25 Глава. Игра началась

Прошло две недели с той ночи. Две недели, за которые наши отношения отлились в какую-то новую, удивительно прочную и светлую форму. Я стала по-настоящему счастлива — чувство, которое я почти забыла, как оно ощущается. Ожидание атаки, страх, что за каждым углом притаилась опасность, отступили на второй план, растворившись в простом ежедневном доверии к нему и его способности меня защитить.

Сейчас раннее утро. Я окончательно переехала к Киллиану. Его просторная, строгая спальня теперь и моя. Он спит, крепко обняв меня сзади. Его дыхание ровное и спокойное, а рука лежит на моём талии, как будто даже во сне он стремится быть как можно ближе.

С того вечера на пляже наши ночи наполнились жаром, но в этом жаре не было ни капли прежней боли, резкости или отчаяния. Они были... прекрасны. Полны смеха, нежности, долгих разговоров в темноте и молчаливого понимания. И дни, что следовали за этими ночами, были наполнены тем же чувством — лёгкостью, безопасностью и тихой, глубокой радостью.

Всё было прекрасно. Так прекрасно, что порой, просыпаясь вот так в его объятиях, я ловила себя на мысли: а не сон ли это? Но его тепло, его сердцебиение у моей спины и этот неповторимый запах, смесь дорогого мыла и чего-то неуловимого, что было просто им, убеждали — это реальность. Самая желанная.

Я услышала тихий вздох и почувствовала, как тело за моей спиной оживает. Киллиан обнял меня крепче, прижимая к своей груди.

— Доброе утро, милая... — его голос был низким и хриплым от сна.

Его рука, будто движимая инстинктом, мягко сжала мою грудь через тонкую ткань пижамы.

— Доброе. Семь утра, — ответила я, прикрывая глаза и наслаждаясь его теплом и этим простым, интимным моментом.

— Мне к десяти в офис, — его губы коснулись моего плеча в лёгком поцелуе. — Ты вчера вечером так уснула, что я не смог потревожить твой сон...

Его пальцы нашли край моей пижамной рубашки и медленно задрали её, обнажая кожу спины. Затем его рука скользнула ниже, к резинке моих шортов, игриво перебирая ткань.

— Надо исправлять, не так ли? — прошептал он, и в его голосе слышалась смесь нежности и зарождающегося желания.

Он плавно навис надо мной, его тень накрыла меня целиком. Одним уверенным движением он стянул с меня шортики вместе с трусиками, и прохладный воздух коснулся обнажённой кожи.

Его пальцы медленно провели по уже влажной промежности, вызвав лёгкую дрожь. Затем, не сводя с меня тёмного, полного обещания взгляда, он стянул с себя боксеры, и на его губах расплылась та самая хищная, знакомая ухмылка.

* * *

Волна оргазма накрыла меня с такой силой, что я громко, почти крикнула, впиваясь пальцами в его спину. Он, всё ещё нависая надо мной, с глухим стоном излился в меня, его тело на мгновение полностью обмякло.

Он тут же обнял меня за талию, прижимая к себе, пока я тяжело и прерывисто дышала, пытаясь прийти в себя. Да, сегодня он не был таким медленным и трепетным, как две недели назад, — в его движениях чувствовалась знакомая, хищная энергия. Но он не сделал мне больно. В этой страсти по-прежнему не было жестокости, только обоюдная, неукротимая жажда.

— Ты... опаздываешь на работу, — выдохнула я, чувствуя, как его тело всё ещё расслаблено после близости.

Но он лишь крепче притянул меня к себе, прижавшись губами к моим в долгом, неспешном поцелуе, который говорил о полном отсутствии раскаяния.

— За эти две недели не в первой, — пробормотал он, его дыхание смешалось с моим. — Тем более, председатель не опаздывает, а задерживается.

Я не смогла сдержать улыбку. В ответ его губы тоже дрогнули в той самой редкой, смягчённой улыбке, которую он щедро дарил только мне последние четырнадцать дней. Затем он с явной неохотой отделился от меня, его движение было медленным, почти томным, и направился к душевой.

