глава 29. - милая,живи

Прошло три дня. Утро началось с резкого, назойливого треска будильника. Я выключила его и, с трудом отлепившись от простыни, побрела в свою ванную в коммуналке. Воздух там пах затхлой сыростью и старым мылом. Я умылась ледяной водой, пытаясь стряхнуть остатки тяжёлого, беспокойного сна, в котором мелькали зелёные глаза и грубые руки.

Потом потянулась за телефоном. Экран осветил лицо в полумраке. Я начала механически пролистывать сообщения. Большинство — от Серебры. Она, как всегда, с неподдельным, чуть навязчивым интересом расспрашивала, что у нас с Ноем. Каждое её «Ну что, как дела?», «Вы виделись?», «Он такой милый!» казалось сейчас особенно громким и неуместным.

Я набрала ответ, чувствуя пустоту под пальцами:«Ничего. Мы друзья.»

Отправила. Слово «друзья» высветилось на экране, такое простое, такое безопасное. И такое бесконечно далёкое от той бури, что бушевала внутри. От памяти о его спине, заслонившей меня, о его кулаке, встретившемся с челюстью Киллиана, о его молчаливой решимости. Мы были друзьями. Это было правдой. И ложью одновременно. Потому что дружба не оставляла таких шрамов и не рождала такого тихого, смятенного чувства вины — вины за то, что я не могу дать ему больше, и вины за то, что где-то в глубине, под всеми ранами, возможно, и не хочу. Потому что хотеть что-то ещё казалось сейчас самой большой опасностью из всех. Я положила телефон и посмотрела в потрескавшееся зеркало на своё отражение. На лицо, которое уже не было ни Лэинны, ни прежней Селесты. На лицо человека, который просто пытается пережить очередное утро.

Мысль прозвучала в голове резко, ядовито, как инъекция адреналина: Но... разве не должна я отомстить этому подонку Киллиану? Показать, что я желанна.

Она была не логичной. Она была животной. Реакцией на его унизительные слова, на то, как он использовал и выбросил. «Трахается она плоховато». Эти слова жгли изнутри, питая не боль, а гнев. Желание не плакать, а ударить. Ударить так, чтобы он увидел.

Я зашла в приложение банка. Цифры на экране замерли, холодные и безликие: пару миллионов. Деньги Альфреда. Деньги, которые он присылал постоянно, молчаливое напоминание о долге, опеке и той другой жизни, что была моей по праву, но не по выбору. Раньше я их почти не трогала, словно боялась запятнать себя. Сейчас они казались не деньгами, а оружием.

Я открыла сайты с одеждой, которые раньше пролистывала с равнодушием. Сейчас я выбирала не то, что удобно или скромно. Я искала то, что будет говорить. Я добавляла всё в корзину, и с каждым кликом чувствовала, как слабее становится дрожь в руках, а её место занимает холодная, целенаправленная решимость.

Заказала. Оплатила. Закрыла приложение.

Потом пошла в душ. Вода была почти обжигающе горячей, она смывала с кожи не только пот, но и призрачное ощущение его прикосновений, его взгляда. Я стояла под струями, и в голове крутилась одна и та же мысль, как мантра: Покажу этому мудаку.

Я не знала как именно. Не знала, когда. Но я знала, что не позволю ему оставить последнее слово. Не позволю ему думать, что сломал меня. Я выйду из этого не сломанной жертвой, а... другой. Желанной. Сильной. Такой, мимо которой он не сможет просто так пройти, чтобы не заметить. И, возможно, в этом новом облике я найду не только оружие против него, но и что-то для самой себя. Какую-то новую кожу, под которой будет не так больно.

Я вышла из душа, завернувшись в полотенце, и сразу же увидела картонную коробку у порога. Курьер привёз её пока я мылась....

Я развернула упаковку, и воздух вырвался у меня из лёгких. Это был деловой костюм. Идеальный. Изумительный. Не то, что носят, чтобы соблазнить. То, что носят, чтобы владеть.

Короткая чёрная юбка-карандаш, строгая, но безупречно сидящая, подчёркивающая линию бёдер. Светло-голубая шёлковая блузка, дорогая и элегантная, с небольшим, но отчётливым вырезом. Приталенный пиджак из тонкой шерсти, который лежал на плечах как вторая кожа. И тонкий, но заметный кожаный ремень, который подчёркивал талию.

Это был наряд не жертвы и не соблазнительницы. Это был наряд наследницы. Бизнес-леди. Владелицы империи, о которой говорил Альфред.

Я надела всё это, и ткань приятно холодила кожу. Подошла к зеркалу. Моё отражение было другим. Я распустила волосы — каштановые волны рассыпались по плечам, смягчая строгость линий. Затем взяла косметичку. Лёгкий тональный крем, тушь, подчёркивающая синеву глаз. И, наконец, красная помада. Я провела ею по губам твёрдой, уверенной линией. Яркий, дерзкий акцент на бледном, собранном лице.

Я смотрела на себя и не видела ни Лэинну, ни сломанную Селесту. Я видела... себя. Того, кем я, возможно, и должна была стать. Не для того, чтобы кому-то что-то доказать. А потому что это было моё право. Моя сила. Моя новая кожа, сшитая из денег, боли и решения больше не прятаться.

Черный «Гелик» плавно остановился у главного входа, привлекая взгляды даже тех, кто делал вид, что не смотрит. Я поблагодарила Марка, выслушав его очередную грустную историю о жене и её новом ухажёре, и вышла на асфальт.

Воздух будто натянулся. Первое, что я уловила — взгляд Эфф. Мы с ней не общались с того самого дня, когда наша ссора перешла в потасовку. Сейчас она смотрела на меня не со злостью, а с остекеневшим удивлением. Её глаза, широко раскрытые, метались между моим лицом, безупречным костюмом и блестящим капотом внедорожника.

Рядом стояла группа девушек из Калифорнии по обмену — эталон непринуждённого гламура и беспечности в кампусе. Их болтовня разом смолкла. Они смотрели уже не сквозь меня, а на меня. Их взгляды, опытные и оценивающие, скользили по ткани пиджака, по линиям юбки, по уверенной осанке. В их внезапной тишине читался немой, но красноречивый вопрос: Что изменилось?

Я не улыбнулась и не нахмурилась. Просто направилась к дверям, чувствуя, как десятки пар глаз следят за каждым моим шагом. Этот короткий путь от машины до порога был моим первым, беззвучным сообщением всему университету. И судя по напряжённой тишине, его не просто увидели — его услышали.

Я вошла в холл, и кто-то врезался в меня с размаху. От неожиданности я едва удержалась на ногах. Подняла взгляд — и всё внутри похолодело. Это была она. Та самая девушка, на которую я когда-то, в панике выбегая из туалета после унижения от тех самых «калифорнийских» стерв, налетела и вылила воды. Ирония судьбы была горькой и мгновенной.

Она уже завелась, её лицо покраснело от гнева.— Дура, что ли?! — крикнула она и толкнула меня в плечо, уже намеренно.

Я медленно подняла на неё взгляд. Вся ярость, вся горечь последних дней сконцентрировалась в одном ледяном комке в груди.— Что? — моё слово прозвучало тихо, но так, что она на секунду замерла.

— Смотри куда прешь! — взвизгнула она, оправляясь.

— Это ты на меня налетела.

— Ты реально дура!

Воздух между нами накалился. Вокруг начали останавливаться студенты.— В прошлый раз ты не научилась? — спросила я, и в голосе зазвенела сталь, которой раньше не было.

Она оторопело уставилась:— Что?

Я не стала ждать. Резким движением достала из сумки бутылку с водой, одним щелчком открыла крышку и, не отводя взгляда, вылила ей на голову и на светлую блузку. Холодная вода хлынула потоком.

Она взвизгнула, отпрыгнула, шлепая по мокрому кафелю.— Спятила?!

Я бросила пустую бутылку в урну. Звук удара был резким и окончательным.— Следи за своими действиями, дорогая. Не зли меня.

И в этот момент, повернув голову, я увидела его.

Он стоял у массивной двери кабинета ректора, прислонившись к косяку. Киллиан Лэйм. Он наблюдал. Наши взгляды встретились через весь холл, через толпу замерших студентов, через лужу воды на полу и мокрую, дрожащую от ярости девушку между нами.

Его взгляд был ледяным. Безмолвным. В нём не было ни гнева, ни насмешки, ни даже интереса. Была лишь холодная, всевидящая оценка. Как будто он изучал не меня, а новый, незнакомый экземпляр. И в этой тишине, в этом безмолвном столкновении наших взглядов, была такая же напряжённая, опасная энергия, как и в только что произошедшей ссоре. Только масштаб был иным.

— Ты... ты... — девушка вымолвила, дрожа от холода и ярости, её голос сорвался на визгливую ноту.

Я снова медленно перевела на неё взгляд, и этого оказалось достаточно. Она отступила на шаг, обхватив себя за мокрые плечи.

— Не смей больше подходить ко мне, — произнесла я ровно, без угрозы в голосе — просто как констатацию факта.

Развернувшись, я пошла прочь, не удостоив её больше ни взглядом, ни вниманием. Мои каблуки чётко отстукивали по полу, разрезая тяжёлую тишину, воцарившуюся в холле.

На мгновение, уже на выходе в боковой коридор, я снова почувствовала его взгляд. Он всё ещё стоял там, у кабинета. Я не обернулась, но знала, что он смотрит. И на этот раз я не отвела глаз. Взгляд в сторону — это было бы признаком слабости, страха, старой модели поведения. Я позволила ему смотреть. Позволила этому ледяному, оценивающему вниманию скользить по моей спине, по прямой линии плеч под пиджаком, по уверенному шагу. Пусть видит. Пусть запоминает. Я прошла дальше, и его взгляд будто остался позади, прилипший к тому месту, где только что была сцена, но уже не имеющий надо мной власти. В этой короткой, безмолвной дуэли взглядов не было победителя и проигравшего. Но было чёткое сообщение: правила игры изменились.

Я зашла в женскую уборную, тихое, прохладное убежище от шума холла. Подошла к зеркалу, поправила сбившиеся после утренней стычки каштановые волосы, пытаясь стряхнуть остатки напряжения.

