался с ноги на ногу Орвин Стагг, лорд-казначей. На нём были парадные доспехи, на груди — герб Стаггов: красная одинокая звезда на фоне ночного неба, выложенная эмалью. А за ними, вдоль стен и у колонн, собрались и другие представители высшего сословия Прайрграда — те, кто пожелал увидеть короля перед выступлением. Бархат и меха, серебро и золото, надменные лица и тихие перешёптывания.

Тихий гул голосов наполнял зал, отражаясь от высоких сводов, — ровный, как гудение пчёл, и такой же бессмысленный.

Среди гула вдруг раздался громкий возглас глашатая:

— Внимание всем! Её величество королева Элеонора Прайр! Её высочество принцесса Дайнэ Прайр!

Все головы повернулись к центральному входу. Даже Уолтимер Тейт чуть склонил голову, даже Орвин Стагг замер, забыв переминаться.

Королева вошла.

Она двигалась медленно, с достоинством, которое не нужно было играть, — оно было в каждом её жесте, в каждом шаге. Высокая, статная, она словно парила над мраморным полом, и её присутствие заполняло зал сильнее, чем любой крик.

Светлые волосы — такого чистого оттенка, что казалось, сама зима поселилась в них — ниспадали до самой поясницы тяжёлой волной. Они были уложены в сложную причёску, но несколько прядей выбились и мягко обрамляли лицо, делая его чуть менее холодным.

Никто из её детей не унаследовал этих волос. У Джеймса они были тёмно-каштановыми, у Дайнэ — чёрными как смоль, у Себастьяна и Генри — тоже тёмными. Но глаза — чёрные, глубокие, блестящие, как полированный обсидиан — достались всем. Этот взгляд скользил по залу, не задерживаясь на лицах, но ощущая всё.

Платье королевы было тёмно-синим, почти чёрным, из тяжёлого бархата, который мягко мерцал при каждом движении. По подолу и рукавам шла искусная вышивка серебряной нитью — тонкие узоры, напоминающие иней на окнах или ветви древа Прайров, оплетённые зимними цветами. Высокий воротник, отороченный белоснежным мехом горностая, обрамлял её лицо. Длинные широкие рукава ниспадали почти до пола, открывая лишь кончики бледных пальцев, унизанных тонкими перстнями с сапфирами и алмазами.

Свита, окружавшая королеву, состояла из трёх придворных дам в тёмно-серых платьях и двух стражников в белых плащах с гербом Прайров. Но они были лишь фоном — все взгляды были прикованы к королеве и принцессе.

Дайнэ, следующая за матерью на полшага позади, была одета скромнее, но не менее изысканно. Тёмно-зелёное платье из тонкой шерсти с серебряной вышивкой по вороту и манжетам плотно облегало её невысокую фигурку. На плечи был наброшен короткий плащ из тёмно-серого меха, застёгнутый у горла серебряной фибулой в виде цветка.

Королева остановилась в центре зала, чуть поодаль от трона, и обвела взглядом присутствующих. Её чёрные глаза скользнули по лицам лордов, по замершим в поклоне фигурам — и остановились на Артуре на мгновение дольше, чем на остальных.

Он не понял, что выражал этот взгляд. Любопытство? Узнавание? Или просто холодная оценка человека, который стоит не на своём месте?

Королева ничего не сказала. Как и все, она ждала появления Григори.

Тишина в зале стала ещё гуще, если это вообще было возможно. Артур перевёл взгляд туда, куда смотрели все, — к боковому входу, откуда должен был появиться король.

Григори вышел не сразу. Сначала послышался тяжёлый, размеренный шаг — железо о камень. Затем из полумрака проступила высокая фигура в полных боевых доспехах.

Белые латные пластины сияли в утреннем свете, но не слепили — их покрывала матовая полировка, делавшая металл похожим на застывший снег. На груди, на фоне безупречной белизны, тёмным рельефом проступало древо Прайров — корни, ствол и раскинувшиеся ветви были словно вдавлены в сталь, создавая игру света и тени. Чёрный рисунок на белом поле казался не просто украшением, а клеймом, напоминанием о крови, текущей в жилах династии.

Шлем король держал под мышкой. Лицо его было спокойное, но в серых глазах читалась та же усталость, что Артур замечал и раньше. Только сейчас, в доспехах, при полном параде, эта усталость выглядела особенно чужеродно — словно железо требовало от своего носителя невозможного.

Григори прошёл мимо лордов, мимо канцлера, мимо собственной жены. Король на был любителем долгих проводов.

Через час войско тронулось. Тысячи ног зашагали прочь от столицы, вбивая снег в грязь. Артур шагал в колонне пехоты, стараясь держаться ближе к тем, кто казался опытнее. Ему снова пришлось найти ту тележку, дабы нацепить на себя доспехи.