— Может, ты со мной... — он обернулся в дверном проёме, его взгляд скользнул по мне, полный откровенного, игривого намёка.

— Киллиан! — воскликнула я, чувствуя, как кровь приливает к щекам, но в голосе слышалась скорее притворная строгость, чем настоящий протест.

— Дверь я оставлю без замка, — бросил он через плечо, исчезая в проёме ванной комнаты.

Мой взгляд непроизвольно прилип к его упругим, аристократичным ягодицам, чётко очерченным под светом утреннего солнца. Он, будто почувствовав это на себе, обернулся как раз в тот момент, чтобы поймать меня на месте преступления. На его губах расплылась та самая, хитрая, всё понимающая усмешка.

Я мгновенно залилась густым румянцем, от которого даже уши стали горячими, и потупила взгляд, сгорая от смущения.

Спустя двадцать минут он вышел из ванной, и пар клубился за его спиной. На нём не было ни нитки — только капли воды, стекающие по рельефному прессу и бёдрам.

— Эй, прикройся! — фыркнула я, делая вид, что возмущена, хотя взгляд мой самовольно скользил по его мокрому телу.

— Тебе же нравится, мышка, — он усмехнулся, подходя ближе, и его глаза блестели озорством.

— Э-ээй! А если я тоже так выйду? — подняла я бровь, пытаясь парировать.

— Буду только рад, — парировал он без колебаний, его взгляд стал тёплым и одобряющим.

— Неудачный пример... — сдалась я, чувствуя, как снова краснею. Его откровенность и полное отсутствие стеснения всегда обезоруживали.

Он без тени смущения остался посреди спальни и начал вытираться большим полотенцем, совершая неторопливые, почти демонстративные движения. Каждая мышца на его теле играла под светом ламп.

Я с возмущением выдохнула и направилась в ванную, чтобы наконец принять душ.

— Жду тебя голой! — бросил он мне вслед, и в его голосе звенела беззастенчивая уверенность.

— Пошёл ты, не... не... воспитанный! — крикнула я в ответ, захлопывая дверь, но даже сама услышала, как голос мой дрогнул от сдерживаемого смеха.

— Но ооочень сексуальный! — донёсся его победный возглас из-за двери.

Я прислонилась к прохладной поверхности и, наконец, рассмеялась. Его наглая, животная уверенность была одновременно невыносимой и неотразимой.

Как только я помылась и протянула руку к полке, то обнаружила, что ни одежды, ни полотенца на привычном месте нет. Я его убью! — промелькнула у меня в голове яростная мысль.

Пришлось выйти из ванной так, в чём мать родила. Вода стекала с кожи на пол, а я чувствовала себя одновременно и неловко, и возмущённо.

Он сидел на краю кровати,уже одет, и его взгляд мгновенно упал на меня. Я видела, как его глаза медленно, с явным удовольствием скользнули по моему мокрому, чистому телу, только что побритому — чёрт возьми, он это заметил! — и задержались на мгновение дольше, чем следовало бы.

— Полотенце внезапно испарилось, — сухо констатировала я, скрестив руки на груди, хотя это едва ли скрывало меня.

— Невероятное совпадение, — с невозмутимым видом ответил он, но в уголках его губ играла предательская улыбка. — Кажется, оно лежит... в стиральной машине. Случайно.

— Чего ты так стесняешься, мышка? Мы же с тобой каждую ночь... — его голос звучал насмешливо-нежным, а взгляд скользил по моей коже, будто касаясь её.

— Киллиан! Это... другое, — я попыталась прикрыться руками, чувствуя, как горит всё лицо. Быть на виду при ярком свете дня — не то же самое, что в полумраке спальни.

— Ах, ну да, — он с притворным пониманием кивнул, подошёл к шкафу и достал свежее, пушистое полотенце. — Вытрись. — Он протянул его мне, но в его глазах заплясали знакомые озорные искры. — Или мне самому..?