И тут дверь с лёгким скрипом открылась. В отражении зеркала, за моей спиной, появился он. Киллиан Лэйм. Он вошёл без тени смущения, заняв всё пространство маленькой комнаты.

— Это женский туалет, Киллиан Лэйм, — сказала я ровно, не оборачиваясь, глядя на его отражение в зеркале.

Он встал прямо позади меня. Он был так высок, что прекрасно видел всё моё отражение, моё лицо в зеркале, каждый мой мускул.— Вижу, ты стала стервой, Мышка, — произнёс он, и в его голосе не было ни гнева, ни одобрения. Был холодный, аналитический интерес, как к неожиданно проявившему себя опасному зверьку.

— Какая тебе разница? — бросила я, всё ещё не поворачиваясь, пытаясь сохранить маску безразличия.

Это его не остановило. Он резко, одной рукой, развернул меня к себе, оторвав от раковины, и прижал спиной к холодному кафелю стены рядом с большими раковинами.— Отпусти, Киллиан, — прозвучало у меня из груди, но уже с дрожью, которую я не могла скрыть. — Я не собираюсь снова быть твоей игрушкой, которой ты будешь пользоваться и выкидывать.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно. И тогда он сделал то, чего я никак не ожидала. Он опустился на корточки передо мной, его зелёные глаза теперь были на уровне моих ног. Его взгляд, тяжёлый и непроницаемый, скользнул вверх по моим ногам, и я застыла, парализованная непониманием.

А потом я почувствовала прикосновение. Холодные пальцы его руки скользнули под подол моей короткой чёрной юбки, к тонкому кружеву трусиков. Прикосновение было медленным, почти изучающим, но от него по всему телу пробежали ледяные мурашки ужаса и... какого-то чудовищного, непрошенного воспоминания.

Его голос, низкий и хриплый, прозвучал так близко, что губы, казалось, коснулись моей кожи сквозь ткань юбки.— Я так давно не чувствовал твой вкус, Мышка...

Его пальцы, всё ещё холодные, провели по уже влажной ткани моих трусиков, и я почувствовала, как всё внутри сжимается и одновременно предательски отзывается. Черт, черт, черт... Мысль билась в голове, как пойманная птица. Почему я так реагирую? Почему моё тело помнит то, что разум пытается ненавидеть?

— Киллиан! Между нами всё кончено! — выкрикнула я, голос сорвался почти на крик, в нём была и ярость, и отчаяние, и мольба.

Но он не слушал. Его пальцы зацепились за тонкое кружево и резко оттянули его вбок, обнажая кожу. И прежде чем я успела вырваться, он наклонился и... впился ртом в мою промежность.

Острый, влажный, невероятно интенсивный контакт заставил меня вздрогнуть всем телом. Непрошенный, дикий стон вырвался из моих губ, заглушая последние слова протеста. Это не было поцелуем. Это было обладанием. Поглощением. Его язык был жёстким, требовательным, знающим каждую уязвимую точку, каждую тайную реакцию моего тела, которую он когда-то изучил досконально.

Я упёрлась ладонями в его плечи, пытаясь оттолкнуть, но мои руки дрожали, а тело, преданное собственными нервами, отвечало на эту грубую ласку против моей воли. Волна жара и стыда накатила на меня, смешиваясь с острой физической чувствительностью. Он знал, что делает. И он знал, что моё тело, вопреки всему, что было между нами, всё ещё помнило его. И пользовался этим с циничной, беспощадной точностью.

Его язык, жёсткий и точный, обвёл самый чувствительный участок, и резкий, непроизвольный крик сорвался с моих губ. Мои руки сами собой впились в его тёмные волосы — не для того, чтобы оттолкнуть, а скорее, пытаясь ухватиться за что-то в этом внезапном водовороте ощущений, чтобы не упасть.

Он почувствовал мою хватку и одобрительно, почти похотливо выдохнул прямо на мою кожу.— Хорошая девочка...

Эти слова, произнесённые таким тоном, пронзили меня стыдом и какой-то дикой, запретной слабостью. А потом он начал сосать. Не просто лизать, а втягивать, с лёгкой, но неумолимой силой.

Моя голова сама собой откинулась назад, ударившись о холодную кафельную стену. Закрыв глаза, я подавила новый стон, который рвался наружу. Это было невыносимо. И... неостановимо. Его рот, его язык, его знание моего тела работали с чудовищной эффективностью. Каждая клеточка отзывалась на эту грубую, влажную ласку, противясь моему разуму, моей ненависти, всем моим обещаниям самой себе. Я стояла, прижатая к стене, с его головой между моих ног, и чувствовала, как тает последнее сопротивление, уступая место нарастающему, предательскому огню где-то глубоко внизу живота. Он доказывал своё право самым примитивным и безошибочным способом — через мою же собственную физиологию.

Оргазм нахлынул внезапно и сокрушительно, не спросив разрешения у моего разума. Волна жара и судорожных сокращений прокатилась по всему телу, вырывая из горла короткий, хриплый вопль. Я держалась за его волосы, уже не понимая, пытаюсь ли я его оттянуть или притянуть ближе.

Он не отстранился. Наоборот, когда волна моих соков хлынула, он с ещё большей жадностью впился в меня ртом, высасывая каждую каплю, и гулкий, влажный звук наполнил тишину уборной. Это было актом не просто получения удовольствия, а утверждения власти, поглощения, демонстрации того, что даже в этом он берёт то, что хочет.

Когда последние спазмы утихли, я, всё ещё тяжело дыша, посмотрела вниз.

Он смотрел на меня. Его зелёные глаза, обычно такие холодные, сейчас горели тёмным, триумфальным огнём. На его губах и подбородке блестела влага. Моя влага. Он не отводил взгляда, и в его взгляде читалось всё: и знание того, что он только что сделал, и удовлетворение от моей реакции, и та самая, леденящая уверенность в том, что какие бы слова я ни говорила, моё тело по-прежнему откликается на него так, как он того хочет. Этот взгляд был страшнее любых слов или угроз. Потому что он показывал, что граница, которую я пыталась возвести, уже нарушена на самом глубоком, физиологическом уровне. И он это знал.

Я резко отпрянула от стены, от его прикосновения, от этого влажного, смущающего контакта. Дрожащими руками я начала поправлять юбку, затягивать ремень, делать всё, чтобы восстановить хотя бы внешний вид контроля.

Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди, но я заставила себя поднять подбородок и посмотреть на него. Он всё ещё стоял на коленях, его взгляд всё ещё был прикован ко мне, полный того отвратительного, самодовольного триумфа.

Внутри всё кипело от унижения, ярости и той жгучей, непрошенной слабости, которую он только что во мне разбудил. Но я не позволила этому просочиться наружу. Вместо этого я заставила губы растянуться в холодную, презрительную ухмылку.

— Молодец, Лэйм, — произнесла я, и мой голос, к моему удивлению, прозвучал почти ровно, лишь слегка хрипловато от недавних стона. — Если хочешь, можешь вставать на колени передо мной каждый день. Разрешаю.

Я бросила эти слова, как монету под ноги нищему. Не как просьбу или угрозу, а как снисходительное позволение. Как будто его чудовищный, унизительный поступок был всего лишь услугой, которую он мне оказал, и которую я, из великодушия, готова принять снова.

Потом я развернулась, не дожидаясь его реакции, и вышла из уборной. Шагая по коридору, я чувствовала, как по спине бегут мурашки, а внутри всё ещё бушует ураган. Но на лице у меня оставалось ледяное, непроницаемое выражение. Он мог заставить моё тело откликнуться. Но я только что показала ему, что моё презрение — это та территория, куда ему доступа нет. Или, по крайней мере, я заставила его в это поверить.

Я вышла в главный коридор, и атмосфера ударила по мне, как физическая стена. Утреннее любопытство сменилось натянутой, почти гнетущей тишиной. Взгляды, которые я ловила, были уже не просто оценивающими — они были полны шока, страха и какого-то подобострастного ужаса. Люди стояли кучками, перешёптываясь, и резко замолкали, когда я проходила мимо. Воздух был густ от непроизнесённых вопросов.

Серебья прорвалась сквозь эту застывшую толпу. Она подбежала ко мне, запыхавшаяся, с таким испуганным лицом, будто видела призрак. Не говоря ни слова, она сунула мне в руку свой телефон, палец тыкался в экран.

Я посмотрела. Это было видео. Качественная съёмка, будто с какого-то бизнес-форума или закрытого интервью. На экране — Альфред. Но не тот, которого я знала. Это был Альфред — глава империи. Он сидел в кресле, держался с неприступным достоинством, и на фоне виднелся логотип какого-то крупнейшего ежегодного экономического мероприятия. Он говорил. Чётко, в микрофон, для всей страны. И слова, которые он произносил, заставляли леденеть кровь: он официально представлял миру свою наследницу. И называл моё имя. Показывал моё фото. Видео было опубликовано час назад.

— Они все думают, что это про огромный бизнес, — прошептала Серебья, её голос дрожал. — Из-за этого мероприятия, из-за его легальных активов... Они не знают про... про другое.

Я медленно подняла голову от экрана. Шёпот вокруг стал громче. Десятки глаз смотрели на меня, и в них теперь читалось не просто любопытство, а полное переосмысление. Для них я только что превратилась из странной студентки в дочь (или протеже) одного из самых могущественных и загадочных людей в стране. Какая разница, что скрывается за этим «бизнесом»? Видимая часть айсберга — его легальная империя — была уже достаточно огромна, чтобы вызвать благоговейный трепет.

Это был конец. Конец всякой анонимности. Конец попыткам спрятаться. Альфред не просто признал меня. Он выставил меня на всеобщее обозрение под ослепительные софиты своей публичной власти. И теперь мне некуда было деться от этих взглядов, от этого шепота, от этого нового, ужасающего статуса. Я стояла с телефоном в руке, чувствуя, как под этим грузом внимания сгибаются колени. Но сгибаться было нельзя. Потому что шоу только начиналось.

Киллиан Лэйм.