Дорога до лагеря оказалась длиннее, чем он представлял.

В первый день они шли пешком — тысячи ног, месивших грязь вдоль берега Великой. Доспехи, которые сделаны  в кузнице Палма казались почти лёгкими, уже через час превратились в неподъёмную ношу. Кольчуга тёрла плечи, металлические пластины впивались в тело, шлем, притороченный к поясу, бил по бедру. Артур шагал, стиснув зубы, и старался не смотреть на всадников — Джеймс проскакал мимо, даже не взглянув. Король где-то в голове войска, окружённый рыцарями в блестящих латах.

Обоз с запасным снаряжением тащился позади, и Артур, как и многие, скинул доспехи в телегу на следующие дни.Он  остался в лёгкой куртке и кожаных штанах — сразу стало легче.

Вечерами они разводили костры.

Огни тянулись вдоль всего лагеря на стоянке — сотни маленьких солнц. Артур подсаживался к ближайшему, молчал, слушал. Солдаты говорили о своём: о бабах, о похлёбке, о том, у кого какие сапоги прохудились. Иногда травили байки — матерные, грязные, но отчего-то тёплые. Артур сидел, втягивал голову в плечи и слушал. Представлял, что он свой, но стоило кому-то взглянуть в его сторону — отводил глаза.

— Эй, малый, — окликнул его однажды рыжий детина с обожжённым ухом. Борода у него росла плохо — клочковатая, неравномерная, с проплешинами, но он явно ею гордился. — Ты чего молчишь? Язык проглотил?

Артур пожал плечами, пряча замёрзшие пальцы в рукава.

— Стеснительный, — хмыкнул другой голос, насмешливый и звонкий. — Ничего, война вылечит.

Артур поднял глаза. Напротив, лениво развалившись у костра, сидел мужчина с гладко выбритым подбородком — единственный в отряде без бороды. Зато усы у него были роскошные: тонкие, ухоженные, с чуть подкрученными кончиками. На коленях покоился массивный боевой молот, за спиной угадывались очертания топора.

— И откуда он такой взялся? — не унимался рыжий, подбрасывая ветки в костёр.

— Из дворца, — коротко ответил Артур.

Рыжий присвистнул и осклабился:

— О, дворцовая штучка! Дворец, небось, мрамор, девочки в шёлках, вино рекой? А мы тут с тобой в грязи будем сидеть, лошадиное дерьмо нюхать.

Артур поднял глаза. В отсветах пламени лицо рыжего казалось ещё более бесшабашным — обожжённое ухо, кривая усмешка, но беззлобная.

— Я из хозяйственного двора, — сказал Артур. — Бастард.

Тишина повисла на три удара сердца. Потом рыжий вдруг загоготал, хлопая себя по ляжкам:

— Бастард из дворца! Слышали? У нас в отряде бастард! Да это ж по статусу теперь главный! Командуй нами, ваше благородие!

Мужчина с усами лениво качнул головой, но в глазах его плясали смешинки:

— Заткнись, Торвальд. Дай человеку к огню привыкнуть.

— Ах да, — Торвальд перевёл взгляд на него, усмешка стала ещё шире.

Усатый медленно поднялся, отряхнул плащ и с преувеличенной важностью поклонился:

— Я Гильрад Силорд собственной персоной. Тот самый, чей папаша гоняет вашего принца по плацу.

«Сир Топора и Молота», — мелькнула мысль в голове Артура. Это прозвище было хорошо известно многим. Как Артур слышал, его должны были назначить капитаном дворцовой стражи.

Торвальд фыркнул:

— Скучали, как же. Разве что по твоим рассказам о том, как ты один пятерых уложил.

— Шестерых, — поправил Гильрад, подкручивая ус. — И это были не простые воины, а отборные головорезы. Но тебе, Торвальд, я эту историю уже рассказывал. Хочешь, бастарду поведаю?

Артур невольно улыбнулся — слишком уж комично этот верзила изображал важность.

— Давай уж потом, — вмешался Торвальд. — Ты лучше скажи, чего сын самого Ульфрина Силорда забыл среди простых смертных?

Гильрад картинно вздохнул, усаживаясь обратно:

— А что, не видно? Прячусь. Отец хотел меня в  засучить, с Маркусом Стаггом в А я, знаешь ли, не создан для нахождения в стенах. Мне бы где погорячее, да чтоб усы в дыму не попортить.

Торвальд хмыкнул:

— Ну да, ну да. А если я завтра к твоему папаше подойду и доложу, где ты прохлаждаешься?

Гильрад притворно нахмурился, но глаза его смеялись:

— Обидишь, Торвальд. Я ж тебя другом считал. А ты меня продать хочешь. За что?

— За уважение, — осклабился Торвальд.

