30 Глава. Любовница

Пять дней. Считанные часы, которые ощущались как вечность, разделяли меня от того ада в огне и от её слов в больничном коридоре. Мы... восстановились? Нет. Это не то слово. Мы существуем в подвешенном состоянии, где каждый взгляд, полный ненависти с её стороны, — это подтверждение, что она жива. А это — единственное, что имеет значение. Даже если для этого мне придётся надеть на себя новые цепи.

Фиктивный брак с Карин. Холодная, циничная сделка. Очередная часть плана Альфреда — создать видимость полного разрыва, отвлечь внимание, заставить предателя или его покровителей поверить, что «наследница Вайдер» больше не представляет интереса. Ладно. Чего не сделаешь ради мышки Сели. Ради её безопасности я соглашусь и на это. Даже если мысль о том, чтобы коснуться Карин, вызывает тошноту.

Я остановил машину у входа в клуб — одном из тех мест, где крутятся деньги, молодость и порок. По данным, которые мне сбросил Альфред, сегодня здесь должна была быть она. И судя по бурной реакции на «новость» о моей помолвке, которую я сам же и слил в сеть, отдыхать она собиралась со всем пылом своей боли и гнева.

Я вошёл внутрь. Музыка ударила по ушам тяжёлым басом, стены вибрировали от него. Воздух был густым от духов, пота и алкоголя. Я прошёл немного, и мои глаза, привыкшие выхватывать её из любой толпы, сразу же нашли цель.

Она.

Селеста. В центре танцпола. В платье. Молочного, почти белого цвета. Из тонкой, струящейся ткани, которая на свету прозрачничала, обрисовывая каждый изгиб. Бретельки были тонкими, как ниточки, и одна из них сползла с её плеча, обнажая ключицу. Платье было ужасно, вызывающе коротким, открывающим длину её ног при каждом движении.

И она танцевала. Не просто двигалась в такт, а танцевала. Закрыв глаза, запрокинув голову, её каштановые волосы раскачивались в такт музыке. Её бёдра двигались плавными, гипнотическими волнами, её руки скользили по собственному телу, по талии, по бёдрам, будто она ласкала себя или проверяла, что всё ещё здесь, живое, целое. В её движениях не было веселья. Была дикая, отчаянная энергия, боль, выплескивающаяся наружу через каждое движение. Она была олицетворением запретного плода, боли, красоты и разрушения в одном лице.

И в моих штанах стало ужасно, невыносимо тесно. Это был не просто физический отклик. Это была смесь всего: животного желания, безумной ревности к каждому взгляду, брошенному на неё, сокрушительной вины и той всепоглощающей, безумной любви, которая заставляла меня стоять здесь и смотреть, как она пытается сжечь себя на этом танцполе, потому что я не могу подойти и остановить её. Потому что я — часть её боли. И потому что сейчас мой долг — наблюдать. Охранять. И мучиться. Она была прекрасна и разбита. И вся эта сцена была моим личным адом и моим единственным небом.

Возле неё, как стервятники, почуявшие слабость, начали крутиться сразу два парня. Один в модном, но дешёвом пиджаке, другой — просто мускулистый болван. Их взгляды, алчные и самоуверенные, скользили по её телу, по тому, как она двигалась в полубессознательном, алкогольном трансе. Я сразу понял — она была не просто пьяна. Она была вырублена. Двигалась на автопилоте, глаза полуприкрыты, равновесие держала с трудом. Они это видели и, судя по их переглядываниям, уже строили планы. Рассчитывали увести её и... что? Устроить оргию? Воспользоваться?

Яркая, бешеная ярость, острая как лезвие, пронзила меня. Они что, думают, им это сойдёт с рук? Что она — лёгкая добыча?

Я не стал ждать, пока они сделают первый шаг. Я быстро преодолел расстояние, расталкивая танцующих, и оказался прямо позади неё. Мои руки обхватили её талию — твёрдо, властно, без возможности отказа. Она вздрогнула всем телом, но не обернулась.

Парни подняли на меня глаза. Сначала — недоумение, потом — мгновенное, животное понимание. Они узнали. Увидели не просто ревнивого ухажёра, а меня. И в их глазах, вместо наглости, вспыхнул чистый, первобытный страх. Они замерли, потом, не сказав ни слова, растворились в толпе, как крысы.

Я ожидал, что сейчас она вырвется. Что обернётся и ударит меня. Прокричит. Плюнет. Что угодно.

Но она ничего не сделала. Она была слишком пьяна. Её тело обмякло в моих руках, голова запрокинулась мне на плечо. Она даже не попыталась посмотреть, кто её держит. Будто ей было всё равно.

И тогда... чёрт возьми. Она начала двигаться. Не чтобы вырваться. Она начала медленно, чувственно тереться задницей о мой пах. Её движения были неловкими, заторможенными алкоголем, но от этого не менее интенсивными. Каждое её покачивание, каждый круговой движенье тазом передавалось мне через тонкую ткань её платья и моих штанов, где уже и без того было невыносимо тесно. Это было не сознательное соблазнение. Это был инстинктивный, животный отклик её тела на близость, на ритм музыки, на алкоголь в крови. Она терлась о меня, как кошка, и в этом не было ни капли её воли — только чистая, бездумная чувственность.

И я стоял, держа её, чувствуя, как она двигается на мне, и весь мир сузился до этого момента. До запаха её волос, смешанного с алкоголем, до жара её кожи под моими ладонями, до этого невероятного, мучительного трения.

Шёпот сорвался с губ сам, низкий и густой:— Мышка, ты меня возбуждаешь.

Она обернулась, и в её синих глазах, мутных от выпитого, промелькнуло что-то вроде узнавания.— Киллиан?

Я ждал ярости, отторжения. Но её тело ответило иначе — расслабленным, почти вызывающим движением. Она прижалась спиной ко мне, её бёдра начали медленное, пьяное покачивание в такт музыке. Это было невыносимо и сладко. Каждая клетка кричала, что это неправильно, что я не имею права. Но руки сами потянулись, скользнули выше по её бокам, прижимая её ещё ближе. Губы нашли нежную кожу на шее под каштановыми кудрями, и я оставил там горячий, влажный поцелуй, чувствуя, как она вздрагивает.

Всё внутри меня сжалось в тугой, раскалённый узел. Музыка сменилась — бит стал чётче, наглее. И она... Боже, она ответила на него всем телом.

Руки взметнулись вверх, высвобождая линию своего тела, а бедра задвигались в таком откровенном, пьяном ритме, что у меня перехватило дыхание. А потом... потом она нагнулась.

Мир сузился до одной точки. До её тела, изгибающегося в этом непристойном, гипнотизирующем движении — тверке. Каждое покачивание, каждый толчок её бёдер отдавался в моём напряжённом до боли теле. Тонкая ткань платья скользила, почти не скрывая ничего. И в какой-то момент, когда она откинулась чуть сильнее, я увидел.

Чёрт возьми. Она была без ничего.

Мгновенная, ослепляющая вспышка животной ярости и желания ударила в виски. Мои руки, лежавшие на её талии, впились в неё почти больно. Каждая клетка требовала закрыть её от всех, утащить прочь, прижать к стене и заставить прекратить это безумие. Но одновременно эта картина пригвождала к месту, выжигая всё остальное. Касания становились отчётливее, почти не прикрытыми теперь тканью, и я чувствовал, как теряю над собой контроль. Это была пытка и награда в одном флаконе, ад, в который я рвался всем своим существом.

— Селеста, — прозвучало у меня в голосе хрипло, больше похожее на рычание, чем на имя. Предупреждение. Последняя попытка остановить и её, и себя. Но в её пьяном, потерянном состоянии это, вероятно, было лишь частью музыки.

Она выпрямилась, но не остановилась. Её тело, размягчённое алкоголем, двигалось с пьяной, лишённой стыда грацией. Руки скользили по собственным бокам, поднимались, запутывались в волосах, приглашая, дразня.Но главным оставались её бёдра. Их движения стали ещё более откровенными и нацеленными. Это уже не был просто танец. Она тверкала — отчётливыми, пружинистыми толчками, отправляя свою задницу прямо в мой напряжённый до боли член. А потом, сменив ритм, начинала тереться — медленными, чувственными кругами, разжигая адское пламя внизу живота. Тонкая ткань её короткого платья и моих брюк были ничтожной преградой. Каждое касание, каждый толчок прожигали сознание.

Это была пытка. Сладкая, невыносимая пытка. Её полная, жалкая беспомощность лишь распаляла мою ярость и желание.

Я не выдержал. Мои руки сомкнулись на её талии стальным обручем, резко прижимая её к себе, чтобы остановить этот безумный танец. Она лишь слабо ахнула, её тело безвольно обмякло в моих объятиях, не оказывая ни малейшего сопротивления. Она была пьяна настолько, что полностью отдалась на волю того, кто её держал. А я держал её, чувствуя, как трясутся мои собственные руки от сдерживаемой бури внутри.