Видео всплыло на экране моего телефона как предсмертный приговор. Я смотрел на её лицо на фотографии, на невозмутимое лицо Альфреда, на эти чёртовы логотипы бизнес-форума, и что-то внутри просто щёлкнуло. Оно. Замок. Последний предохранитель.

Я даже не посмотрел на неё, на Селесту, стоявшую в том же коридоре. Я просто сорвался с места и побежал. Не шёл — бежал. Выскочил из университета, влетел в машину, ревящий мотор Порше выл в такт ярости, пульсирующей в висках.

Через двадцать минут, которые показались вечностью, я уже ломался в кабинет. Не в тот, в стрелковом клубе. А на самом верхнем этаже стеклянной башни в самом сердце Манхэттена, откуда Альфред действительно правил своей империей. Дверь с силой распахнулась, ударившись о стену.

— Решил сделать её приманкой?! — мой голос прозвучал хрипло, почти зверино. Я не кричал. Я выплёвывал каждое слово. — Она же тебе как дочь, сам говорил!

Альфред стоял спиной ко мне, у панорамного окна, за которым лежал весь город, словно игрушечный. Он не обернулся.

— Лэйм, — его голос был спокоен, как поверхность глубокого озера, но под ней чувствовалась стальная твердь. — Ты же знаешь, что если её хоть кто-то тронет... я расчленю его и сожгу. До последней косточки. А пепел развею над Гудзоном, чтобы даже памяти не осталось.

Он произнёс это без пафоса. Как констатацию погоды. И в этой простой, чудовищной уверенности была вся его суть. Но это не успокоило. Это взбесило ещё больше.

— Так зачем?! — я сделал шаг вперёд, сжимая кулаки. — Зачем светить её на весь мир? Даже если ты её железной рукой прикроешь, на неё теперь будут смотреть! Охотиться! Шептаться за спиной! Ты отнял у неё последний шанс на нормальную жизнь, которой ты же сам и хотел для неё!

— Ты же знаешь, что у меня есть план, — произнёс Альфред всё так же ровно, не оборачиваясь.

— Какой, черт возьми, план?! — вырвалось у меня, ярость перехлёстывала через край. — Её убьют, Альфред! Убьют! Псы, которые охотились на Вайдеров, ещё не все перевелись! Или новые появятся, позарившись на наследство! Ты выставил её на красную мишень! Если моя девочка умрёт... — голос сорвался, провалившись в хрип. Я вынужден был сделать паузу, чтобы выговорить последнее, самое страшное: — ...я не переживу.

Тишина в кабинете стала звенящей. Альфред медленно повернулся. Не всем телом — сначала только голову. Его взгляд встретился с моим.

И что было в этом взгляде... Это не была ярость на мой тон. Не было и привычной ледяной непроницаемости. В его тёмных, глубоко посаженных глазах я увидел что-то совершенно иное. Нечто такое, что заставило мой собственный гнев на миг застыть.

Это была... боль. Не показная, не театральная. Глухая, старая, выжженная в самой глубине. Боль, которая знает цену потерям и которая готова на всё, лишь бы не пережить их снова. И в этой боли была такая же, как у меня, безумная, всепоглощающая любовь к той же самой девушке. Но в отличие от моей, его любовь была не пламенем, а ледником. Не взрывной, а расчётливой до жестокости. Он смотрел на меня, и я понимал: он тоже не переживёт, если с ней что-то случится. Но его способ предотвратить это был не в том, чтобы спрятать её за своей спиной, а в том, чтобы... вывести на открытое поле и объявить войну всем сразу, под своим неприкосновенным флагом. Риск был чудовищным. Но, судя по его взгляду, в его голове это был единственный, безумно логичный ход. И он уже всё рассчитал. До самого конца.

— Если из-за твоего чёртова плана она получит хоть царапину... — мой голос звучал низко, как скрежет камня о камень, — я сожгу весь твой офис. Вместе со всеми бумагами, картинами и этой вашей дорогой мебелью. Убью весь персонал. От уборщицы до твоего правой руки. Ты понял меня, Альфред? Никаких полутонов. Никаких «несчастных случаев». Она должна быть в целости и сохранности. Или я устрою такой ад, что тебе будет не до империй.

Он выслушал, не моргнув. Его лицо оставалось каменной маской, но в глубине глаз что-то дрогнуло — не страх, а признание. Признание того, что я не блефую. Что моя угроза — не слова, а обещание.

— Лэйм, — он произнёс моё имя, и оно прозвучало почти устало. — Всё будет хорошо.

Эти слова, такие пустые и такие уверенные, только подлили масла в огонь. Но я сжал зубы, давая ему продолжить.

Он сделал небольшую паузу, его взгляд стал оценивающим, как будто он проверял последний элемент своего уравнения.— Она ненавидит тебя?

Вопрос ударил прямо в солнечное сплетение. Я вспомнил её ледяные глаза в коридоре, её презрительную усмешку в уборной, её слова о том, что между нами всё кончено. Всё это было правдой. Горькой, сокрушительной правдой, которую я сам и создал.

Я молча кивнул. Одним резким движением головы.

На лице Альфреда появилось что-то, отдалённо напоминающее удовлетворение. Не радость. А холодное, безжалостное одобрение тому, что обстоятельства сложились именно так, как ему нужно.— Отлично, — произнёс он. — Пора начинать.

Эти два слова, сказанные с ледяной решимостью, повисли в воздухе кабинета, как приговор. Его план, какой бы он ни был, приводился в движение. И я, с моей яростью, моей угрозой и моей разбитой любовью, был теперь не просто зрителем или врагом. Я был... элементом. Частью этого плана. Самой болезненной его частью. И от этого осознания по спине пробежал холодок. Потому что если Альфред использовал её ненависть ко мне как инструмент, то его игра была куда страшнее и опаснее, чем я мог предположить.

— Поскольку она оказалась наследницей, — продолжил Альфред, его голос приобрёл отчётливый, стратегический тон, — без... жениха... то предатель точно захочет подобраться поближе. Брак — это очевидный рычаг влияния, быстрый путь к власти. Я уверен. Раньше думал, что предатель не опасный, просто шакал. Но этот человек... — он сделал паузу, и в его взгляде промелькнула тень чего-то почти уважительного, — куда опаснее, чем я думал. Мы подключаем семьи с других штатов. Нужно создать контрдавление, сеть.

— Без жениха? — я фыркнул, не в силах сдержать раздражение. — С ней этот подонок Ной ходит! Целуется на людях! Предатель может испытать соперничество, ревность, увидеть в нём помеху!

Альфред медленно повернулся ко мне полностью, и в его взгляде была непоколебимая уверность.— Предатель испугается этого мальчишки? — его голос звучал почти сожалеюще о моей наивности. — Ной — фон. Пыль. Он может быть её щитом от мелких неприятностей, её утешением. Но против того, с кем мы имеем дело, он — ничто. Мальчик в песочнице. — Он сделал шаг ближе, и его слова упали как тяжёлые камни. — Единственного, кого он мог бы испугаться... это тебя, Лэйм.

Эти слова повисли в воздухе. Не как комплимент. Как диагноз. Как признание того, что моя ярость, моя репутация, моя одержимость ею — это единственная сила, которую наш невидимый враг может счесть реальной угрозой. И Альфред не просто это признавал. Он, судя по всему, собирался это использовать.

— Следи за ней издалека, Киллиан. — Альфред повернулся к окну, его голос стал отстранённым, будто он диктовал инструкции. — Этот Ной не способен защитить нашу девочку. Не от группировок, которые почуяли новую цель, и уж точно не от предателя. Он... хороший мальчик. Для спокойных времён.

Меня будто обдали ледяной водой. Нашу девочку. Это «нашу» резануло сильнее всего. Оно связывало нас, делало союзниками в этой безумной затее, хотим мы того или нет.

— В смысле... — я заставил себя говорить, хотя слова застревали в горле. — Вы же, вроде, говорили, что насчёт группировок всё покончено. Что вы всех «устранили».

Альфред не обернулся. Его плечи, широкие и напряжённые, слегка опустились.— Селеста и так много пережила, — произнёс он тише, и в его голосе впервые прозвучала усталость, не показная, а настоящая, костная. — За ней начали охоту весь штат, пара соседних. Как только слух о наследстве Вайдеров... ожил. Мои люди следят. Защищают её периметр. Она этого не видит. И не должна видеть.

Он замолчал, давая мне переварить. Картина складывалась чудовищная. Она не просто стала публичной фигурой. Она стала мишенью в тире, где стреляли со всех сторон. А её щитом были невидимые солдаты Альфреда и... я. Издалека. Тот, кого она ненавидит больше всех на свете.

— Ты хочешь, чтобы я стал её тенью, — не спросил, а констатировал я. — Её личным демоном-охранником. Пока её мальчик держит её за ручку и кормит мороженым.

— Я хочу, чтобы она осталась жива, — поправил он резко, наконец обернувшись. В его гладах снова была только сталь. — Какими бы средствами. Ты единственный, кого боятся достаточно, чтобы не лезть на рожон. Твоё присутствие на горизонте, даже скрытое, — сдерживающий фактор. А если кто-то всё же решится... — Он не договорил, но смысл был ясен. Тогда в дело вступил бы я. Со всей своей яростью.

Меня тошнило от этой роли. От этой необходимости быть монстром в её жизни, даже желая обратного. Но глядя в его глаза, я понимал — альтернативы нет. Или Ной с его наивной преданностью и неизбежной гибелью. Или я, с моей чудовищной репутацией и вечной ненавистью в её глазах. Выбор, как всегда, был между плохим и катастрофическим. И ради неё, ради того, чтобы она дышала, я выбирал плохое. Снова и снова.

— Я выложил видео, — подтвердил Альфред, его голос приобрёл металлический оттенок расчёта. — Конечно, группировки уже знают о Селесте. Но предатель... предатель не знал, что она теперь свободна. Что у неё нет официального покровителя, кроме меня. И это его спровоцирует. Он захочет действовать. Тот, кто к ней будет лезть с особым рвением, с особыми... обещаниями, кто будет пытаться изолировать её от Ноя, от всех... говори.

— К ней сейчас все парни лезут! — вырвалось у меня, и в голосе прозвучала горькая, беспомощная ярость. — Абсолютно! После такого видео? Каждый второй будет считать, что стоит жениться на наследнице империи Вайдеров!