— Э, нет. Уважение я просто так не раздаю. Вот если ты сейчас скажешь, что моя борода лучше твоей, тогда, может быть.

Торвальд поперхнулся:

— Какая борода? У тебя ж её нет!

— Вот именно! — Гильрад торжествующе поднял палец. — А у тебя есть. И выглядит она так, будто её мыши грызли. Так что я в выигрыше.

— Ах ты… — Торвальд запустил в него сухой веткой, но Гильрад ловко уклонился и расхохотался.

Артур смотрел на них и чувствовал, как губы сами расползаются в улыбке. Рядом с этими людьми, среди дыма и грубых шуток, он вдруг перестал быть тенью.

— А ты чего лыбишься, бастард? — обернулся к нему Торвальд. — Давай, подвигайся ближе, а то замёрзнешь. Завтра рано вставать.

Артур подвинулся, и Торвальд, уже устраиваясь поудобнее, хлопнул его по плечу — тяжело, но дружески:

— А ты ничего, бастард. Не ноешь. Это хорошо. Вон некоторые, — он кивнул в сторону соседнего костра, где какой-то солдат перематывал портянки и громко сетовал на судьбу, — с первого дня скулят, как бабы на базаре. А ты молчишь.

— А что толку ныть? — пожал плечами Артур. — Всё равно никто не услышит. А если услышат — только хуже сделают.

— Вот! — Торвальд ткнул пальцем в воздух. — Слышишь, Гильд? Мальчик дело говорит.

Гильрад, уже серьёзнее, кивнул, разглядывая Артура с новым интересом.

— Ты на мече хоть умеешь?

— Немного, — Артур почувствовал, как привычная защитная усмешка трогает губы. — С деревянным управляюсь. С настоящим… посмотрим.

— Деревянным, — хмыкнул Гильрад. — Во дворце что, только деревянными учат?

— Меня не учили, — Артур сказал это ровно, без горечи. — Я сам смотрел. Из-за угла. Как принцев учили.

Торвальд присвистнул:

— Из-за угла, значит. А я-то думал, ты простой солдат.

— Мне махать мечом не положено, — Артур поправил висящие на поясе ножны. — Я слуга совета. Моё дело — протоколы вести, приказы записывать, чтобы потом историкам было что изучать. Король взял меня с собой, чтобы я при нём стоял.

Торвальд присвистнул ещё громче:

— Ого! А я думал, ты просто бастард, которых в войско загребли. А ты вона кто — при короле! И чего ж ты тогда с нами у костра сидишь, а не в шатре с командирами?

— А кто меня туда пустит? — Артур криво улыбнулся. — Я там нужен, когда бумажки писать. А как вечер — иди, парень, погрейся где хочешь. Дворцовая штучка, как ты говоришь, но не настолько дворцовая, чтобы с лордами у огня сидеть.

Гильрад усмехнулся, поглаживая ус:

— Понятно. Ни там, ни тут. Знакомое чувство. Я вот тоже — сын генерала, а среди солдат свой, а среди командиров — чужой, потому что не захотел в гвардию.

— Это ты про Маркуса Стагга? — уточнил Артур.

— Ага, — Гильрад скривился. — Место освободил для него. Пусть теперь красуется. А мне и здесь хорошо. Правда, Торвальд?

— Заткнись, — беззлобно огрызнулся тот. — Ты хоть признаёшь, что я лучший?

— Ты лучший в том, чтобы трепаться, — парировал Гильрад. — А в бою… ну, скажем так, не последний. Ладно, мир.

— Мир.

Артур смотрел на них и снова поймал себя на мысли, что завидует их простой, тёплой дружбе.

— Э, вы оба хороши! — вмешался Торвальд. — Сын генерала, бастард королевский… А я вот просто Торвальд, сын каменщика из деревни под Стаггосом. И ничего, живу! И вас обоих переживу, помяните моё слово.

Артур фыркнул:

— Оптимизм, достойный лучшего применения.

Он лёг, заворачиваясь в жёсткий мешок. Мысли ворочались в голове, как тяжёлые камни: о Томми, о Палме, о Дайнэ, о том, что завтра — ещё один день дороги, а потом — лагерь, а потом, может быть, и бой.

Сон пришёл не сразу, но провалился он в него внезапно — будто шагнул в темноту с крутого берега.

Ему снился сеновал. Тёплое, пахнущее сухой травой и пылью место, где они с Томми проводили долгие часы, строя свои игрушечные крепости. Солнце пробивалось сквозь щели в крыше, золотыми полосами ложилось на деревянный пол. Томми сидел рядом, сосредоточенно прилаживая к воротам крепости крошечный подъёмный мост из щепок. Лицо его было спокойным, почти счастливым

А потом из тени, из дальнего угла сеновала, донёсся тихий, давно забытый голос. Не слова — просто звук, дыхание, присутствие. Серой Сары. Артур рванулся, пытаясь подойти, и проснулся.