Всё. Это было той самой каплей, что переполнила чашу.

Она повернулась в моих руках, её тело мягкое и податливое. Поднялась на цыпочки, неуверенно, и её руки обвили мою шею, пальцы запутались в волосах на затылке. Глаза, синие и бездонные, смотрели на меня снизу вверх, полные пьяной, неосознанной мольбы. Моя ладонь сжимала её мягкую, упругую задницу сквозь тонкую ткань платья, и это ощущение сводило с ума.

— Трахни меня без обязательств, Киллиан..

Голос у неё был хриплый, горячий от выпитого и желания, которое она уже не умела контролировать.

Что-то во мне сломалось. Рубикон был перейден. Я не просто взял её — я схватил её за локоть, резко, почти грубо, и поволок за собой сквозь толпу, не обращая внимания на её спотыкающиеся шаги. Мой мозг лихорадочно искал ближайшее уединенное место — туалет, кабинку, что угодно. Её слова звенели в ушах, смешиваясь с грохотом музыки и рёвом крови в висках.

— Ты пожалеешь об этом завтра, мышка, — прошипел я сквозь зубы, больше себе, чем ей. Предупреждение, которое уже ни на что не влияло. Дверь в туалетную комнату захлопнулась за нами, заглушив музыку.

— Я хочу тебя, Киллиан... — снова простонала она, прижимаясь ко мне всем телом в тесном, полутемном пространстве.

И это было всё, что мне было нужно услышать. Контроль испарился. Осталась только она, её пьяные губы, исторгающие моё имя, и все те года боли, ненависти и запретного желания, которые прорвались наружу единой, всепоглощающей волной.

Всё стало резким, быстрым, лишённым всякой нежности. Я одним движением задрал короткое платье — и чёрт побери, она действительно была голая под ним. Кожа под моими пальцами была горячей, бархатистой. Я провёл рукой между её ног, чувствуя, как она уже вся влажная, готовая. Её стон, пьяный и разбитый, прозвучал прямо у меня в ухе.

Больше ждать не было сил . Я стянул с себя всё, что мешало, и подхватил её, приподняв,прижав к стене. Она обвила меня ногами, слабо, но цепко, её руки впились в плечи, гвоздя меня к себе. Я вошёл в неё резко, сразу на всю глубину. И с первого же толчка начал трахать её с такой животной яростью, будто хотел стереть в порошок и её, и себя, и всё, что было между нами.

Темп был жестоким, безжалостным. Не для её удовольствия, а для того, чтобы это жгучее, неконтролируемое безумие наконец нашло выход. Она кричала в такт каждому движению — то низкий вой, то сдавленный стон. Её зубы впились мне в плечо, чтобы заглушить собственные звуки, голова запрокидывалась, открывая длинную линию горла. Я прижимал её к холодной стене, и с каждым толчком это пьяное, потерянное лицо, эти синие глаза, затянутые влажной плёнкой наслаждения и боли, врезались в память. Это была не близость. Это было падение. И мы летели вниз вместе, не в силах остановиться.

Она обмякла, её тело безвольно повисло на моих руках после второй волны, а стоны стали тихими, пьяными всхлипами. И в эту самую секунду в мужском туалете распахнулась общая дверь, и в пространство ворвались шаги и свет из коридора.

Мы были в кабинке. Я прижал её к стене плотнее, прислушиваясь. Шаги приблизились, кто-то остановился у раковины. Послышался звук льющейся воды, затем — щелчок выключателя, и яркий свет вспыхнул за неплотно прикрытой дверцей нашей кабинки.

Я действовал молниеносно. Ладонь плотно накрыла её рот, заглушив её прерывистое дыхание. Её глаза, полные влажного забытья, расширились, в них мелькнула тень осознания происходящего снаружи.

И я продолжил. Несмотря ни на что. Движения стали ещё более интенсивными, яростными, почти безжалостными. Каждый толчок теперь был вызовом — тому невидимому свидетелю за дверью, всему миру, который пытался нас разлучить. Вода текла из крана с монотонным шипением, заглушая сдавленные звуки, доносившиеся из нашей кабинки: скрип металла, прерывистый выдох в мою ладонь, глухой стук её спины о стену.

Я не сводил глаз с щели под дверью, с тени чьих-то ног у раковины. Выждал, пока шаги не удалились, пока дверь в туалет снова не захлопнулась, оставив нас в полутьме. Только тогда моё движение замедлилось, став не просто выходом ярости, а чем-то более глубоким, мрачным и окончательным.

Я кончил в неё с тихим, сдавленным стоном, зарывшись лицом в её шею. Всё напряжение, вся ярость выплеснулись в этот последний, глубокий толчок.

Когда отпустил её, её ноги подкосились. Я придержал её за талию, пока она не нашла опору, и усадил на закрытую крышку унитаза. Она тяжело, рвано дышала, её руки беспомощно потянулись поправить что-то на себе, но споткнулись о простую реальность — на ней почти ничего не было, кроме этого чёртового короткого платья, которое теперь казалось ещё более неприличным, чем до всего этого. Мне дико хотелось сорвать его с неё, не оставив на теле ни нитки.

Она подняла на меня взгляд. Её синие глаза, обычно такие ясные, были затуманены алкоголем и пережитым. Тушь размазалась по векам тёмными тенями, а на щеках горел румянец. Но на её лице было странное, глубокое удовлетворение, смешанное с абсолютной опустошённостью.

Губы её дрогнули. Голос был хриплым, едва слышным.— У тебя... же... невеста...

Вопрос повис в спёртом воздухе кабинки, полном нашими запахами. Я поправил свою одежду, стараясь не смотреть на неё, пока застёгивал ремень. Правда вышла горькой и резкой, как удар.

— Она фиктивная. Чтоб ты жила, — отрезал я, голос звучал холодно и отстранённо, как будто произносил приговор. — но, навряд ли ты об этом вспомнишь завтра.

Сказав это, я повернулся к двери, не в силах вынести вид её разбитого, но всё ещё прекрасного лица. Мои слова должны были стать стеной между нами. Последней защитой. Даже если завтра она их не вспомнит, я буду помнить. И гореть от этого воспоминания.

Моя рука уже лежала на ручке двери, ведущей из этого порочного убежища обратно в грохочущий ад клуба. Я был на волосок от того, чтобы сбежать, оставить эту сцену позади, как вдруг её голос настиг меня — тихий, хриплый от всего пережитого, и абсолютно безнадёжный.

— Это ведь ты тогда устроил тот пожар, не так ли?

Вопрос повис в воздухе, острый и ядовитый, как лезвие, которое она вонзила мне между рёбер. Я замер, почувствовав, как вся ложная холодность внутри даёт трещину. Плечи напряглись. Я не обернулся. Не мог заставить себя увидеть то выражение на её лице сейчас.

Правда вырвалась сама, прежде чем разум успел наложить вето. Горькая, голая, без прикрас.

— Я... тебя спас с него.

Слова прозвучали глухо, почти шёпотом, но в тишине, последовавшей за грохотом басов из-за двери, они прозвучали громче любого крика. Я не стал ждать её реакции — на шок, на недоверие, на новую волну ненависти или, что было страшнее, на что-то ещё. Рывком открыл дверь, и грохот музыки накрыл меня с головой, унося в своё буйство, словно пытаясь смыть с кожи прилипший запах её духов, греха и этой невыносимой, ранящей правды.

Я удалился. Быстро, почти бегом. Потому что знал — если она скажет ещё хоть слово, что-то во мне сломается окончательно.

Часы пробили три. Спустя четыре часа после туалета я всё ещё сидел в машине напротив клуба, тупо вглядываясь в дверь. Что за бред, черт возьми. Но я не мог уехать.

И вот она появилась. Селеста. Накинула чью-то кожаную куртку на плечи, но под ней всё то же короткое молочное платье. Шаталась. И была не одна.

За ней, как грифы, шли пятеро. Крепкие, наглые рожи, чувствующие легкую добычу.

Я уже выходил из машины, когда их слова долетели до меня сквозь ночную тишину.

— Малышка, ты такая юная. Хочешь, мы тебя по кругу?

«Моя девочка» — пронеслось в голове дикой, нелепой мыслью. Она ускорила шаг, но её качало. Я бросился к ней, но было поздно. Один из них, здоровяк с тупым лицом, нагнал её и ударил по голове — коротко, подло, чтобы оглушить.

Она рухнула на асфальт без звука.

Кровь в висках застучала мертвой, ледяной дробью. Я медленно поднял взгляд и уставился на того, кто ударил. На его ещё не остывшую ухмылку.