Альфред посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее... понимание? Нет, скорее, констатацию факта.— Лэйм, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание. — Ты же знаешь, как различать социопатов. Сам же таким и являешься.

Он не сказал это как оскорбление. Он сказал это как диагноз. Как ключ. Он напоминал мне, что я вижу ту же тьму в других, потому что ношу её в себе. Что я могу распознать фальшь в сладких речах, холодный расчёт за показной страстью, манипуляцию под маской заботы. Потому что я сам мастер этого ремесла.

— Ищи не того, кто хочет её, — продолжил он. — Ищи того, кто хочет через неё. Кто смотрит на неё не как на женщину, а как на дверь. На ключ. На трофей. И чьи глаза... — он сделал паузу, — будут пустыми, даже когда он будет улыбаться. Как у тебя бывало, Лэйм. Как у тебя бывало, когда ты смотрел на неё и думал только о мести.

Его слова были ударом ниже пояса. Правдивым и безжалостным. Он превращал мою собственную патологию в инструмент. В оружие для её защиты. И я стоял, чувствуя, как от этой иронии сжимается всё внутри. Чтобы спасти её, мне придётся использовать ту самую часть себя, которая чуть не погубила её. И искать того, кто отражает моё самое уродливое отражение.

— Сейчас на неё могут напасть в любой момент, — голос Альфреда стал резче, в нём впервые зазвучало не расчётливое спокойствие, а сдержанное, но настоящее напряжение. — Конечно, её окружают мои лучшие люди. Но это, чёрт возьми, штаты. Здесь не один враг, не одна банда. Это десятки группировок, кланов, одиночек, которые почуяли кровь и деньги. Она для них как овечка, выставленная на луг, где рыщут волки. Даже самая крепкая ограда не гарантия.

Он повернулся ко мне, и в его гладах горел приказ, смешанный с чем-то, что могло быть отчаянной надеждой.— Киллиан, следи! Твои глаза видят то, чего не видят мои стражи. Ты чувствуешь угрозу, как животное. Ты знаешь, как думают такие, как ты. Если кто-то подойдёт к ней слишком близко, если в чьём-то взгляде промелькнёт не то... ты узнаешь. И ты остановишь это. Любой ценой. Понял?

«Любой ценой». Эти слова не нужно было расшифровывать. Они означали кровь. Они означали, что мне снова придётся стать тем, кого она ненавидит, прямо у неё на глазах. Но глядя на его лицо, на эту смесь отцовской тревоги и донаской решимости, я понимал, что спорить бесполезно. Да и не хотелось. Потому что в глубине души я знал — он прав. Моя ярость, моя паранойя, моё знание тёмного мира были сейчас её лучшей, хоть и самой уродливой, защитой.

Я молча кивнул. Один раз. Это был не согласие подчинённого. Это был кивок союзника, который принимает свою часть адской работы. Чтобы овечка выжила среди волков, иногда нужно выпустить самого страшного зверя из своего внутреннего зверинца. И я был готов им стать. Снова.

Я выехал из стеклянного каньона Манхэттена в молчании, которое было гуще любого шума. В салоне «Гелика» пахло кожей и холодной сталью. На панели загорелся экран — Альфред сдержал слово и сбросил данные. Одно название, одна точка на карте. Её точка.

Кофейня. Неплохо. Публичное место, люди вокруг. Но от этого не стало легче. Мозг уже рисовал сценарии: отравленный напиток, снайпер на крыше напротив, «случайное» ДТП у выхода.

Я притормозил в полусотне метров, втиснув длинный чёрный корпус машины между грузовиком и почтовым фургоном. Не вышел. Опустил стекло на пару сантиметров — достаточно, чтобы слышать уличный гул, и поднял бинокль с затемнёнными линзами.

И увидел её.

Она сидела у окна. Серебья что-то живо болтала, размахивая руками. Селеста слушала, изредка кивая, поднося к губам чашку. Солнечный свет падал на её каштановые волосы, и на мгновение она показалась... обычной. Просто девушкой, пьющей кофе с подругой. Эта картина была такой мирной, такой хрупкой, что у меня в груди что-то болезненно сжалось.

В Серебье я был уверен. Глупая, болтливая, но преданная до мозга костей. Не угроза. Щит из болтовни и наивности, но щит.

Я опустил бинокль, но не отвёл взгляда. Глаза выхватывали детали: мужчину за соседним столиком, слишком медленно пьющего эспрессо; девушку с телефоном, слишком часто поглядывающую в их сторону; прохожего в кепке, задержавшегося у витрины напротив.

«Если на кону жизнь моей девочки...»

Мысль не была закончена. Она не нуждалась в окончании. Она была аксиомой. Законом. Причиной моего существования в эту самую секунду.

Я буду следить. Каждую, чёрт возьми, секунду. Каждый её вздох, каждый шаг, каждую тень, упавшую рядом. Я буду тем призраком, что висит у неё за плечом, тем холодком по коже, когда она почувствует чужой взгляд. Я буду её невидимым кошмаром и её единственной, самой ненавистной гарантией безопасности. Потому что альтернативы — нет. И пока её жизнь висит на волоске, моя собственная жизнь, мои угрызения совести, её ненависть — всё это не имеет никакого значения. Важна только она. В этой кофейне. Живая.

Телефон коротко вибрировал в кармане. Я вытащил его — сообщение от Альфреда. Не слова, а чистая ссылка. Я щёлкнул, открылась карта города, и на ней — одна-единственная пульсирующая точка. Её точка. Теперь я мог видеть, где она, каждую секунду. Это знание было якорем и пыткой одновременно.

Я вышел на улицу, отойдя от окна кофейни, и набрал ему в ответ. Но пальцы замерли. Вместо этого на экране появилось новое сообщение. От него.

Альфред: «Проверь нет ли на ней ничего подозрительного. Браслет, цепочка с камерой, прослушка. Может быть что угодно.»

Он думал на шаг вперёред. Как всегда. Угроза могла быть не в людях, а в вещах. Я стиснул зубы и ответил коротко:«Уже смотрю.»

Но смотреть на точку на карте было недостаточно. Нужно было видеть своими глазами. Видеть её.

Я развернулся и зашёл в кофейню. Мои шаги по кафельному полу отдавались в такт учащённому сердцебиению. Я увидел их столик у окна. Серебья что-то рассказывала, Селеста смотрела в свою чашку. Я подошёл и без приглашения опустился на свободный стул прямо рядом с ней, нарушив хрупкую границу их мира.

— Ну что, Мышка, повторим ту ночку? — бросил я, нарочито громко и похабно, чтобы мой голос резанул по уютной атмосфере заведения.

Она медленно подняла на меня взгляд. В её синих глазах не было страха — только холод. Но я поймал едва заметное дрожание нижней губы, прежде чем она сжала её.— Тебе же... не понравилось... — произнесла она ровно, но в конце фразы голос чуть сорвался, выдав напряжение.

Я наклонился ближе, игнорируя Серебью, которая смотрела на меня с откровенным ужасом.— Мышка, я хочу тебя. Заеду, — прошипел я, вкладывая в слова всю свою наглость и обещание беды.

— Нет... — её ответ был тихим, но чётким, как щелчок замка.

— А? — я сделал вид, что не расслышал, приподняв бровь.

Серебья не выдержала. — Оставь её! — её шёпот был полон отвращения.

Я перевёл на неё взгляд — быстрый, ледяной, заставивший её смолкнуть, — а затем снова уставился на Селесту.— Как знаешь. Значит, возьму силой, — выдохнул я ей прямо в лицо, достаточно тихо, чтобы не привлечь внимание всего зала, но так, чтобы она не усомнилась в серьёзности намерений.

Затем я откинулся на спинку стула, позволил своему взгляду медленно, оценивающе пройтись по ней — этому унизительному осмотру.

Ночь сгустилась над городом, превратив его в лоскутное одеяло из огней и теней. Я стоял у двери её квартиры — не той, где жила Селеста-студентка, а в новой, более охраняемой, которую ей «посоветовал» взять Альфред после скандального видео. Ключ от всех замков города у меня в кармане был давно.

«Нужно осмотреть всё», — сказал Альфред. Его приказ висел в воздухе, холодный и неоспоримый. Осмотреть. Не просто проверить датчики. Прощупать пространство на ощупь, найти слабину, которую могли упустить его люди.

Я вошёл. Тишина. Только тиканье часов где-то в гостиной. Я прошёлся по всем комнатам, кроме спальни. Провёл пальцами по подоконникам, заглянул за картины, проверил вентиляционные решётки. Ничего. Чисто. Слишком чисто, что было почти подозрительно.

И тогда я подошёл к двери спальни. Сердце заколотилось не от предвкушения, а от той же лихорадочной, параноидальной необходимости. Я вошёл.

Лунный свет падал через щель в шторах, освещая фигуру на кровати. Она спала, сжавшись калачиком под одеялом. Я медленно, методично, как сапёр, обследовал комнату. Тумбочки, платяной шкаф, пространство под кроватью. Ничего постороннего. Только её вещи, её запах — шампунь, немного пота, сон.

Задача была выполнена. Можно было уходить. Но ноги не повиновались. Я стоял и смотрел на неё. На её расслабленное, беззащитное лицо. На контур плеча. На ту ненависть, что днём сквозила в каждом её взгляде, сейчас не было и следа.

И тогда что-то в голове щёлкнуло. Древний, животный инстинкт, смешавшийся с яростью от всей этой ситуации, с бессилием, с отчаянной, извращённой потребностью ощутить. Чтобы убедиться, что она реальна. Что она здесь. Что её можно коснуться, даже если она этого не хочет.

Я сбросил куртку и нырнул под одеяло. Холод моей кожи встретился с её теплом. Она вздрогнула во сне, но не проснулась. Я начал целовать её. Сначала плечо, потом шею. Мои руки, грубые и требовательные, поползли по её телу. Я щупал её бёдра через тонкое бельё, ощущал под пальцами каждую косточку, каждый мускул. Потом переместился выше, к груди, обхватывая её, сжимая сквозь ткань лифчика.