— Киллиан!! — в голосе прозвучало уже настоящее, хоть и беззлобное возмущение.

— Всё, всё... — сдался он, поднимая руки в шутливой капитуляции.

Я выхватила полотенце и начала вытираться, чувствуя на себе его пристальный взгляд. Чтобы хоть как-то скрыть смущение, развернулась к нашему общему шкафу. В зеркале на дверце я тут же поймала его отражение — он без тени стыда разглядывал мою задницу, и на его лице застыла откровенно довольная ухмылка.

Я быстро надела бельё, а затем деловые брюки и блузку. В этот момент он подошёл сзади, обняв за талию.

— Тебе куда сегодня? — спросил он, прижимаясь губами к моей шее.

— Нужно к Альфреду.

— Он же в стрелковом клубе. Что за наряд? — в его голосе послышалась лёгкая настороженность.

— Нужно по деловым вопросам. Не беспокойся, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он кивнул, но его взгляд в зеркале стал пристальным. Отпустив меня, он принялся поправлять галстук, и в его движениях читалась привычная собранность, но между бровей залегла лёгкая складка.

Пока Киллиан вышел из спальни, я быстрым движением достала из тумбочки заряженный пистолет и опустила его в карман брюк. Тяжёлый холод металла стал привычным, но от этого не менее зловещим спутником.

Войдя на кухню, я увидела, что стрелки часов показывают без пятнадцати одиннадцать.

— Ты уже опоздал на работу! — заметила я, видя, как он разливает по чашкам свежезаваренный чай.

— Ты не будешь завтракать в одиночестве, — твёрдо ответил он, ставя на стол тарелку с румяными блинчиками. В его тоне не было и тени сожаления о нарушении графика — лишь спокойная уверенность в правильности своего выбора.

Я села за стол и принялась за блинчики. Он расставил кружки — себе с чёрным кофе, мне с чаем.

— Почему у тебя чай? — спросила я, с подозрением глядя на его напиток.

— Думаешь, я не вижу, как ты голодно смотришь на мой кофе? — он улыбнулся, но в его глазах читалась непреклонная забота. Он протянул мне ещё один блинчик. — Кофеин тебе противопоказан, милая. Ты и так вся измотана.

Его наблюдательность одновременно трогала и раздражала. С одной стороны, он действительно заботился, подмечая малейшие детали моего состояния. С другой — эта гиперопека иногда напоминала, что я не совсем обычный человек, а ходячий медицинский случай.

«Ты и так вся измотана». От этих слов по спине пробежали мурашки. Он видел больше, чем я хотела показывать. Видел напряжение, которое я пыталась скрыть под маской обыденности. И в этом пронзительном внимании была как бездна нежности, так и бездна опасности. Ведь если он замечал усталость, то рано или поздно мог задаться вопросом о её истинной причине.

А в кармане моих брюк лежал пистолет — немой упрёк и напоминание, что несмотря на всю эту домашнюю идиллию с блинчиками и чаем, за стенами этой квартиры нас поджидал мир, в котором нельзя было расслабляться ни на секунду.

Я допила чай и поднялась из-за стола. Он, словно тень, последовал за мной. Натянув туфли, верхнюю одежду, вышла в подъезд, чувствуя его присутствие за спиной. Мы молча спустились на лифте и оказались на улице. Киллиан направился к своему «Порше», но замер, увидев, как у самого тротуара плавно останавливается чёрный Bentley — личный автомобиль Альфреда с тонированными стёклами.

Из-за руля вышел водитель — молодой, статный мужчина в безупречном костюме, с открытой улыбкой. Он галантно открыл мне дверь.

— Мисс Рэйвен, господин Джонсон ждёт вас.