Я не знаю, что скривило моё лицо в ту секунду. Но все они, все пятеро, разом побледнели. Ухмылка соскользнула, сменившись животным, примитивным страхом. Тот, что был ближе, невольно отшатнулся. В воздухе запахло адреналином и паникой. Они увидели не мужчину. Они увидели смерть.

Всё во мне застыло в тихом, абсолютном бешенстве. Я подбежал к Селесте, подхватил её лёгкое, безвольное тело на руки и бережно уложил на заднее сиденье машины. Щёлкнул ремнями, поправил сбившуюся куртку. Пальцы коснулись её щеки — холодной.

— Милая, — прошептал я, хотя знал, что она не слышит. — Сейчас. Я поговорю с ними, и мы поедем в больницу.

Дверь машины закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Мир за её стеклом перестал существовать.

Я развернулся.

Они всё ещё стояли там, пригвождённые к месту тем взглядом, который я им бросил раньше. Не посмели сдвинуться. Воздух стал густым, как перед грозой.

Я подошёл не спеша. Шаги отдавались в тишине чётко, мерно — отсчёт последних секунд их прежней жизни. Остановился перед тем, кто ударил. Он пытался держать лицо, но в глазах плескался уже откровенный ужас.

Я не стал ничего говорить. Слова были бы оскорблением для того, что должно было случиться.

Первый удар пришёлся в челюсть. Со всего размаха, со всей накопленной за ночь — нет, за все эти годы — ярости, боли и бессилия. Раздался глухой, хрустящий звук. Он отлетел, попытался замахнуться в ответ, пьяный и неповоротливый.

Второй удар пришёлся ему в висок. Третий — в переносицу, когда он уже падал.

Он рухнул на асфальт. А я не остановился.

Мир сузился до этого лежащего тела и до моих сжатых кулаков, которые поднимались и опускались с монотонной, страшной регулярностью . Больше не было лица. Была тёплая, липкая масса под моими костяшками. Хлюпающие звуки. Прерывистые хрипы. Я бил. Бил, пока моя рука не онемела. Бил, пока гнев не сменился пустотой, а пустота — леденящим, тошнотворным осознанием.

Только тогда я остановился. Отдышался. Посмотрел на свои окровавленные руки, потом на то, что от него осталось. Остальные давно разбежались, растворившись в ночи.

Я вытер ладони о брюки, развернулся и медленно пошёл к машине. К Селесте. К нашей общей, безнадёжной боли, которая теперь пахла не только её духами и грехом, но и медью, и смертью.

СЕЛЕСТА РЭЙВЕН.

Утро впилось в виски тупой, раскалённой болью. Я застонала, даже не открывая глаз, пытаясь отодвинуть одеяло, которое казалось свинцовым. Каждый мускул ныл, голова гудела так, будто внутри роились разъярённые осы.

Я села на кровати, сжав голову руками, и тогда ощутила это. Глубоко внутри. Не боль, нет. Слабое, приглушённое эхо чего-то... приятного. Тёплая, ленивая тяжесть внизу живота, ломота в бёдрах — точь-в-точь как после... превосходного секса.

Лёд пробежал по спине, моментально протрезвив сквозь похмельный туман. Я замерла, вглядываясь в знакомые стены своей спальни. Всё на месте. Ничего лишнего. Но это чувство... оно было таким реальным, таким физическим.

«Но я, чёрт возьми, ничего не помню».

Паника, острая и кислая, подкатила к горлу. Я резко сбросила одеяло и встала. Ноги подкосились, заныли сильнее. Я посмотрела на себя в зеркало. Растрёпанные каштановые кудри, размазанная по лицу тушь — классические последствия бурной ночи. И платье... на мне было то самое короткое молочное платье, но теперь оно было помято.

Я обняла себя за плечи, пытаясь собрать в памяти хоть какие-то обрывки. Клуб. Музыка. Водка, слишком много водки. Огни. И... зелёные глаза, полные тьмы и боли, смотрящие прямо в меня сквозь толпу.

Киллиан.

Имя ударило, как обухом по голове, и вместе с ним всплыло одно-единственное, обжигающе чёткое воспоминание. Горячий шёпот у самого уха, от которого по спине побежали мурашки:

«Ты пожалеешь об этом завтра, мышка».

Я медленно опустилась на край кровати, чувствуя, как по щекам катятся предательски горячие слёзы. Не от боли. От леденящего ужаса пустоты и от этого проклятого, унизительного намёка на наслаждение, которое моё тело помнило, а разум — нет.

Тошнота подкатила к горлу, горькая и беспомощная. Значит, так. Снова. Я снова отдалась этому уроду, а он... он воспользовался мной, пока я была пьяна и беспомощна, и ушёл. Как всегда. Грязно, подло, без последствий для себя.

Ярость, жгучая и бесплодная, вытеснила остатки боли. Схватив телефон, я зашла в Инстаграм, словно искала доказательства собственного унижения. И нашла их. Аккаунт Карин.

Эта люксовая блондинка, идеальная картинка из его нового, блестящего мира, уже вся была в нём. На сотне сторис — его машина, его рука на её тонкой талии, вид с вечеринки, где он сидел в стороне с бокалом виски, а она смотрела на него влюблёнными глазами. Подпись под одним из постов: «С тобой я в безопасности». И хештег: #невеста.

У него невеста. Официальная, красивая, подходящая. А я... я что? Дешёвый призрак из прошлого, которым можно воспользоваться в грязной кабинке ночного клуба, пока его будущая жена не видит? Доза дешёвого адреналина на стороне?

Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и глухо упал на ковёр. Я сжала голову руками, пытаясь заглушить нарастающий рёв отчаяния и ненависти. Ненависти к нему, к его лживому, холодному лицу. К его рукам, которые прикасались ко мне, пока он клялся в верности другой.

«Мышка». Этот шёпот теперь звучал не соблазнительно, а как самое мерзкое оскорбление. Я была для него игрушкой. Развлечением. И самым большим доказательством моей никчёмности было это дурацкое, предательское чувство удовлетворения внизу живота, которое никак не хотело уходить, напоминая, что даже в этом унижении моё тело откликалось на него.

Я ненавидела его. И ненавидела себя за это.

Спустя два часа я уже заходила в университет, пытаясь утопить стыд и головную боль в привычной суете коридоров. Ной, как всегда, шёл навстречу с улыбкой, но я его не видела.

Я увидела его.

Киллиан. Он стоял в холле, окружённый почтительным полукругом из администрации, но казался при этом абсолютно одиноким и недосягаемым, как гора из льда. Главный инвестор, бог этого места. Он что-то тихо говорил декану, и тот почтительно склонил голову.

Я пошла к нему, не душа, не отдавая себе отчета в шагах. Прошла сквозь этот невидимый барьер почтительности, который окружал его, и остановилась в шаге. Вся ярость ночи клокотала в горле.

— Доволен? — выпалила я, не обращая внимания на шокированные лица вокруг.

Он медленно обернулся. Его зелёные глаза, холодные и пустые, встретились с моими.

— Что? — спросил он тихо. Одно слово, но оно повисло в воздухе тяжёлой угрозой. Декан попытался что-то сказать, но Киллиан едва заметным движением руки заставил его замолчать.

— Воспользовался мной в грязном туалете, доволен!? — прошипела я, уже не в силах сдержаться.

Вокруг воцарилась мёртвая тишина. Чьё-то перо упало на пол, и звук показался оглушительным.

Лицо Киллиана исказила вспышка чего-то дикого, животного. Он сделал шаг вперёд, загораживая меня от остальных своим телом, и его низкий голос прозвучал тихо, но так, чтобы слышала только я:

— Я, тебя, блять, спас от группового изнасилования! — слова вырывались сквозь сжатые зубы, каждый — как удар. — Ты блять сама сказала, чтоб я тебя трахнул! И теперь, претензии? Ты чем думала, когда напивалась так?!

Его дыхание обжигало кожу. Стыд и ярость смешались во мне в клубок, который душил изнутри.

— О твоей, чёрт возьми, свадьбе! — выдохнула я ему в лицо, и это прозвучало как последний, отчаянный выпад, полный боли и предательства.

Он замер. На долю секунды в его глазах, прямо под слоем льда, мелькнуло что-то острое, почти... раненое. Но это исчезло быстрее, чем появилось. Его лицо снова стало непроницаемой маской. Он отступил на шаг, окинул меня холодным, оценивающим взглядом — так, будто я была незнакомкой, устроившей неприятную сцену.

— Ты не в своём уме, — произнёс он громко, настолько, чтобы слышали все. Его голос был ровным, бесстрастным, голосом человека, констатирующего факт. — И явно не в том состоянии, чтобы находиться на занятиях. Проводите её до медицинского пункта, — бросил он через плечо декану, даже не глядя на меня, и развернулся, чтобы уйти, демонстративно оборвав разговор.