Она проснулась не сразу. Сначала её тело напряглось, потом она резко дёрнулась, как от удара током.— Отпусти, придурок!! — её голос, сдавленный сном, прозвучал резко и громко в тишине комнаты. — Эй!!

Но я не отпустил. Я продолжил. Теперь уже сознательно, почти яростно. Мои пальцы впивались в её плоть, губы прижимались к её коже, оставляя влажные следы. Это был не порыв страсти. Это было утверждение власти. Напоминание. Наказание за то, что она заставила меня так беспокоиться. За то, что стала этой хрупкой, драгоценной мишенью. И за то, что даже сейчас, когда я трогал её с такой грубостью, моё собственное тело отзывалось на её близость предательским желанием. Я щупал её, и она билась в моих руках, и в этом отчаянном сопротивлении была какая-то ужасающая, порочная близость.

Когда я был уже голый, с кожей, горячей от ярости и желания, я вошёл в неё. Её тело, ещё не готовое, сопротивлялось, было тугим и сухим, но я преодолел это сопротивление одним резким, грубым толчком. Она взвыла — звук, полный боли и шока.

Одной рукой я прижал её к матрасу, а другую обхватил её шею. Не чтобы душить — чтобы удержать, чтобы ощутить её пульс, бьющийся в такт моему бешеному сердцу. И тогда мои пальцы нащупали это. Не родинку, не косточку. Маленькое, твёрдое, чётко очерченное под кожей у самого основания черепа. Инородное тело.

Черт возьми. Мысль ударила, как молот. Чип. Ей поставили чип.

Вся ярость, всё отчаяние, вся дикая ревность и страх за неё сконцентрировались в этом одном открытии. Эти твари. Поставили чип. Моей девочке.

Я не остановился. Наоборот. Это знание подлило масла в огонь. Я начал двигаться в ней с новой, животной яростью. Каждый толчок был попыткой стереть эту метку, выгнать чужеродное своим вторжением, доказать, что она принадлежит мне, а не какой-то электронной схеме под кожей.

Её крики изменились. Сначала это были вопли протеста, попытки вырваться. Но под напором этой неистовой, почти безумной ярости сопротивление стало ослабевать. Её тело, против её воли, начало реагировать на грубую, неумолимую стимуляцию. Крики сменились прерывистыми, хриплыми стонами, которые вырывались из её горла с каждым моим движением. В них уже не было только боли. Было что-то другое — шок, непроизвольное возбуждение, полная потеря контроля.

Я двигался, ощущая под пальцами эту проклятую твёрдость у неё на шее, и клялся себе в такт толчкам: я найду того, кто это сделал. Я вырву этот чип из неё. И того, кто его туда вживил, я разорву на куски. А пока что я буду вбивать в неё эту клятву, это безумное обещание мести, каждым движением своего тела.

Я резко перекатился на спину, увлекая её за собой своим весом и инерцией. Она оказалась сверху, растерянная и всё ещё пытающаяся оттолкнуться, но мои руки уже вцепились ей в бёдра, пригвоздив к себе.

Не дав ей опомниться, ни собраться с мыслями, я начал двигать её. Снизу вверх, мощными толчками бёдер, заставляя её тело подпрыгивать на мне, принимая меня на новую, шокирующую глубину. Ритм был жёстким, безжалостным, лишённым всякой нежности — только животная потребность в соединении, в обладании, в стирании того чужого, что нашли у неё под кожей.

Она застонала. Громко, протяжно, и в этом звуке уже не было попытки сопротивления. Это был стон, вырванный чистой физиологией, реакцией тела на интенсивную, грубую стимуляцию. Её руки, которые секунду назад отталкивали мою грудь, теперь впились в неё, цепляясь за мышцы. Её голова запрокинулась.

Даже если бы она захотела, она не смогла бы отстраниться. Моя хватка на её бёдрах была железной, а мои движения снизу не оставляли ей выбора, кроме как принимать этот навязанный ритм. Она сидела на мне, её тело было выгнуто в дуге наслаждения-шока-боли, и она стонала с каждым моим толчком, её звуки смешиваясь с моим тяжёлым дыханием. В этой позиции, где я контролировал каждое её движение, было что-то окончательное. Я не просто был в ней. Я диктовал, как её тело будет реагировать. И пока она стонала, отдаваясь этому принудительному экстазу, я не сводил глаз с её шеи, с того места, где прятался враг. И с каждым её стоном моя решимость выкорчевать эту заразу росла.

Все мысли о чипе, о врагах, об опасности — всё это растворилось, испарилось в одно мгновение. Когда она, вместо того чтобы продолжать сопротивляться, начала прыгать на мне сама.

Это было настолько неожиданно, таким резким поворотом, что из моей груди вырвался низкий, хриплый стон, больше похожий на рык удивления и дикого восторга. Её движения были неловкими, отчаянными, но невероятно сильными. Она подпрыгивала, вгоняя меня в себя с каждой посадкой, её ногти впивались в кожу моей груди, оставляя горячие царапины, но это была уже не попытка оттолкнуть — это было цепляние, яростное и необходимое.

Инстинкт взял верх. Мои руки, только что державшие её за бёдра, стремительно переместились вверх. Я схватил её за грудь, срывая тонкие бретельки лифчика, ткань порвалась с тихим шелестом. Мои ладони обхватили её грудь, сжимая, ощущая под пальцами твёрдые соски и горячую, упругую плоть. Каждое её движение вниз заставляло её грудь пружинить в моих руках, и это зрелище, это ощущение сводило с ума.

Мои бёдра, уже не просто принимающие, а отвечающие, начали дёргаться навстречу её прыжкам. Я вгонял себя в неё снизу, синхронизируясь с её диким, неконтролируемым ритмом. Мы двигались уже не как насильник и жертва, а как два сошедших с ума существа, нашедших в этой грубой, животной близости какой-то извращённый, всепоглощающий выход для всей накопленной боли, ярости и, возможно, чего-то ещё, о чём мы боялись даже думать. Воздух в комнате гудел от наших тяжёлых стонов, хлюпающих звуков и шуршания простыни. Мыслей не было. Было только это: её тело на моём, её стоны в моих ушах, её грудь в моих руках и безумная, ослепляющая волна, накрывающая нас обоих с головой.

Затем, когда её движения стали особенно беспорядочными и глубокими, мои руки скользнули с её груди вниз, к её ягодицам. Я сжал их — не ласково, а с такой силой, что мои пальцы впились в плоть до боли. Она вскрикнула — резко, пронзительно, и её тело вздрогнуло в серии судорожных, неконтролируемых спазмов. Я почувствовал, как её внутренности сжимаются вокруг меня в бешеном, влажном ритме оргазма, выжимая из меня первые капли, но удерживая от полного извержения.

Она кончила. Это было очевидно по её вздрагиваниям, по её хриплому, прерывистому дыханию. Но мне было мало. Адреналин, ярость, это дикое, первобытное желание обладать ею до конца, не отпускали.

— Прыгай, блять! — вырвалось у меня, голос хриплый и грубый. Я шлёпнул её по заднице, уже чувствительной от моей хватки. — Прыгай!

Она замерла на секунду, её тело всё ещё содрогалось от остаточных судорог. В другом состоянии, не возбуждённая до потери рассудка этой дикой близостью, она бы, наверное, послала меня к чёрту, ударила, вырвалась. Но сейчас... сейчас её тело было размягчено оргазмом, а разум затуманен смесью шока, боли и этого невероятного, вымученного наслаждения.

И она покорилась. Снова. Медленно, почти неверяще, она начала двигаться. Сначала неуверенно, потом, найдя новый, медленный, но глубокий ритм, она снова поехала на мне. Её глаза были закатаны, полуприкрыты, на губах застыло выражение болезненного экстаза. Она стонала — тихие, протяжные, почти бессознательные звуки, которые вырывались с каждым её движением. Она отдавалась этому полностью, без остатка, даже когда её тело, казалось, уже достигло предела. И в этой её покорности, в этих стонах с закатанными глазами, была какая-то страшная, всепоглощающая красота, которая заставляла моё сердце биться как бешеное и в то же время леденила душу. Потому что я понимал: в этот момент она принадлежала не мне, а этой дикой, животной силе, что связала нас. И я был лишь её проводником.

С последним, низким, хриплым рыком, больше похожим на стон зверя, я вдавил её в себя до предела и излился глубоко внутрь. Волна сокрушительного наслаждения смешалась с оглушительным облегчением и той чудовищной нежностью, которая поднималась из самых глубин, вопреки всему. Её тело дёрнулось в ответ на мои последние толчки, потом обмякло, и она свалилась на меня, тяжёлая, влажная, вся дрожащая.

Её дыхание было горячим у меня на шее, сердце колотилось о мою грудь. В этот момент, в этой тишине после бури, мне хотелось одного: обнять её. Крепко, до хруста. Прижать к себе, уткнуться лицом в её волосы, зашептать что-то безумное, глупое, нежное. Заверить, что всё будет хорошо, что я найду того, кто посмел её тронуть, и уничтожу.

Но я не мог.

Я снова сжал её задницу — уже скорее по привычке, по отработанному жесту владения, чтобы скрыть ту дрожь, что пробежала по моим рукам. Кожа под моими пальцами была горячей и чувствительной. Хотелось не сжимать, а гладить. Не впиваться ногтями, а провести ладонью по её потной спине.

Вместо этого я лежал, глядя в потолок, чувствуя, как она медленно приходит в себя, как её дыхание выравнивается. Мне нельзя было показывать. Ни капли. Потому что моя нежность сейчас была бы для неё слабостью. А слабость в нашем мире — смертельный грех. Особенно теперь, когда на неё уже поставили метку. Мне нужно было оставаться монстром. Её личным монстром. Даже если внутри всё кричало от желания быть чем-то иным. Я просто лежал, позволяя ей отлеживаться на мне, ощущая вес её тела как единственное разрешённое проявление этой запретной, душащей нежности.

Я перевернул нас на бок, всё ещё не выходя из неё, и притянул её спиной к себе, обхватив рукой. Движение было грубым, резким — таким, каким оно должно было выглядеть: не объятие, а захват. Чтоб она подумала, что я бы не остался тут лежать, если бы не физическая невозможность мгновенно разъединиться. Чтоб она чувствовала не уют, а плен.