В этот момент я почувствовала, как воздух позади меня сгустился. Обернувшись, я встретила взгляд Киллиана. Его лицо стало каменной маской, но в глазах бушевала знакомая буря — та самая, в которой смешались ярость, ревность и безраздельное собственничество. Его пальцы сжались в кулаки, и, кажется, он на секунду забыл, что ему нужно на работу.

Спустя мгновение Киллиан оказался рядом, его движение было таким стремительным, что воздух свистнул. Он уже занёс руку, готовый схватить водителя за грудки, но я резко шагнула между ними, уперев ладони в его грудь.

— Килли, успокойся! — мои пальцы впились в ткань его пиджака.

— Что, милая? — его голос прозвучал опасно тихо, глаза сверкали ледяным огнём. Он не сводил взгляда с мужчины за моей спиной. — Кто этот мужик? Почему ты к нему садишься? Что он тут делает?!

Его вопросы сыпались как град, каждый — острее предыдущего. Он обхватил мои запястья, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать на месте, не выпуская из поля зрения предполагаемую угрозу.

Водитель за моей спиной замер в почтительной позе, но я чувствовала его напряжённую готовность к действию.

— Это личный водитель Альфреда! — быстро выдохнула я, чувствуя, как его мышцы напряжены под пальцами. — Ему спокойнее, когда я добираюсь с его водителем. Хорошо?

Я сжала его плечо, пытаясь вернуть его к реальности. Напряжение в его теле постепенно спало. Он медленно кивнул, его взгляд стал яснее, но в глубине глаз всё ещё тлели угли ревности.

— Хорошо, — прорычал он, наклоняясь, чтобы коротко, но властно поцеловать меня в губы, словно ставя печать собственности.

Отстранившись, он бросил последний, отточенный как лезвие взгляд на водителя — безмолвное, но совершенно понятное предупреждение. Затем развернулся и направился к своему «Порше», его осанка вновь выражала привычную властность, но в движениях всё ещё читалась сдерживаемая ярость.

Мы сели в машину, и она плавно тронулась с места. В салоне царила тишина, пока водитель не нарушил её, его голос прозвучал задумчиво и немного отстранённо:

— У меня тоже была жена.

— Почему была? — осторожно спросила я.

Он горько усмехнулся, его пальцы слегка постучали по рулю.

— Не ценил я её. Даже не ревновал. Совсем. — Он помолчал, глядя на дорогу. — Она подумала, что я её не люблю. Ушла к другому. Оставила сына.

Машина замедлилась на светофоре, и он повернул голову, его взгляд был полон неподдельной боли и сомнения.

— Вот думаю... может, я её недостаточно любил? Может, если бы я хоть раз посмотрел на неё так, как ваш молодой человек смотрит на вас сегодня... всё сложилось бы иначе?

В его словах было столько раскаяния и осознания, что я не нашлась, что ответить. Он снова сосредоточился на дороге, но тяжёлая, задумчивая тишина в салоне зазвучала громче любых слов.

— А... сколько вы были в браке? — спросила я, чувствуя, как его откровенность требует хотя бы минимального участия.

— Три года, — ответил он, и в его голосе прозвучала усталая глубина. — И нет, у нас не было «пика чувств». У нас были... стабильные отношения. Я любил её. Люблю до сих пор.

Он ненадолго замолчал, сосредоточенно перестраиваясь в другой ряд.

— Но я интроверт. Человек, которому трудно говорить о... этом. Слова застревали где-то здесь, — он провёл рукой по горлу. — Или... — он снова горько усмехнулся, — может, стоило просто посмотреть на неё так, чтобы она всё поняла без слов. Хотя, она, вероятно, даже этого бы не заметила. Она всегда ждала громких признаний, а я... я думал, что моё постоянство, моё молчаливое присутствие говорят сами за себя.

Он замолчал, и в этой тишине было всё его раскаяние — горькое осознание, что иногда самой искренней любви недостаточно, если её не видят и не чувствуют.

— Ну и... с кем она сейчас? — тихо спросила я, почти боясь услышать ответ.