Я стояла, чувствуя, как на меня смотрят десятки глаз — с жалостью, любопытством, осуждением. Он просто... отмахнулся. Как от назойливой мухи. И от этого было больнее, чем от любого крика.

— Я хотела у тебя спросить все это время! — крикнула я ему в спину, не в силах больше держать в себе этот вопрос, от которого сжималось горло.

Он замер. Не сразу, а так, будто мои слова долетели до него с опозданием. Вся его фигура, обычно такая уверенная и собранная, на мгновение окаменела. В наступившей тишине был слышен только приглушённый гул университета за стенами холла.

— Ты тогда поджег мой дом?!

Он медленно, очень медленно повернул голову. Только голову. Его профиль был резким на фоне света из высоких окон, а взгляд, брошенный через плечо, был тяжёлым и нечитаемым.

— Ты спрашивала это вчера, — произнёс он настолько тихо, что я едва расслышала. Но каждое слово било с ледяной чёткостью. — Я ответил. Не помнишь — не мои проблемы.

Затем он повернулся ко мне полностью, но его глаза уже смотрели сквозь меня, будто я стала прозрачной. Он кивнул в сторону одного из охранников, стоявших поодаль, едва заметным движением подбородка — молчаливый, но неоспоримый приказ обеспечить «порядок». И не сказав больше ни слова, развернулся и пошёл прочь, его шаги отдавались эхом по мраморному полу, безжалостно отмеряя дистанцию между нами, которую только что сделали непреодолимой. Он оставил меня с этой неотвеченной — или забытой — правдой, которая висела в воздухе, отравляя каждый вздох.

Я не думала. Я просто шла за ним, подгоняемая вихрем боли, стыда и дикой, неконтролируемой ярости. Мои ноги сами несли меня сквозь растерянную толпу, оставшуюся в холле.

— Киллиан! — крикнула я, уже почти догоняя его.

Двое охранников в тёмных костюмах мгновенно шагнули вперёд, перегородив мне дорогу своими массивными телами. Но он, не оборачиваясь, резко поднял руку, отсекая любое их вмешательство. Жест был отточенным, властным. Охрана замерла, отступив на шаг.

Я вплотную подошла к нему, почти врезавшись в его спину, задыхаясь от нахлынувших чувств.

— В который раз я хочу тебе сказать, что ненавижу тебя! — слова вылетали из меня, обжигающие и острые, как осколки стекла. — Я бы хотела, чтоб ты умер. Чтоб ты умер в том самом пожаре, что устроил у меня дома! Умри!

Он обернулся. Медленно. И взглянул мне прямо в глаза.

Там, в этих зелёных, всегда таких холодных и закрытых глазах, была боль. Не гнев, не ярость — а глубокая, невыносимая, первозданная боль. Такая, от которой сжимается сердце. Она была настолько явной, такой обнажённой в этот миг, что, будь я в ином состоянии, она сразила бы меня на месте.

Но я была поглощена эмоциями. Ослеплена ими. Моя собственная агония была таким ярким прожектором, что я просто не увидела его мрака. Для меня его взгляд был всего лишь очередной маской, холодным ожиданием, пока я не выдохнусь.

Я ждала ответного взрыва. Оскорбления. Удара. Чего угодно. Но он просто смотрел. Смотрел на меня, как на приговор. И в этой тишине, наступившей после моего крика, его молчание было громче любых слов и страшнее любой угрозы.

— Взаимно.

Слово прозвучало тихо, сдавленно, будто его вырвали из самой глубины груди, где всё было залито щёлочью и пеплом.

— Что? — переспросила я, не веря своим ушам. Голос его был чужим — хриплым, лишённым всякой привычной ледяной силы.

Он смотрел на меня, и боль в его глазах сменилась чем-то другим. Чем-то пустым и окончательным.

— Я тоже ненавижу тебя.

Не крик. Не шёпот. Констатация. Приговор.

И тогда во мне что-то сломалось. Провалилось в какую-то бездонную, ледяную пустоту. Всё, что было секунду назад — гнев, боль, ярость, желание его ранить — утекло сквозь эту внезапно образовавшуюся трещину. Я замерла, как истукан, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить слово. Просто стояла и чувствовала, как по щекам катятся предательские, горячие слёзы, которых я даже не осознавала.

Киллиан почувствовал мою реакцию. Он всегда чувствовал. Каждую дрожь, каждую тень на моём лице. Но сейчас... сейчас он ничего не делал. Не ушёл, не подошёл, не попытался стереть эти слёзы или сделать больнее. Он просто стоял и смотрел, как эта пустота поглощает меня. Его лицо было каменной маской, но в уголке глаза, почти незаметно, дёрнулась тонкая мышца. Единственное доказательство, что он ещё живой. Что внутри этой маски тоже что-то разбивается вдребезги.

Он медленно перевёл взгляд с моего лица на что-то за моей спиной, глубоко, тяжело вдохнул, словно собираясь с силами, и......просто развернулся. И ушёл. На этот раз навсегда. Оставив меня одну посреди просторного, холодного холла, с этим новым, невыносимым знанием: мы ненавидим друг друга. И это, пожалуй, была единственная правда между нами, которая уцелела после всего.

Когда пары закончились, меня вызвали в ректорат. Но не к декану. Курьер в безупречной форме передал конверт из плотной, кремовой бумаги. Внутри — всего одно слово, выведенное знакомым, твёрдым почерком: «Манхэттен». И адрес.

Час спустя лифт бесшумно поднимал меня на самый верх башни со стеклянными стенами, откуда открывался головокружительный вид на город. Дверь в просторный, минималистичный кабинет была открыта. Альфред стоял у панорамного окна, спиной ко мне, но, кажется, всегда чувствовал моё присутствие.

Он обернулся, и его обычно строгое, как высеченное из гранита, лицо смягчилось. В глазах, видевших слишком много крови и власти, теплилась та самая искра, которую он берег только для меня. Он считал меня дочерью. И в его мире, где цена ошибки измерялась жизнями, это было не просто мило. Это было чудо.

— Дочка, ты пришла, — его голос, привыкший отдавать приказы, звучал непривычно мягко.

— Да, пап.

Он открыл объятия, и я шагнула в них, ненадолго позволяя себе утонуть в этом редком, абсолютном ощущении безопасности. Пахло дорогим сигаромным дымом, старым кожаном кресла и чем-то неуловимо родным. Он провёл меня к глубокому дивану, и мы сели.

— Чего звал? — спросила я, поджав под себя ноги.

Он откинулся на спинку, его взгляд стал серьёзным, деловым.— Сегодня пойдёшь на мероприятие. Со мной. Как наследница.

В груди что-то ёкнуло. Не страх, а усталая, знакомая тяжесть.— Пап... ну ты же знаешь... — я не договорила, просто положила руку на грудь, туда, где под ребрами ныло слабое, предательское сердце. Тот самый приговор, который мне вынесли врачи. — Я не доживу.

Альфред лишь нахмурился. Глубокая складка легла между бровей. В этой одной гримасе было больше гнева и отрицания, чем в любых словах. Он не хотел это слышать. Отказывался принимать.

И, видя эту тень на его лице, его молчаливое, упрямое отрицание моей смертности, я сдалась. Как всегда. Потому что перед этой его тихой, абсолютной верой в то, что я должна жить, любое сопротивление было бессмысленным.

— Хорошо, пап, — прошептала я. — Во что мне одеться?

Он кивнул, удовлетворённо, и его взгляд снова стал тёплым. Но в глубине его глаз, там, куда я старалась не смотреть, оставалась та самая твёрдая, стальная решимость. Решимость человека, который не позволит забрать у него дочь. Даже если на кону будет стоять весь мир. Или её собственное, разбитое сердце.

Вечер опустился над городом, когда наш лимузин бесшумно подкатил к освещённому особняку в самом сердце престижного района. Я вышла, опираясь на руку Альфреда. Моё длинное чёрное платье струилось по ступеням, а его безупречный смокинг делал его похожим на монумент из другой эпохи — эпохи, где правили титаны.

Мы вошли, и тихий гул светской беседы на мгновение стих. Все взгляды — любопытные, оценивающие, почтительные — скользнули по нам. Но Альфред вёл меня так, будто мы шли по пустому залу, его осанка и спокойная уверенность создавали невидимый барьер.

Мы сразу заняли место на небольшом, но самом видном диванчике прямо перед импровизированной сценой. Трон в миниатюре. Как только мы сели, несколько официантов в белых перчатках материализовались рядом.

Я почувствовала, как нарастает нервное напряжение вечера, знакомое желание заглушить его чем-нибудь острым. Не глядя на Альфреда, я сказала ближайшему официанту:

— Мне шампанское.

Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. Но следующее, что я услышала, было не ответом официанта.

— И думать не смей.

Альфред не повысил голос. Он даже не повернул ко мне голову, продолжая смотреть прямо перед собой, кивая какому-то важному гостю через зал. Но его слова, произнесённые тихо и чётко, имели вес неподвижного гранита.

— У тебя и так сердце еле как живёт.

Затем он, наконец, посмотрел на официанта. Взгляд его был спокоен, но в нём читалась непререкаемая воля.

— Ей апельсиновый сок. Свежевыжатый. И без льда.

Официант, не дрогнув, лишь чуть наклонил голову.— Сразу, сэр.

Я стиснула пальцы на коленях, чувствуя, как по щекам разливается жар. Это была не просто забота. Это был контроль. Его любовь, похожая на кокон из стали, которая одновременно защищала и душила. Он отказывался признавать мою хрупкость, но при этом окружал меня барьерами, как музейный экспонат.

Воздух в особняке словно загустел, когда в дверях возникла новая пара. Я почувствовала это изменение на уровне инстинкта — легкий поворот голов гостей, сдержанный шепоток — и обернулась.

Он. Киллиан.

Он вошёл не как гость, а как владелец пространства, даже не принадлежавшего ему. Его чёрный смокинг был идеален, поза — расслаблена и в то же время полна скрытой силы. Но взгляд... его зелёные глаза скользнули по залу, холодные и пустые, будто видели сквозь всех этих людей. А на его руке, изящно цепляясь за локоть, висела она. Карин. Его невеста. Ослепительная блондинка в платье, которое, казалось, было соткано из самого света и денег. Её улыбка была широкой, белоснежной, абсолютно беззаботной.

В моей груди что-то тяжко качнулось и рухнуло вниз, оставляя после себя ледяную, тошнотворную пустоту. Я тут же отвернулась, уставившись в бокал с апельсиновым соком, который вдруг показался мне символом всей моей жалкой, ограниченной жизни. «Мне плевать», — яростно твердила я себе про себя. «Он — никто. Прошлое. Пепел».

Но это была ложь. Горькая и беспомощная.

Спустя какое-то время, когда вечер достиг своего шумного пика, ведущий взял микрофон и объявил:— Друзья, прошу внимания! Поздравим наших молодожёнов — Киллиана и Карин! Мы только что узнали прекрасную новость — у них скоро-скоро свадьба!

Гром аплодисментов, радостные возгласы. Меня будто окатили ледяной водой. Я заставила себя поднять взгляд на сцену, куда их пригласили. Карин, сияя, как новогодняя ёлка, принялась рассказывать о грандиозных планах: закрытый остров, знаменитые дизайнеры, лучшие повара мира. «И, конечно же, все наши дорогие друзья здесь приглашены!» — звонко закончила она, обводя зал широким жестом.

Её слова превратились в монотонный гул. Я не видела её. Я видел его. Киллиан стоял рядом, слегка отстранённо, его лицо было привычной, отполированной маской. Лишь тонкая, ничего не значащая улыбка трогала уголки его губ. Но в его глазах... в его пустых, смотрящих в никуда глазах, я прочитала то же самое, что чувствовала сама: фальшь всего этого спектакля.

И тогда воспоминание ударило с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Не этот зал, не эти люстры. Ночь. Глухие тёмные стены больницы за спиной. Резкий запах антисептика и отчаяния. Асфальт, холодный и жёсткий под моими босыми ногами. И он. Он был на коленях передо мной. Не с кольцом. А просто — на коленях. Его руки сжимали мои, а голос, обычно такой твёрдый, дрожал и срывался. Он говорил о любви. О будущем.

А потом, О маленькой, тихой свадьбе где-нибудь на природе, только для нас двоих и самых близких. Мы строили воздушные замки из этих планов, смеялись, спорили о деталях... Мы искренне хотели этого. Хотели пожениться.

Теплота того воспоминания сменилась мгновенной, пронзительной болью. Он всё испортил. Опять. Сначала отдалением, потом ложью,и , конечно же пистолетом. а теперь — этой показной помпезностью с другой.

Слёзы, горячие и предательские, застилали мне глаза. Я опустила голову, чувствуя, как по щеке скатывается одна капля, оставляя на коже щекотливый холодный след. Альфред, сидевший рядом, ничего не сказал. Но его большая, тёплая ладонь накрыла мою, сжатую в кулак на коленях, и слегка сжала её. В этом молчаливом жесте было всё: понимание, сочувствие и немой вопрос — выдержу ли я этот вечер до конца.

Тихий, сдавленный шёпот сорвался с моих губ, обращённый больше к себе, чем к нему:— Опять я плачу как слабачка... Какая я наследница, пап? На меня направлял пистолет собственный жених. Мною пользуются. Ломают.

Слова, пропитанные стыдом и горечью, повисли в небольшом пространстве между нами, отгороженном от праздничного гула.

Альфред не стал смотреть на сцену. Он медленно повернул ко мне голову. В его глазах, обычно таких пронзительных и жёстких, не было ни капли осуждения или разочарования. Только глубокая, титаническая твёрдость, уходящая корнями в самое нутро.

— Дочка. — Его голос прозвучал тихо, но с такой несгибаемой силой, что дрожь в моих плечах на мгновение затихла. — Ты моя наследница. Ты моя дочь.

Он не стал отрицать мои слова, не стал обещать, что боль уйдёт. Он просто заявил факт, непреложный, как закон природы. В этих двух коротких фразах заключалось всё: его неприятие моей слабости не как недостатка, а как временной раны; его ярость по отношению к тем, кто меня сломал; и его абсолютная, безоговорочная вера в то, кем я была на самом деле. Не жертвой. Не слабой. А его продолжением. Его наследницей. Той, кому предстоит унаследовать не просто богатство или власть, а его стальную волю. Его ладонь на моей руке сжалась чуть сильнее, не как утешение, а как печать, скрепляющая этот негласный обет.

Когда эта «счастливая» парочка спустилась со сцены под аплодисменты, они устроились за столом неподалёку. Я старалась смотреть в тарелку, но периферийным зрением всё видела.

Киллиан что-то прочитал на экране телефона, его лицо на мгновение стало непроницаемым. А затем он сделал нечто, от чего у меня внутри всё похолодело и застыло.

Он повернулся к Карин, положил руку ей на шею и поцеловал. Не светский поцелуй в щёку. Глубоко, страстно, на виду у всех, как будто доказывая что-то всему миру. Он обнял её, притянул к себе, и она счастливо прильнула к нему.

Это был удар ниже пояса. Чистой воды показуха. Спектакль для публики. И, как я подозревала, — для меня.

Я резко отвернулась, уставившись в салат, пока вилка не задрожала у меня в пальцах. Губы плотно сжались, чтобы не вырвался ни звук. Внутри бушевало пламя чистейшей, беспощадной ненависти.

«Ненавижу, — билось в висках вместе с кровью. — Ненавижу этого ублюдка!»

Он знал, что я здесь. Он видел меня. И этот поцелуй был не для Карин. Он был ещё одним лезвием, аккуратно вонзённым мне в самое больное место, с холодным расчётом и совершенным знанием, куда бить.

Когда официальная часть прошла и все начали бурно обсуждать своё, я не выдержала. Мне нужно было бежать. Спрятаться. Я вскочила и почти побежала к дамской комнате.

Запершись в кабинке, я прислонилась лбом к холодной двери, пытаясь заглушить навязчивые образы его поцелуя с Карин, её сияющего лица. Потом подошла к раковине, включила воду и стала умываться, смывая размазанный макияж и надеясь смыть вместе с ним и жгучую обиду.

И тут, сквозь шум воды, до меня донеслись голоса. Приглушённые, но яростные. Они шли откуда-то сверху, через вентиляционную решётку. Из мужского туалета. Я замерла, рука с полотенцем зависла в воздухе. Я узнала их мгновенно. Киллиан. И... мой отец. Альфред.

Я прислушалась, сердце заколотилось где-то в горле.

Голос Киллиана был не просто сердитым. Он был сломленным. Полным отчаяния, которое я никогда от него не слышала.— Я устал, Альфред, устал! Я не могу видеть то, как она смотрит на меня с ненавистью!

В ответ раздался более низкий, твёрдый голос отца, но в нём тоже чувствовалось напряжение:— Лэйм, ты хочешь, чтоб наша девочка умерла?!

Наступила секундная пауза. И когда заговорил снова Киллиан, его слова ударили меня с такой силой, что я непроизвольно схватилась за край раковины.— Я делаю всё, что ты говоришь! Я разорвал с ней, чтоб она меня ненавидела! Я защищал её издалека! Я вытащил её из того грёбанного пожара!

Внутри меня что-то окончательно онемело. Всё — гнев, обида, слезы — будто испарилось, оставив после себя только ледяную, звенящую пустоту и жуткую, пронзительную ясность.