Её тело было обмякшим, полностью расслабленным после бури. Она не сопротивлялась, не пыталась отодвинуться. Через несколько минут её дыхание стало глубоким и ровным — она уснула. Прямо в моих объятиях, с моим членом внутри себя.

И только тогда, в полной, нарушаемой лишь её тихим посапыванием тишине, я позволил себе то, чего не смел делать наяву. Я медленно, едва касаясь губами, поцеловал её в макушку. В самые тёплые, пахнущие шампунем каштановые волосы. Поцелуй был лёгким, как дуновение, быстрым, как вспышка. В нём была вся запретная нежность, вся боль, вся безумная любовь и леденящий ужас за её жизнь, который я должен был скрывать за маской жестокости.

Я задержал губы на её голове на долю секунды, впитывая это ощущение, а затем оторвался, прижавшись щекой к её волосам, и закрыл глаза. В этой темноте, с её телом в руках, я мог на миг представить другую реальность. Ту, где я мог бы обнять её просто так. Где этот поцелуй не был бы воровским. Но реальность была иной. И моей задачей было охранять её даже от самого себя. Даже если для этого приходилось притворяться монстром и красть поцелуи, пока она спит.

Утро пробивалось сквозь щели в шторах, окрашивая комнату в серо-голубые тона. Она ещё спала, её лицо, лишённое дневной маски холода или гнева, казалось таким юным, беззащитным. Я медленно, стараясь не потревожить её, вышел из неё. Она слегка поёрзала, почувствовав пустоту, тихо простонала во сне, но не проснулась.

Стоя над кроватью, я смотрел на неё, и внутри всё переворачивалось от простого, бытового желания, которое казалось сейчас таким недостижимым. Приготовить ей завтрак. Сделать кофе, поджарить тосты, может, даже испортить всё это, потому что я не умею готовить. А потом разбудить её не грубыми прикосновениями, а поцелуями. Легкими, в щёку, в плечо, пока она не откроет глаза, не улыбнется сквозь сон...

Но это были мечты из другой жизни. В этой реальности такие жесты были бы не поняты. Они стали бы оружием против неё, знаком моей слабости, которую могли бы использовать.

Вместо этого я лишь наклонился и поправил сбившееся одеяло, укрыв её плечо. Движение было осторожным, почти неловким. Потом отошёл, быстро и бесшумно оделся, следя, чтобы ни один звук не нарушил её сон.

Я стоял у двери ещё мгновение, глядя на её спящую фигуру, словно пытаясь запечатлеть этот мирный образ в памяти. Потом развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Моя роль здесь была окончена. Начинался день, полный угроз, за которыми мне предстояло следить из тени. А она будет просыпаться в пустой постели, думая о ненависти и насилии, не подозревая, что её самое тихое утро было под охраной.

Спустя неделю. Если считать точнее — прошло ровно три месяца с того дня, когда я впервые увидел Селесту. Не Лэй. Селесту. Ту, с каштановыми кудрями и синими глазами, полными ненависти ко мне. Три месяца этой адской, прекрасной, разрушающей душу пытки под названием «мы рядом, но мы враги».

И за это время... я её полюбил. Окончательно. Безнадёжно. Несмотря ни на что. Хотя, если честно, наверное, никогда и не переставал. Просто эта любовь всё эти двенадцать лет была похоронена под тоннами ярости, боли и лжи. А теперь она вылезла наружу, обожжённая, изуродованная виной, но живая. Живее, чем когда-либо.

Слежка стала моей второй натурой. Я знаю её расписание лучше, чем своё. Знаю, что она пьёт по утрам (чай, с мёдом, если болит горло). Знаю, в какой библиотеке сидит по вечерам (у дальнего окна). Никто посторонний к ней не подбирается. Моё невидимое присутствие, как и угрожал Альфреду, работает как репеллент. Даже самые наглые после видео об её наследстве теперь обходят её стороной, почуяв более опасного хищника на её территории.

Кроме, конечно, Ноя. Он всё ещё тут. Рядом. Друг. «Котёнок». Он держит её за руку, смешит, приносит шоколад. И каждый раз, когда я вижу это, во мне закипает что-то тёмное и ревнивое. Но... я вынужден признать: не думаю, что он большая угроза. Не в том смысле, в каком мы ищем. Он не предатель. Он не охотник. Он просто... мальчик. Светлый, наивный, любящий её по-своему. И, как ни парадоксально, его присутствие — часть её нормальности, той самой, которую я должен защищать, даже если она включает в себя его.

Так что я терплю. Слежу. И жду. Жду, когда проявит себя тот самый, настоящий хищник. А пока что охраняю её покой, её учёбу, её «дружбу» с Ноем. И тихо, в глубине души, ненавижу себя за то, что самой большой угрозой для её спокойствия, по-прежнему, остаюсь я сам.

Тяжёлые дубовые двери университета закрылись за мной, отсекая уличный гул. Воздух внутри был другим — прохладным, пропахшим старыми книгами, мелом и молодостью, которой у меня никогда не было. Я здесь, Киллиан Лэйм, новый главный инвестор. На табличке у входа уже выгравировали моё имя. Вся эта дорогая мишура, все эти встречи с ректором и обещания финансирования — всё это лишь сложный, извращённый способ быть ближе к ней. Без Селесты этот университет для меня — просто набор кирпичей.

Мой взгляд, отточенный до автоматизма, прошелся по холлу. И сразу же нашёл цель. Она. Селеста. Стоит со своей болтливой тенью, Серебьей, у стойки с брошюрами. Всё в норме. Ни тени опасности. И ни тени внимания ко мне.

Она даже не смотрит в мою сторону. Раньше её взгляд, полный ледяной ненависти, хотя бы признавал моё существование. Теперь... ничего. Я стал для неё частью пейзажа. Неудобным, но не заслуживающим фокусировки.

А я... я опускался перед ней на колени. В самом буквальном, унизительном смысле. В той тесной, пахнущей хлоркой уборной. Я встал на колени, чтобы поцеловать её там. Между ног. Это был не жест страсти. Это был жест отчаяния. Поклонения. Попытка через самое интимное, самое подчинённое прикосновение вымолить прощение, стереть прошлое, доказать, что я нашёл то, что считал мёртвым. И что я готов на всё.

И ей было всё равно. Она позволила, но её взгляд был устремлён куда-то в пустоту, тело оставалось пассивным. Я целовал её, а она думала о чём-то своём. Это равнодушие было хуже любого плевка. Оно стирало не только мои действия, но и меня самого.

Я развернулся и пошёл к лифту. Мои шаги были бесшумными по глубокому ковру, но каждый отдавался в моей голове гулким эхом поражения. Лифт довёз меня до верхнего этажа.

Мой новый кабинет был воплощением статуса: огромный, с панорамными окнами от пола до потолка, дорогая кожаная мебель, тишина, нарушаемая лишь тихим гулом системы кондиционирования. Всё это было куплено, построено, создано для того, чтобы иметь предлог быть здесь. Рядом с ней.

Я подошёл к окну. Внизу, в миниатюрном мире кампуса, копошились студенты. Где-то там была она. Живая. В безопасности. Благодаря этой тихой, дорогой тюрьме, в которую я себя добровольно поместил. И абсолютно, бесконечно далёкая. Не из-за метров и стен. А из-за этой непробиваемой стены безразличия, которую я сам и возвёл между нами, и теперь не знал, как разрушить, не уничтожив её окончательно.

Шесть вечера.

Холл был почти пуст, лишь редкие студенты торопливо проходили к выходу. Стрелки на огромных часах показывали шесть. Я уже собирался покинуть это место, моя тень тянулась за мной по полированному полу.

И тут она появилась. Не случайно, не мельком. Она целенаправленно вышла из-за колонны и направилась ко мне. Шаги были твёрдыми. В её осанке читалась не та ледяная отстранённость, а что-то другое — собранность, решимость. И гнев.

Она остановилась прямо передо мной, не давая пройти.— Правда, что ты так и не расторгнул тот контракт? — её голос прозвучал тихо, но каждое слово было отчеканено из стали.

У меня на мгновение перехватило дыхание. Контракт. Тот самый. На её убийство.— Что? — вырвалось у меня, попытка выиграть секунду.

Правда была в том, что контракт юридически всё ещё существовал. Но между мной и Чха Э Геном было молчаливое, железное соглашение: этот документ — мёртвая буква. Никто и никогда не посмеет его исполнить. Это была часть той сложной игры, которую вёл Альфред. Но объяснить это ей... значило впустить её в самый ад наших дел.

— Киллиан, ответь! — она не повысила голос, но в нём появилась опасная, дрожащая нота.

Я не мог солгать ей прямо в лицо. Не сейчас. Не когда она спрашивает об этом с таким... ожиданием разочарования.— Он... не расторгнут, — выдохнул я, и слова прозвучали как приговор самому себе.

Я заставил себя посмотреть ей в глаза. И увидел там то, чего боялся больше всего. Не ярость. Не ненависть. Глубокое, всепоглощающее разочарование. Как будто последняя крошечная надежда, о которой я даже не подозревал, только что умерла у неё на глазах.

— Ты всегда выбираешь себя. Всегда, — произнесла она, и её голос стал плоским, пустым. — Ты не умеешь любить. Был бы выбор между жизнью тобой и мною, ты бы, конечно, выбрал себя. Но мне нужен мужчина, который будет готов ради меня на всё.

Каждое её слово било точно в цель. Она была права. Наверное. Если бы встал такой выбор... чистый, безвозмездный, где моя жизнь против её... да. Я выбрал бы себя. Не из-за трусости. А потому что весь мой мир, вся моя извращённая логика построены на выживании. На силе. Отдать жизнь — значит признать поражение. А я не умею проигрывать. Даже ради неё.

И это осознание было горше любой её ненависти.— Да, — хрипло сказал я, глядя куда-то мимо её плеча, не в силах выдержать этот взгляд. — Я вот такой вот. Ясно?