— С тем... кого она считает своей мечтой, — его голос стал резким, с горькой ноткой сарказма. — «Заботливый, добрый, искренний, громкий»... — он почти выплюнул эти слова. — Только вот, я таких лицемеров насквозь чувствую.

Он с силой сжал руль, его суставы побелели.

— Я тоже о ней заботился. Но я не манипулировал этим, не тыкал ей в лицо каждым бутербродом, который ей делал. Я просто... делал это. Молча. Считал это должным. Добрым? — он фыркнул. — Я никогда не повышал на неё голос. Ни разу. Всегда был с ней искренним. Даже в своём молчании.

Он замолчал, и в тишине салона его следующая фраза прозвучала как приговор самому себе:

— Только вот... громким не был. И она так и не увидела, как я люблю её. Для неё любовь должна была быть шоу с фанфарами. А моя... моя была тихой, как это самое молчание. И она её... не услышала.

Я протянула ему свою визитку — простой бумажный прямоугольник с номером телефона.

— Как вас зовут? — спросила я. — Позвоните, если некому будет выговориться.

Он взял визитку, и его пальцы на мгновение задержались на бумаге.

— Марк, — представился он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, едва уловимая теплота. — Спасибо. Возможно, так и сделаю.

Он аккуратно положил визитку в карман на груди, и в этом простом жесте было что-то трогательное — словмо он принимал не просто клочок бумаги, а протянутую руку поддержки в мире, где ему, судя по всему, её так не хватало.

— У господина Джонсона прекрасная дочь, — заметил Марк, ненадолго встретившись со мной взглядом в зеркале заднего вида. — Только вот... характером вы совсем не похожи. Почему?

Я почувствовала, как на мгновение замираю. Вопрос был невинным, но таил в себе опасность.

— Он... мне не родной, — осторожно начала я, подбирая слова. — Как отец. Люблю его как отца.

Сделав небольшую паузу, я добавила тише, почти шёпотом:

— Только никому... — и замолчала, давая понять, что это не тема для обсуждения.

Марк кивнул, его взгляд снова устремился на дорогу. Он понял намёк — в его профессии умение считывать такие нюансы было необходимостью.

Мы подъехали к огромному особняку, чьи масштабы заставили меня на мгновение замереть. Даже у Киллиана не было ничего подобного — тот дом, в котором я бывала раньше, был как минимум вдвое меньше.

— Мы где? — спросила я, чувствуя лёгкую тревогу. — Я думала... в стрелковый клуб..

— Мистер Джонсон хочет поговорить с тобой... или с Вами... — в голосе Марка прозвучала лёгкая неуверенность.

— Давай на «ты», — быстро поправила я его, стараясь звучать мягко.

Он кивнул, и его плечи слегка расслабились.

— Альфред ждёт тебя внутри. Он сказал, что это важно.

Я вышла из машины и направилась к массивному входу в особняк. Меня сразу же встретил немолодой, подтянутый дворецкий, который молчаливым кивком пригласил следовать за ним. Мы прошли через огромный холл с мраморным полом и подошли к лифту, скрытому в стене. Поднявшись на третий этаж, я оказалась в длинном, тихом коридоре.

Подойдя к массивной двери из тёмного дерева, я постучала. Дверь открылась практически мгновенно. За ней стоял Альфред. Его лицо, обычно являющее собой маску полного бесстрастия и контроля, в тот миг, когда он увидел меня, озарилось широкой, тёплой, искренней улыбкой.

— Дочка, заходи, — произнёс он, отступая и пропуская меня в кабинет.

Я зашла в роскошный кабинет, и он жестом пригласил меня в своё массивное кожаное кресло за рабочим столом, сам же остался стоять.

— О чём ты хотел поговорить? — спросила я, чувствуя лёгкое беспокойство от его необычной серьёзности.

Он замер. Его лицо, обычно такое уверенное, помрачнело, взгляд стал тяжёлым и непроницаемым.