Он... вытащил меня из пожара. Тот пожар. Тот самый. Он был там. Он не поджигал. Он... спасал. А всё остальное... разрыв, ненависть, Карин, этот мерзкий поцелуй на показ... Всё это было... по приказу? По приказу моего отца? Ради чего?

«Чтоб она меня ненавидела...»

Слова эхом отдавались в онемевшем сознании. Не из-за равнодушия. Не из-за жестокости. А чтобы... обезопасить? От кого? От отца? От меня самой? От всего этого мира?

Я стояла, не двигаясь, прижав мокрое полотенце к груди, где сердце колотилось теперь с новой, незнакомой силой — не от ненависти, а от шока, от ужаса, от пронзительного, невыносимого понимания. И сквозь решётку доносился только тяжёлый, прерывистый вздох Киллиана и леденящее молчание моего отца.

Голос отца звучал теперь не просто твёрдо, а с леденящей, стратегической отстранённостью, как будто он разбирал шахматную партию, где пешкой была моя жизнь.— Лэйм, ты знаешь. Когда группировки поймут, что она одна, предатель захочет к ней подойти поближе. Если наша девочка умрёт, ни ты, ни я не переживём!

В его словах не было сомнения. Это была не угроза, а констатация самой страшной из возможных реальностей. Реальности, в которой я была не просто его дочерью, а разменной монетой в войне, о существовании которой даже не подозревала.

Ответ Киллиана прозвучал не как возражение, а как тихий, надорванный выдох из самой глубины души. В нём не было ни капли театральности или жалости к себе. Только голая, невыносимая правда.— Да я и так мёртв без неё!!

Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Она была гуще любого крика. Я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать сама, чувствуя, как по щекам катятся горячие, солёные слёзы, но на сей раз — от совсем другой боли. Не от обиды. От пронзительного, страшного сострадания и осознания всей чудовищной глубины его жертвы.

Он был жив лишь настолько, насколько мог держать эту стену ненависти между нами. И каждый мой взгляд, полный отвращения, каждый мой крик «умри!» были для него не раной, а доказательством, что его план работает. Что я жива. И он был готов быть для меня монстром, лишь бы я продолжала дышать.

Я медленно опустилась на колени на холодный кафельный пол, не в силах удержаться на ногах. В ушах гудело. «Наша девочка...» — прошептал мой отец. «Я и так мёртв...» — выдохнул он.

Я сидела на полу возле раковины, и мир вокруг больше не имел значения. Рушилось всё, что я считала правдой. И на её обломках возникало новое, пугающее и невыносимо горькое знание.

Я вскочила на ноги, толкнув дверь. Мозг отказывался думать, логика была сметена нахлынувшим вихрем чувств. Я выбежала из женского туалета и мельком увидела, как широкая спина Альфреда скрывается за поворотом коридора.

Не раздумывая, я рванула в противоположную сторону и толкнула дверь в мужской туалет. Он стоял у раковины, опираясь на неё руками, голова была низко опущена. В полумраке его фигура казалась сломленной.

— Селеста? — его голос прозвучал хрипло, когда он поднял на меня взгляд. В глазах мелькнули шок, настороженность, усталость.

Я не думала. Не могла. Я просто подбежала к нему, встала на цыпочки, обхватила его лицо ладонями — грубыми от неожиданности и невероятно нежными — и поцеловала.

Это был не поцелуй. Это было причастие. Отчаянное, глубокое, полное всей боли, непонимания, прорвавшейся правды и той любви, что все это время тлела под пеплом ненависти. Я целовала его нежно, с трепетом, которого не было даже в наших самых страстных моментах, и в то же время — страстно, безудержно, словно хотела за одну секунду передать всё, что не смогла сказать.

Он застыл на мгновение, будто не веря реальности. А потом... потом он ответил. С диким, сдерживаемым годами голодом. Его руки схватили меня за талию, впились в бока, прижимая к себе так крепко, что воздух вырвался у меня из лёгких. Его губы ответили с той же силой и отчаянием, рот открылся, и поцелуй стал глубже, влажнее, испепеляющим.

Мы стояли посреди пустого мужского туалета, и мир за его дверью перестал существовать. Не было Карин, не было Альфреда, не было лжи и смертельных игр. Были только мы. Двое сломленных людей, нашедших друг друга в этом хаосе на одно короткое, украденное у судьбы мгновение.

Он не думал сейчас о пошлостях, о желании, о том, чтобы что-то взять. Казалось, сам порыв, с которым он отвечал на мой поцелуй, сменился чем-то другим. Глубже. Более хрупким.

Его руки, обычно такие властные и жёсткие, теперь двигались по-другому. Они скользили по моим растрёпанным волосам, ладонь касалась щеки, большой палец осторожно смахивал слезу, которую я сама не почувствовала. Другая рука обвила талию, не сжимая, а просто держа, прижимая к себе так, будто я была чем-то невероятно хрупким, что он боялся сломать.

Это было слишком нежно для него. Для того Киллиана, которого я знала — Дона, чьи прикосновения чаще были ударом, чем лаской. Он не задирал мою одежду, не искал доступа к коже. Он просто обнимал. Обнимал так, будто пытался вобрать в себя всё: моё дыхание, моё сердцебиение, сам факт моего существования здесь, в его объятиях. Его губы теперь почти не двигались, просто прижаты к моим, а тело слегка дрожало — от усталости, от сдерживаемых эмоций, от этого внезапного краха всех его защит.

В этом объятии не было страсти. Была капитуляция. И тихое, беззвучное отчаяние от того, что даже эта близость была временной, украденной, и скоро её придётся снова заменить ненавистью.

— Что это было, Села? — спросил он, оторвавшись от моих губ и обхватив моё лицо ладонями. Его голос был хриплым, сбившимся, а в зелёных глазах, так близко, плавали слёзы, которые он не давал себе пролить.

Я подняла на него взгляд, не пытаясь высвободиться из этого тихого, просящего плена.— Я всё слышала.

Что-то дрогнуло в его лице. Не шок, а скорее облегчение, смешанное с новой волной боли. Он не стал спрашивать, что именно. Не стал оправдываться.

Он просто потянул меня к себе, обнял за плечи, прижав мою голову к своему плечу. Его ладонь легла мне на спину и начала медленно, ритмично по ней похлопывать — жест бесконечного утешения, заботы, которого я не видела от него никогда. Как будто он укачивал испуганного ребёнка.

Его губы прижались к моему виску, и в тишине туалета, нарушаемой лишь нашим прерывистым дыханием, прозвучали слова:— Я люблю тебя. Я так безумно люблю тебя, мышка. Прости, прости, что так подвёл тебя.

В его голосе не было оправданий. Только голая, сокрушительная правда и тяжесть вины.

Утро застало нас в его постели. В его спальне, где всё было выдержано в строгих, холодных тонах, наша обнажённость казалась особенно вызывающей. Мы проснулись, конечно, голые. Простыни сбились в комок у ног, а мое тело ныло приятной, глубокой ломотой — немое свидетельство вчерашней ночи. Она была не просто жаркой; она была огненной, исступлённой, будто мы пытались стереть в пепел все годы, дни разлуки, всю боль и ложь одним бесконечным, яростным соединением.

Он спал, крепко обняв меня за талию, его лицо уткнулось в мои волосы. Дышал ровно, с тихим, почти беззвучным посапыванием. В этом сне он выглядел беззащитным, без той привычной железной маски. Но даже в объятиях Морфея его тело не обманывало. Я чувствовала твёрдый, настойчивый упор его эрекции у себя в паху — прямое, физическое продолжение вчерашней бури, которое не утихло и с рассветом.

Тихое, беззлобное «дурак» сорвалось у меня с губ шёпотом. После всего — после выстрелов, ненависти, чужой невесты — его плоть по-прежнему узнавала мою с первобытной, животной точностью. И в этом была какая-то дикая, утешительная правда.

Его губы коснулись моей шеи — тёплые, чуть шершавые от утренней небритости. Он проснулся. Я почувствовала, как его дыхание стало осознанным, а объятие чуть усилилось.

— Доброе утро, милая, — прозвучал у меня над ухом его низкий, хриплый от сна голос.

— Доброе, — выдохнула я, не открывая глаз, погружённая в это хрупкое, тёплое умиротворение.

И тогда он задал вопрос. Просто, без предисловий, словно спрашивал, не хочу ли я кофе.

— Ты будешь моей любовницей?

Я вздрогнула, глаза сами распахнулись. Я попыталась отодвинуться, чтобы увидеть его лицо, но он не отпускал.— Ч... что?

Он повторил, и в его голосе не было ни издёвки, ни пошлости. Только усталая, выверенная до жестокости практичность.— Ты будешь моей любовницей? Пока мы не решим все проблемы с Альфредом.