На следующий день показались Иридрианские горы.

Белые шатры росли на глазах. Сначала — просто пятна у подножия гор, потом — ровные ряды, потом — знамёна, различимые даже издалека. Белое древо на белом поле — герб Прайров, который он видел тысячи раз.

Чем ближе подходила колонна, тем отчётливее становился шум лагеря. Звяканье металла, ржание лошадей, отрывистые команды, гул сотен голосов — всё это сливалось в единый, монотонный гул, от которого устаёшь уже через час, но который становится частью тебя на много дней вперёд.

А потом этот гул изменился.

Сначала Артур не понял, что произошло. Просто вдруг там, впереди, среди белых шатров, что-то дрогнуло. Зашевелилось. А потом до него донеслись звуки труб — резкие, торжественные, режущие ухо после долгой дорожной тишины.

— Короля встречают, — сказал кто-то рядом, и Артур узнал голос Торвальда. Рыжий детина подошёл незаметно, смотрел вперёд, прищурившись. — Всегда так. Трубы, почётный караул, сам генерал Силорд выйдет. Красота.

Артур смотрел, как вдали, у входа в лагерь, строились шеренги солдат. Их доспехи блестели на утреннем солнце, знамёна трепетали на ветру. Даже отсюда было видно, как замерли они в ожидании — две ровные линии, протянувшиеся по обе стороны от дороги, ведущей в самое сердце лагеря.

Колонна остановилась. Всадники спешивались, пехота прижималась к обочинам, освобождая путь. Артур увидел, как вперёд, сопровождаемый десятком рыцарей в белых плащах, выехал король Григори.

Белые латные доспехи сияли на солнце, чёрное древо на груди казалось вырезанным из самой тьмы. Король сидел в седле прямо, как и всегда, но сейчас в его осанке было что-то особенное — не просто усталое достоинство, а именно королевская стать. Здесь, перед войском, он был не просто Григори, а символ.

Когда король приблизился к воротам лагеря, трубы зазвучали громче. Солдаты в шеренгах замерли ещё неподвижнее, если это вообще было возможно. И тогда из-за их спин, из глубины лагеря, вышел он.

Ульфрин Силорд.

Артур узнал его сразу, хотя видел лишь однажды, в прологе, да и то мельком. Бритая голова, пышные усы, широченные плечи — он был точно таким, каким запомнился в тот момент, когда усмехнулся, отправляя меч в ножны после убийства королевских стражников. Сейчас на нём был парадный доспех, тоже белый, но без особых украшений — только на груди, как и у короля, чернело древо Прайров.

Ульфрин шёл к королю не спеша, но в каждом его шаге чувствовалась та особая, военная стать, которая не покупается и не наследуется, а добывается годами службы и боёв. Он остановился в трёх шагах от лошади Григори и, несмотря на свои габариты, поклонился — коротко, по-военному, но с безупречным уважением.

— Ваше величество, — голос его прозвучал негромко, но в наступившей тишине его услышали, кажется, даже на дальних окраинах лагеря. — Лагерь готов. Войска ждут ваших приказаний.

Григори кивнул. Спрыгнул с лошади, бросив поводья подскочившему конюху, и подошёл к генералу. На мгновение они замерли друг напротив друга — два человека, чья связь уходила корнями в ту самую ночь двадцатилетней давности, когда решалась судьба трона.

— Вольно, генерал, — сказал король, и в голосе его впервые за много дней Артур услышал нечто похожее на удовлетворение. — Докладывай.

Ульфрин выпрямился, и на его суровом лице мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку.

— Стоим твёрдо, ваше величество. Разведчики работают. Ждали только вас.

Григори обвёл взглядом лагерь, шеренги солдат, белые шатры, уходящие к подножию гор. Потом перевёл взгляд на стоящих поодаль командиров, на Джеймса, который уже спешился и подходил к ним.

— Тогда не будем больше ждать, — сказал он. — Веди в шатёр. Будем решать, как выкуривать этих ублюдков из их крепости.

Ульфрин кивнул и, развернувшись, зашагал в глубь лагеря. Король и Джеймс последовали за ним. Солдаты в шеренгах так и не проронившие ни звука, проводили их взглядами.

Артур стоял в стороне, среди таких же, как он, прибывших, и смотрел, как удаляется кортеж. Торвальд хлопнул его по плечу.

— Ну что, бастард, — сказал он с усмешкой, — добро пожаловать на войну. Здесь всё не так красиво, как на параде. Но начало всегда торжественное. Потом уже грязь, кровь и слёзы.

Артур не ответил. Он смотрел туда, где скрылись король и генерал, и думал о том, что теперь его место — там, в шатре. Слушать, запоминать, записывать.

И ждать.