Я бросил это не как оправдание, а как констатацию уродливого факта. Как диагноз, который не лечится. И развернулся, чтобы уйти, оставив её стоять посреди опустевшего холла с этим знанием. Я выбрал себя. Снова. Даже в этом разговоре. И это был самый честный и самый жестокий поступок, на который я был способен.

Ночь. Не та, что приносит покой, а густая, беспокойная, давящая. Я проснулся от собственного сердца, колотившегося как в клетке. Третью ночь подряд. В груди — сосущее ощущение пустоты и тревоги, не имеющей названия. Я не понимал, откуда оно. Но моё тело понимало лучше мозга.

Ноги сами понесли меня. Не к машине сначала — к двери, в коридор, к лифту. Разум пытался сопротивляться, бормоча о паранойе, о границах, о её ненависти. Но инстинкт был сильнее. Что-то было не так. Что-то очень, очень не так.

Я наспех натянул первую попавшуюся одежду, не глядя, и выскочил на улицу. Ночной воздух не охладил пылающее внутри предчувствие. «Гелик» рванул с места с визгом шин. Город проносился за окном размытыми полосами света. Все мысли свелись к одной точке на карте — её дому.

Я подъехал, резко затормозив, чуть не врезавшись в припаркованную машину. И тогда я увидел.

Не просто свет в окнах. Оранжевое, ядовитое, пляшущее завороженное сияние, вырывающееся из окон её этажа. Клубы чёрного, удушливого дыма, ползущие по стене. Искры, взмывающие в ночное небо.

Пожар.

Слово пронзило сознание ледяной иглой, а следом — волна такого всепоглощающего ужаса, от которого на миг перехватило дыхание. «Черт возьми...» — хриплый шёпот сорвался с губ, но его заглушил рёв собственного сердца в ушах.

Время замедлилось. Я вылетел из машины, даже не заглушив мотор. Крики? Сирены? Я не слышал ничего, кроме гула крови в висках и немого вопля внутри: ОНА ТАМ.

Всё остальное — план Альфреда, контракт, её ненависть, моё малодушие — перестало существовать. Остался только огонь, пожирающий здание, где спала моя девочка. И я уже бежал к парадной двери, не думая о том, что войду в ад. Потому что ад был уже там, внутри. И мне было всё равно, сгорю ли я. Лишь бы успеть.

Воздух в подъезде был уже густым, едким, пропитанным запахом гари и раскалённого металла. Я рванул внутрь, и тут же на меня налетели фигуры в форме — полиция, пожарные, пытающиеся установить периметр. Чей-то голос кричал мне в спину, чья-то рука потянулась за плечо. Я рванул вперёд, вырвавшись из хватки. Они не успели. Они не понимали.

Лестница была адской трубой, заполненной дымом и жаром. Я мчался вверх, не чувствуя тяжести в ногах, только одно — её этаж. Шестой. Где-то над моей головой трещали балки, с грохотом падали обломки штукатурки. На третьем пролёте дверь в одну из квартир рядом со мной с громким, оглушительным звуком обрушилась внутрь, выбросив в коридор сноп искр и языки пламени. Жар опалил лицо, но я даже не замедлил шаг. Мне было плевать.

Я вынес плечом дверь её квартиры. Она поддалась с треском. И ад хлынул навстречу. Вся прихожая, гостиная — всё было объято оранжево-чёрным хаосом. Огонь лизал стены, пожирал мебель, потолок гудел, угрожая обвалом. Неужели... здесь был начат пожар? Мысль проскочила, острая и ядовитая, но не было времени её обдумать.

— СЕЛЕСТА! — закричал я, но мой голос потонул в реве огня.

Я пробивался через горящую гостиную, чувствуя, как пламя жжёт одежду, кожа на руках покрывается пузырями. Спальня. Дверь была распахнута. И там... там горело тоже, но ещё не так сильно. И на кровати, на фоне пляшущих теней от огня, лежала она.

Селеста. Неподвижная. Лицо бледное, глаза закрыты. Только в одном тонком белье. Моя девочка...

Я перепрыгнул через полосу огня, отделявшую меня от кровати, почувствовав, как жар прожигает штанину. Упал рядом с ней на колени и подхватил её на руки. Она была невероятно лёгкой, хрупкой, и безжизненно обвисла в моих объятиях. Кожа была горячей от жара в комнате, но дыхание... дыхание было едва уловимым, прерывистым.

— Держись, — прохрипел я ей в волосы, не зная, слышит ли она. — Держись, ради всего святого.

И тогда, прижимая её безвольное тело к себе, я развернулся и бросился обратно через пылающий ад, к выходу, к лестнице, к жизни. Назад через огонь, который мог поглотить нас обоих, но который уже не имел значения. Потому что я нёс её. И это было единственным, что имело смысл.

Я ворвался в подъезд, и дым ударил в лицо едкой, удушающей волной. Несся вниз, спотыкаясь на ступенях, каждым нервом чувствуя хрупкую тяжесть в руках. Пятый этаж. И тут — мир взорвался. Оглушительный рёв, грохот, туча пыли и искр. Прямо передо мной рухнула часть перекрытия, завалив лестничный марш грудой пылающих обломков. Путь отрезан. Наглухо.

Инстинкт заставил голову рвануться по сторонам. Выход. Выход! Окно. В нише, забрызганное копотью. Я подбежал, прижал её к себе сильнее и ударил локтем по стеклу. Хруст, свист ветра. Я высунулся в чёрную прорву ночи.

Внизу, в узкой щели между стенами, тускло поблёскивала жесть — крыша мусорных контейнеров. Расстояние пугающее. Расчёт мгновенный, безжалостный: если кинуть её, у неё есть шанс. Контейнеры, мусор — может, смягчит. Если прыгнуть самому следом... мой вес, инерция. Я приземлюсь на неё. Или рядом и просто раздавлю своим падением. Она без сознания. Не сгруппируется, не откатится.

Логика, холодная и чудовищная, вывела вердикт: выживу только я.Если оставлю её здесь, в этом пылающем здании... моя девочка сгорит заживо. Словно кто-то выжег эту фразу раскалённым железом прямо в мозге.Но я не могу иначе..

Я медленно опустился на колено, всё ещё держа её. Всё тело сотрясала мелкая дрожь — не от страха за себя. От ужаса перед выбором, которого нет. От осознания, что её слова в холле были пророческими. В последний, самый важный момент, я выбираю себя.

Я погладил её по голове, по мокрым от пота и дыма волосам. Жест был бесконечно нежным, чудовищно нелепым в этом аду.— Милая... — прошептал я, и голос сорвался. — Мне жаль...

Жаль, что я такой. Жаль, что не могу быть тем рыцарем, который спасает принцессу, даже ценой своей жизни. Жаль, что её последним ощущением, возможно, будет жар пламени, а не безопасность в чьих-то руках. Мои пальцы сжались на её плече. Я должен был поднять её, поднести к окну, отпустить в эту тёмную бездну с молитвой. Но руки не слушались. Они держали её, как единственную точку опоры в рушащемся мире. А в голове гудел один вопрос: Неужели это правда? Неужели я настолько слаб?

Сверху раздался новый, оглушительный скрежет, и с потолка посыпались куски штукатурки, затем — целая балка, пылая, рухнула, перекрывая отступление назад. Ад сжимался. Время кончилось.

Я представил её труп. Обгоревший, хрупкий, недвижимый. Не просто представил — увидел с такой ясностью, что всё внутри содрогнулось и перевернулось. Нет. Нет. Я не могу. Не смогу. Не хочу мира, в котором этого нет.

Решение пришло не как мысль, а как физический закон, простой и неотвратимый. Если она умрёт — я не смогу жить без неё. Значит, моя жизнь теряет цену. А её — нет.

Я резко, почти грубо, снова подхватил её на руки — лёгкую, беззащитную, мою единственную причину для всего. Подбежал к окну. Без раздумий, без расчётов, одним мощным движением я бросил её вниз, в сторону темнеющих контейнеров. Я вложил в бросок всю свою силу, всю свою волю, чтобы отправить её как можно дальше от стены, в самую мягкую часть кучи.

И тут же отшатнулся от окна. Моя задача была выполнена. Умру я. Это было не самопожертвование героя. Это была арифметика отчаяния: её жизнь > моя жизнь. И поскольку я не мог гарантировать обе, я выбирал её.

Я обернулся, спиной к окну. Пламя, как живое существо, уже лизало потолок коридора, ползло по стенам, его жар душил, а свет слепил. Оно почти достигло меня. В его отсвете я в последний раз увидел пустую раму окна, в которую я только что отпустил весь смысл своего существования.

— Живи, милая... — прошептал я в рев огня, слова были тихими, но я знал, что они долетят до неё, куда бы она ни упала. Потому что это была не просьба. Это был приказ. Последний приказ.

А потом огонь накрыл меня, и боль была лишь коротким, ярким всполохом перед тем, как всё поглотила тьма. Но в этой тьме не было страха. Было лишь смутное, последнее ощущение — лёгкости. Потому что я наконец-то сделал что-то правильное.

СЕЛЕСТА РЭЙВЕН.

Сознание вернулось резко, болезненно, вколотив в виски пульсирующую боль. Я села, и белая, безликая стена палаты поплыла перед глазами. Запах антисептика и чего-то выгоревшего, прилипшего к самой слизистой.

Что произошло?

Память выдавала кадры, как испорченная плёнка. Вечер. Неожиданный визит Чха э Гена. Его ледяное лицо в дверях. Его слова, падающие тяжёлыми камнями: «Контракт не расторгнут. Киллиан Лэйм намерен его выполнить». Потом — резкая боль в шее. Укол. И провал.

Потом — кошмар наяву. Проснулась от воя огня и душащего дыма. Вся квартира — одно пылающее пекло. Я пыталась подняться, но тело не слушалось, в голове гудело, ноги подкашивались. Я ползла, задыхаясь, к выходу, но путь был отрезан стеной пламени. Последнее, что я помнила перед тем, как всё поглотила чёрная дыманая мгла, — это мысль: Всё кончено.

Я оглядела пустую палату. Ни цветов, ни вещей. Только я и моё отражение в тёмном окне — бледное, с перебинтованной головой.