Воздух в комнате словно вымер. Приятная ломота в теле вдруг стала похожа на синяки. «Любовница». Не невеста. Не жена. Не та, к кому он когда-то вставал на колени под стенами психушки. Тайная. Спрятанная. Удобная.

Всё тёплое, что успело накопиться за эту короткую ночь и утро, начало стремительно вытекать, сменяясь ледяным ожогом. Он предлагал не союз, а сделку. Продолжение вчерашней ночи на новых условиях — условиях его войны с моим же отцом. И моё место в этой войне определялось одним-единственным, унизительным словом.

— Киллиан... — его имя сорвалось с моих губ как стон, полный боли и недоверия.

Он тут же перебил, его голос зазвучал с новой, лихорадочной горячностью, как будто он пытался за словами построить хрупкий мост через пропасть.— Потом мы сыграем свадьбу... будешь моей женой. Ты родишь мне детей. Мы будем счастливы.

Обещания, сладкие как яд, знакомые до боли. Я смотрела на него, и сквозь пелену нахлынувших чувств пробивалась горькая, выстраданная ясность.

— Сколько раз ты мне это обещал? — прошептала я, и голос мой дрогнул. — И каждый раз... всё портилось. То ты, то обстоятельства, то отец... Каждый раз.

Он сжал мои плечи, и в его зелёных глазах вспыхнуло отчаяние, граничащее с яростью — яростью на судьбу, на себя, на весь мир, что вставал между нами.— В этот раз всё будет по-другому! Клянусь...

Но его клятва повисла в воздухе неоконченной. В ней не было прежней самоуверенности. Была лишь жалкая, отчаянная надежда, которую он пытался вложить в слова, чтобы и самому поверить. Он видел моё недоверие, читал его в моих глазах, и это, кажется, ранило его больше всего.

— Я люблю тебя. Это... недостаточно, милая? — спросил он, и в его голосе прозвучала редкая, почти детская уязвимость. Как будто он предлагал единственную монету, которая у него осталась, зная, что её вряд ли примут.

Моё сердце сжалось. Я закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями.— Я боюсь тебе верить, Киллиан. Ты каждый раз говоришь эти слова, а потом опровергаешь их своими поступками. Сначала пистолетом, потом Карин, потом холодностью... Я просто... боюсь. Боюсь снова надеяться.

Он глубоко вздохнул, и его пальцы слегка сжали мои плечи, не причиняя боли, а скорее ища опору.— Я действительно... люблю тебя. — Он произнёс это медленно, вдавливая каждое слово, будто вколачивая гвоздь в стену правды. — И если говорю иное — я вру. А вру тебе... значит, из-за серьёзных обстоятельств. Не потому что хочу. Потому что должен.

В его словах не было оправдания. Было признание в безысходности. Он не просил доверия взамен на красивые слова. Он просто раскрывал грязный, сложный механизм своей лжи, показывая пружины и шестерёнки — Альфреда, угрозы, необходимость играть роль. Он признавался, что его правда — это любовь, а всё остальное — вынужденная мишура для чужих глаз. Но от этого не становилось легче. Ведь эта «мишура» ранила не меньше, а его «серьёзные обстоятельства» могли в любой момент снова разлучить нас.

Я не ответила словами. Вместо этого я потянулась к нему и поцеловала. Мягко, без страсти, но с безмолвным пониманием, которое было глубже любых клятв.

Он словно ждал этого. Вздохнув с облегчением, он ответил на поцелуй, и в его прикосновениях появилась новая, лихорадочная нежность. Он обнял меня крепче, перекатывая на спину, его губы скользили по моим щекам, вискам, шее, а руки ласкали бока, бедра, будто заново узнавая каждую линию моего тела.

Когда он опустил голову, уткнувшись лицом между моих грудей, я почувствовала, как всё его тело на мгновение обмякло. И тогда он издал звук. Тихий, глубокий, почти неслышный — похожий на мурчание огромного, уставшего кота, нашедшего наконец покой и тепло. Это был звук абсолютной, беззащитной отдачи, того редкого момента, когда он позволял слететь с себя всем доспехами и просто... быть. Быть здесь, со мной, в этом тихом утре, где наша любовь была одновременно и раной, и единственным лекарством от неё.

Спустя час мы сидели на его просторной, холодноватой кухне. Пили чай с блинчиками, которые я сама, на удивление, смогла испечь на его профессиональной плите. Я утопала в его белой рубашке, пахнущей им и вчерашней ночью, а он уже был облачён в безупречный тёмный костюм, снова отдаляясь от того уязвимого человека, что был рядом со мной час назад.

Он допил чай, поставил фарфоровую чашку на блюдце с тихим звоном.— Кстати, милая... Карин переедет ко мне.

Моя собственная чашка замерла на полпути к губам.— Ч-что? — я почувствовала, как холод пробежал по спине. — Она будет жить... в нашей спальне?

Он покачал головой, его взгляд был спокоен, деловит, как будто он обсуждал логистику.— Нет, что ты. Я куплю какую-нибудь квартиру попроще, будем жить там. А ты поживи здесь, ладно?

Его предложение повисло в воздухе, отдавая ледяной, рациональной жестокостью. Он не предлагал избавиться от невесты. Он предлагал схему. Распределение. Одну женщину — для показной жизни и прикрытия, другую — для истинных чувств, спрятанных в этой роскошной, но одинокой крепости. «Ладно?» — звучало как просьба, но на самом деле было приговором. Приговором к роли той самой «любовницы», которая ждёт в золотой клетке, пока её мужчина разбирается с «серьёзными обстоятельствами» в обществе другой женщины.

— Ты же не будешь изменять мне с невестой? — вырвалось у меня, и я тут же поняла, насколько этот вопрос звучал глупо и нелепо в нашем положении. Мы не были парой в обычном смысле. У нас не было никаких обязательств, кроме тех, что наспех наговорили друг другу в порыве чувств. Но ревность, острая и несправедливая, жгла изнутри.

Он не рассмеялся и не отмахнулся. Вместо этого он накрыл своей ладонью мою руку, лежащую на столе, и крепко сжал. Его прикосновение было твёрдым и тёплым.— У нас фиктивный брак. Я не коснусь её, — сказал он чётко, без колебаний. В его голосе не было сомнений, только холодная, железная уверенность. — Это договор. Для безопасности. Только ты. Всегда только ты.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его зелёном взгляде читалась не просьба о доверии, а констатация факта. Как будто для него это было таким же незыблемым законом, как дыхание. В этой простоте и твёрдости была какая-то хрупкая надежда. Он не обещал «не изменять». Он заявлял, что это физически невозможно, потому что его желание и преданность принадлежали только мне, а всё остальное — лишь декорации в опасной игре, в которую он был вынужден играть.

— Но... тебе придётся понимать. Нам придётся целоваться. На людях. — Его голос был спокоен, лишён эмоций, но в нём читалась тяжёлая необходимость.

Я опустила голову, глядя на кружку в своих руках, и просто кивнула. Что ещё оставалось? Протестовать? Плакать? Это ничего бы не изменило. Его слова были не просьбой, а частью тех жестоких правил игры, в которую мы оказались втянуты.

Он мягко, но настойчиво поднял мой подбородок пальцами, заставив встретиться взглядом.— Мышка... тебе грустно, не так ли? — спросил он тихо, и в его глазах, таких зелёных и пронзительных, мелькнула тень настоящей боли. — Не беспокойся. На людях — для них. Но в постели... я весь твой. Только твой.

Это обещание, такое простое и физически конкретное, пронзило меня насквозь. Оно не решало проблем, не убирало Карин и Альфреда, но оно было островком правды в этом море лжи. Я выдохнула, и на губах у меня дрогнуло что-то вроде улыбки, смешанной со слезами.

— Дурак... — прошептала я, но в этом слове теперь не было упрёка, а была только смиренная, горькая нежность.

Он притянул меня к себе и поцеловал в лоб — долгим, тёплым поцелуем, который говорил больше, чем все его рациональные объяснения.

Вечер застал меня в гостиной Киллиана. После пар я заехала в стрелковый клуб — несколько десятков выстрелов в бездушную мишень помогли немного выпустить пар, но не успокоили мысли. А теперь я сидела здесь, в его просторной, безупречно чистой и безумно пустой гостиной, и пыталась читать книгу, которую даже не видела.

Потому что он, оказывается, был занят. Помогал с переездом. Карин.

Ревность скручивала желудок в тугой, болезненный узел. Я представляла, как он носит её коробки, как его руки касаются её вещей, как они, наверное, улыбаются друг другу, разыгрывая роль счастливых будущих супругов для соседей или грузчиков. Каждая такая картинка обжигала изнутри. Я злилась на себя за эту слабость, за эту беспомощность. Я ничего не могла сделать. Ни крикнуть, ни запретить, ни даже просто появиться там. Мое место было здесь, в этой золотой клетке на верхнем этаже, в ожидании.

Позже, пролистывая ленту новостей (что я делала в десятый раз за час), я наткнулась на статью о продаже элитных апартаментов в этом же доме. И там, среди прочего, мелькнула знакомая планировка и этаж. Оказывается, Киллиан купил квартиру не где-то далеко. Всего на три этажа ниже.

Это открытие не принесло облегчения. Наоборот. Теперь она будет здесь. Совсем рядом. Дышать тем же воздухом, ездить в тех же лифтах. А он будет спускаться к ней. И подниматься ко мне. Мы были так близко географически и так бесконечно далеко в той игре, которую он был вынужден вести. Я откинулась на спинку дивана, закрыла глаза и просто слушала тишину этой слишком большой, слишком совершенной квартиры, чувствуя, как ревность медленно сменяется леденящим, беспомощным одиночеством.

Дверь открылась с тихим щелчком, и в прихожую ввалился Киллиан. Вернее, вошла его мокрая тень. Весь он был пропитан водой, которая стекала с волос и темного пальто, образуя лужицы на паркете. На лице проступали свежие синяки, а из рассеченной брови сочилась тонкая струйка крови, смешиваясь с дождевыми каплями.

Я сорвалась с места и подбежала к нему, едва не поскользнувшись.— Килли? Это... ты же помогал с переездом? Как это произошло?

Он снял промокшее пальто, тяжело бросив его на вешалку, и посмотрел на меня усталыми, но ясными глазами.— С каким переездом, милая? Мне делать нечего? — в его голосе звучало хриплое раздражение, но не на меня. — Она взрослая девочка, сама справится. Я был на задании.

Он прошёл мимо меня, оставляя за собой мокрый след, и тяжело опустился на диван в гостиной, откинув голову на спинку с глухим стоном облегчения. Вся его поза кричала о предельной усталости.

Не говоря ни слова, я подошла к нему. Сначала осторожно сняла промокшие туфли, затем принялась расстегивать пуговицы на его мокрой рубашке. Пальцы слегка дрожали, когда я касалась холодной кожи под тканью, проступающих синяков на рёбрах. Я старалась двигаться медленно, аккуратно, помогая ему снять всю эту промокшую, грязную одежду, будто снимая с него груз только что пережитого кошмара. В тишине комнаты слышалось только его тяжёлое дыхание и мягкий шорох ткани.

Я сняла с него тяжёлый мокрый пиджак, а затем помогла стянуть прилипшую к телу рубашку. Когда его торс освободился, он, не открывая глаз, обхватил меня за бёдра и мягко, но уверенно посадил к себе на колени — лицом к себе. Теперь я могла видеть каждую ссадину, каждый синяк на его лице, видеть усталость в его полуприкрытых глазах. Его руки обвили меня, прижимая к своей груди, а мои ноги автоматически обхватили его по бокам.

— Я скучал, — прошептал он, и его дыхание, тёплое и неровное, коснулось моих губ.

Я обняла его за шею, пальцы запутались в мокрых волосах на его затылке.— А я... сгорала от ревности, — выдохнула я, глядя прямо в его зелёные глаза, в которых, казалось, плавала вся боль мира.

Он в ответ лишь слабо улыбнулся уголком рта, потянулся и оставил долгий, влажный поцелуй у меня на шее, прямо под челюстью. Это был поцелуй не страсти, а глубокого, безмолвного понимания и утешения. Как будто он говорил: «Знаю. Но это не важно. Важно то, что сейчас я здесь, с тобой, и нигде больше». И в этот миг расстояние между нами, созданное его отсутствием и моими тревожными фантазиями, исчезло, растворившись в тепле его кожи, стуке его сердца под моей ладонью и этом простом, исцеляющем прикосновении губ.

— Когда... у вас свадьба? — спросила я, не в силах больше держать этот вопрос в себе. Мой голос прозвучал тихо, почти беззвучно в тишине комнаты.

Он не отстранился. Его руки на моих бёдрах слегка сжались.— Через два месяца. — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнула холодная решимость. — Если всё за это время наладится, то свадьбы не будет.

Это не было пустым обещанием. В его словах звучал чёткий, стратегический расчёт. Два месяца — срок. Цель — «наладить». Я поняла: эта свадьба была не планом, а дедлайном. Датой, до которой он должен был развязать узлы, чтобы не затянуть их на нашей шее навсегда.

Я просто кивнула, не находя слов. Потом наклонилась и поцеловала его в губы. Коротко, но крепко, как печать на этом молчаливом договоре. Поцелуй был солёным — от дождя на его коже и от едва сдерживаемых слёз в моём горле.

Затем я мягко отстранилась, положив руки ему на плечи.— Переодевайся, Килли. Заболеешь.

Он посмотрел на меня, и в его усталых, измученных глазах вдруг вспыхнула та самая старая, дерзкая искра. Уголок его рта дрогнул в слабой, но самой настоящей улыбке.

— Я уже болен, — прошептал он, притягивая меня обратно, так что наши лбы соприкоснулись. — Тобой.

Это было не романтическое признание. Это был диагноз. Констатация неизлечимого состояния, которое приносило и адскую боль, и единственное возможное спасение. Он был болен мной, и в этой болезни не было ни капли сожаления.

КИЛЛИАН ЛЭЙМ.

Дверь закрылась за мной, отсекая тишину коридора от напряжённой атмосферы внутри. Я сбросил пиджак на спинку стула. Карин сидела за кухонным островом, ковыряя вилкой в каком-то изысканном блюде. Она подняла голову, и я скользнул взглядом по её фигуре, обёрнутой в скользкий шёлковый халат. Намёк был прозрачен, но вызвал лишь усталое раздражение.

Я молча развернулся и пошёл к своей комнате, к этому временному, безликому убежищу.— Завтра мероприятие. Не опаздывай, — бросил я, не оборачиваясь, голос ровный, как лезвие.

— Где ты был? — её голос, резкий и подозрительный, настиг меня у самой двери. — У Селесты? А что, если Альфред узнает?

Я замер, потом медленно развернулся. Она стояла, опираясь на дверной косяк кухни, и в её глазах читалась не ревность, а страх и злость, смешанные с внезапной бравадой.

— Или всё время будь со мной, — выпалила она, — или я расскажу обо всём Альфреду!

Её слова повисли в воздухе, тонкой, звенящей угрозой, натянутой между нами. Я лишь посмотрел на неё, дав своему взгляду сказать всё за меня. Холодный, оценивающий, без единой искры страха. Она съёжилась под этим взглядом, но губы её были плотно сжаты. Блеф это или нет — показывать слабину было нельзя. Я молча развернулся, вошёл в спальню и закрыл дверь, оставив её одну с её ультиматумом и растущим страхом. Теперь это был ещё один фактор в уравнении, которое становилось всё сложнее.

Когда я лёг в постель — чужую, слишком большую и холодную — я потянулся к телефону. Не думал, просто потянулся. Она подняла почти сразу, как будто ждала.

На экране возникло её лицо, подсвеченное мягким светом ночника. На ней была какая-то милая, нелепая пижамка, не идущая ни в какое сравнение с тем шёлковым халатом, что я видел час назад. Она тоже лежала, уткнувшись щекой в подушку, и казалась такой хрупкой в этой дали.

— Собираешься спать, милая? — спросил я, и собственный голос прозвучал тише, грубее, чем я планировал.

Она кивнула, и прядь каштановых волос упала ей на глаз. Мне дико захотелось протянуть руку и убрать её. Вместо этого я позволил себе слабую, усталую улыбку.

— Сладких снов.

— Сладких, Килли, — прошептала она. Потом помолчала, её брови чуть сдвинулись. — Вы же... спите в разных кроватях?

Вопрос был простой, детский, но за ним стояло море тревоги и ревности, которую я сам же и породил. Я кивнул, один раз, коротко и чётко.

— Моя маленькая собственница, — сказал я, и в голосе прозвучало то ли укор, то ли нежность. Она хмурилась ещё сильнее, но уголки её губ дрогнули. Мы просто смотрели друг на друга через экраны, через расстояние и всю эту ложь, и в эти несколько секунд тишины было больше правды, чем за весь вечер. Потом я сказал: «Спи», и она ответила: «Ты тоже», и связь прервалась. Я выключил свет и уставился в потолок, держа в руке телефон, который всё ещё хранил тепло её голоса. Собственница. Да, пожалуй. Но и я был её — целиком, без остатка, даже лёжа в другой кровати, в другой квартире, рядом с другой женщиной.

(У меня есть телеграмм канал, где есть опросы и спойлеры: LILI_sayz)