Вошедшая медсестра прервала мои мысли.— О, Рэйвен, вы пришли в себя. Хорошо. Прошло меньше суток.— Я... выжила? — мой голос звучал как скрип ржавой двери.

Она кивнула, проверяя мои показатели на мониторе.— Да. Вас нашли на улице, среди мусорных контейнеров под окнами горящего дома. Судя по всему, в попытке спастись вы выпрыгнули с шестого этажа. Очень повезло с приземлением.

Её слова повисли в воздухе, не находя отклика внутри. Выпрыгнула? Я точно помнила — я потеряла сознание в квартире. Я не могла даже дойти до окна.

И тогда обрывки начали сходиться, складываясь в узор, от которого кровь стыла в жилах. Чха э Ген. Его визит и угроза. Пожар, начавшийся так внезапно и так яростно. И моё «чудесное» спасение, которое было физически невозможно.

Значение того, что я жива, вдруг перевернулось, обнажив свою изнаночную, уродливую сторону. Это не было спасением. Это было частью плана.

Я поняла. Поняла со всей чудовищной, неопровержимой ясностью.

Пожар устроили не враги Альфреда. И меня не спасал какой-то случайный герой или моя собственная отчаянная прыть.

Это была инсценировка. Аккуратная, продуманная. Устранить проблему, но сделать это так, чтобы это выглядело как трагический несчастный случай. Чха э Ген пришёл, чтобы убедиться, что я на месте, что я не сбегу. А потом... потом поджог. А моё «падение» в контейнеры? Это был способ убрать тело с места преступления, чтобы его нашли, но уже без шансов на выживание, если бы что-то пошло не так. Или, что ещё страшнее, чтобы создать легенду о «несчастном случае», пока я была без сознания и не могла рассказать правду.

И за всем этим стояло одно имя. То самое, что я услышала перед тем, как мир поглотила тьма. Имя человека, который хотел выполнить контракт.

Киллиан.

Не как мой мучитель, не как человек, которого я когда-то боялась. А как холодный, расчётливый убийца, который предпочёл сжечь меня заживо, лишь бы закрыть вопрос. Эта мысль была не ненавистью. Она была чем-то худшим — полным, леденящим душу осознанием того, на что он был способен. И на какую низость он пошёл, чтобы избавиться от меня. Огонь в квартире казался теперь милосердным по сравнению с этим холодным пламенем предательства.

Я выбежала в больничный коридор. Свет был слишком ярким, стерильные стены давили. Голова кружилась. Может, Ной пришёл? Или Серебья? Я озиралась, ища знакомые лица среди медсестёр и санитаров.

И тут дверь из соседней палаты открылась, и вышел он.

Киллиан.

Вид у него был... разбитый. Не та холодная, отполированная безупречность. Свободная футболка, спортивные шорты, на руках — свежие, страшные красные полосы ожогов, завёрнутые в лёгкие бинты. На щеке, пересекая скулу, алел новый, не до конца заживший шрам. Он шёл медленно, чуть прихрамывая, и в его осанке была усталость, которой я никогда у него не видела. Так будто... будто он сам прошёл через огонь. Чуть не умер.

Мысль пронзила мозг, острая и ядовитая: Он сам был там. Хотел посмотреть, как я горю, и сам чуть не сгорел.

Я не помнила, как побежала. Просто оказалась перед ним. И прежде чем он успел что-то сказать или сделать, я изо всех сил толкнула его в грудь двумя руками. Он отшатнулся, задел плечом косяк двери, и его взгляд, до этого расфокусированный, мгновенно нашёл меня.

И в его зелёных глазах... на долю секунды мелькнуло что-то. Не злость. Не раздражение. Что-то быстрое, почти неуловимое. Облегчение? Нет. Не может быть. Наверное, я ослепла от ярости.

— Решил убить меня?! — выкрикнула я, и мой голос сорвался на хриплый шёпот, полный слёз и ненависти.

Он не ответил. Просто стоял и смотрел, лицо — каменная маска, под которой, возможно, ещё держалась боль от ожогов.

Молчание взбесило меня ещё больше. Я продолжала толкать его, пихать, хотя он почти не шевелился, будто врос в пол.— Сначала психушка! Потом пистолет! Теперь это?! — каждое слово было ударом, которые я наносила не только ему, но и самой себе, за свою былую глупость. — Какой же я была дурой... я думала, ты просто эгоистичный социопат. Самовлюблённый, жестокий. Но нет. — я запнулась, глотая воздух, чувствуя, как слёзы, наконец, прорываются наружу. — Ты монстр. Ты животное. Ты сжёг мой дом! Ты хотел меня сжечь заживо! И ты сам чуть не сгорел, наслаждаясь зрелищем? Или это было частью твоего больного плана? Чтобы все подумали, что ты пытался меня спасти?!

Он всё так же молчал. Его молчание было громче любых оправданий. Оно подтверждало мои самые страшные догадки. И в этом молчании, в его израненном виде, была такая чудовищная, невыносимая правда, что я снова отшатнулась от него, чувствуя, как меня начинает тошнить от всего этого — от боли, от страха, от этой леденящей ненависти, которая теперь была единственным, что меня согревало.

— Не смей больше подходить ко мне, слышишь? — мои слова висели в воздухе холодными, отчеканенными гвоздями. — Ни как враг, ни как... друг. Ты умер для меня в том чёртовом пожаре.

Я развернулась, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от тяжести его взгляда. Каждый шаг в сторону палаты давался с усилием, будто я шла против сильного ветра.

— Селеста...

Его голос прозвучал сзади. Хриплый, надтреснутый, словно его горло проела гарь, хотя я знала, что он давно бросил курить. В этом звуке была непривычная уязвимость, которая заставила моё сердце на мгновение бешено дрогнуть — не от нежности, а от настороженности.

Я замерла, но не обернулась. Стояла спиной к нему, кулаки сжаты.

За моей спиной повисла пауза, густая и напряжённая.— Я люблю тебя.

Три слова. Простые. Те самые, которых я когда-то, в самые тёмные моменты, возможно, подсознательно ждала. Сейчас они ударили не в сердце, а в солнечное сплетение, вышибая остатки воздуха. Я слегка вздрогнула, но не от радости. От горькой, удушающей иронии.

Я медленно повернула к нему голову, достаточно, чтобы он видел мой профиль, но не глаза.— Я больше не верю в эти сказки, Лэйм, — произнесла я ровно, и мой голос звучал устало, почти без эмоций. — Ты говорил о любви, пока приставлял ко мне пистолет. Говорил, пока подписывал контракт на мою смерть. Говорил, наверное, и пока мой дом обливали бензином. Твоя «любовь» — это болезнь. Это яд. И я не хочу его больше внутри. Оставь его себе. И оставь меня в покое.

Я закончила и, не дожидаясь ответа, шагнула в палату, захлопнув за собой дверь. Но даже сквозь толстую деревянную панель я чувствовала, как его взгляд, полный той самой непонятной, израненной боли, всё ещё прилип к тому месту, где я только что стояла. И это было хуже, чем если бы он закричал или зарычал. Потому что в этой тишине после его признания было что-то такое, что грозило размочить мою ненависть. А я не могла себе этого позволить. Ненависть была моим щитом. Единственным, что у меня осталось.

Вечер. Больничная палата была завалена пакетами с едой — Ной и Серебья устроили настоящий пир, стараясь отвлечь меня тишиной и заботой, которой не требовали слов. Они сидели рядом, перешёптываясь о чём-то своём, и в их молчаливом присутствии была тёплая, простая поддержка. Они не спрашивали ни о пожаре, ни о том, что было до него. Они просто были рядом. И это было единственное, что не давило.

Когда они вышли, чтобы принести чай, я наконец взяла телефон. Впервые за день. Палец сам потянулся к иконке. Не к сообщениям, не к новостям. К его профилю в Инстаграме. Глупый, болезненный рефлекс, от которого я уже давно должна была отучиться.

Я зашла. Его аватарка, его подписи... всё то же. И тут я заметила. Прокрутила вниз. Того самого фото не было. Того, единственного, старого, с пляжа. С размытыми силуэтами, солнцем и тем смехом, который теперь казался фальшивым даже на снимке. Он удалил его.

Ну конечно, — горько подумала я, не ощутив даже боли. Только пустоту. Он стирал следы. Зачищал поле. Как и следовало ожидать от человека, который пытался стереть меня из реальности более радикальным способом.

Я вышла с его страницы, чувствуя лёгкое головокружение, будто только что заглянула в бездну. Обновила ленту. И первое, что выскочило на экран, заставило меня застыть, сжав телефон так, что пальцы побелели.

Яркая, профессиональная фотография. Карин в ослепительно белом, ультра-коротком платье, её идеальные белые локоны ниспадают на загорелые плечи. Рядом — он. Киллиан. В идеально сидящем тёмном костюме, его рука лежит на её талии, а на её лице — победная, беззастенчивая улыбка. Хештеги: #помолвка #forever #newbeginnings и пара тегов светских журналов.

Анонс помолвки. Карин и Киллиана.

Воздух вырвался из лёгких тихим, прерывистым звуком. Я уставилась на экран, пока буквы не поплыли. Это было не больно. Это было... логично. Чудовищно, цинично логично. Он выполнил «контракт» одним способом (пытаясь меня убить) и тут же начал новую главу — с подходящей, красивой, беспроблемной куклой на руку. Это был идеальный ход. Публичное заявление о том, что страница перевёрнута. Что Селеста Вайдер, со всеми её проблемами, болью и наследством, больше не существует даже как призрак в его жизни.

Я медленно опустила телефон на колени. Снаружи доносился смех Ноя и Серебьи, возвращавшихся с чаем. Их голоса были такими реальными, тёплыми. А на экране лежал холодный, глянцевый мир, в котором у меня не было места. И в котором человек, сказавший сегодня утром «я люблю тебя», объявлял о помолвке с другой. Я закрыла глаза, но яркое изображение — её улыбка, его рука на её теле — выжигалось на внутренних веках. Это был не просто поступок. Это было послание. Окончательное и беспощадное. И я его получила.

(У меня есть телеграмм канал , где выходят спойлеры к главам, опросы. LILI_sayz)