— Пап...? — тихо позвала я, и в голосе сама услышала вопрос и тревогу.

— Лучшая защита — это нападение, — его голос прозвучал низко и безжалостно. — Ты должна... убить. Убить. Только так ты сможешь заработать авторитет.

Воздух словно выбили из лёгких. Комната на мгновение поплыла перед глазами. Убить. Это слово повисло в пространстве, тяжёлое и чёрное, как воронье крыло. Оно было таким чуждым, таким невозможным, что мозг отказывался его воспринимать.

Он не может это серьёзно. Но я смотрела на его лицо — на сжатые губы, на стальной блеск в глазах — и понимала: он никогда не был так серьёзен.

Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Это был не просто совет — это был приговор. Приговор той жизни, которую я начала строить с Киллианом, той хрупкой иллюзии нормальности. Альфред не просто предлагал мне защищаться. Он предлагал мне стать одним из них. Стать хищником в мире, где выживают только хищники.

И самое страшное — где-то в глубине души, под слоем ужаса и отвращения, я понимала, что он прав. В мире, куда я была брошена, полумеры могли стоить мне жизни. Но цена за эту безопасность... цена была моей душой.

— Пап, пожалуйста... скажи, что это шутка... — мой голос дрогнул, превратившись в почти детский шёпот, полный мольбы и отрицания.

— Дочка, — его голос прозвучал неожиданно мягко, но с леденящей душу твёрдостью, — мы все-таки схожи с Эгнесом. Мне плевать, что будет с миром, если ты будешь жить на день дольше.

Его слова обрушились на меня не как утешение, а как самый страшный из возможных приговоров. В них не было безумия — лишь холодная, отточенная, абсолютная правда. Он и мой настоящий отец были высечены из одной скалы. Их мораль была простой и чудовищной: я — центр вселенной, ради продления жизни которой оправдано всё. Всё.

Ужас сковал внутренности ледяными тисками. Это была не забота — это была одержимость. Та самая, что могла с лёгкостью принести в жертву незнакомца, врага, а может, и того, кто оказался не на той стороне в неправильный момент. И теперь он требовал, чтобы я сама стала орудием этой жертвы.

Я смотрела на него, и впервые этот человек, бывший мне опорой и защитой, показался мне чужим и по-настоящему опасным. Он предлагал мне не просто выжить. Он предлагал мне утонуть в той же тьме, что поглотила его и Эгнеса. И самое ужасное — в этой тьме была своя, искривляющая душу логика.

— Пап... я... я не смогу, — выдохнула я, и голос сорвался на шепот, полный отчаяния и страха перед самой собой.

Он медленно опустился на корточки передо мной, его мощная фигура вдруг стала меньше, уязвимее. Тёплая, тяжёлая ладонь легла на мою голову, мягко поглаживая волосы.

— Дочка, я очень прошу тебя, — его голос звучал глухо, с непривычной для него ноской мольбы. — Я бы без сожаления убил их всех сам, но... — он заглянул мне в глаза, и в его взгляде читалась настоящая, мучительная тревога, — что, если я не смогу быть рядом в нужный момент? Это должна сделать ты. В любой момент. Сама.

Он замолчал, и его пальцы слегка сжали мои пряди.

— Дочка, мне жаль, что всё так вышло, — прошептал он, и в этих словах была тяжесть невыразимой вины — вины всего мира, который вынудил его готовить ту, кого он любил как дочь, к убийству.

Его мольба ранила больнее, чем приказ. Видеть этого сильного, несокрушимого человека, умоляющего меня о способности совершить самое страшное... это разрывало сердце на части.

«Что, если я не смогу быть рядом?» — этот вопрос в его устах был страшнее любой угрозы. Он признавал свою возможную уязвимость, своё бессилие против всех опасностей мира. И перекладывал на меня груз, который казался неподъёмным.

В его сожалении не было оправдания. Была лишь горечь от осознания, что иного выхода он не видит. Он не хотел для меня этого. Он был вынужден этого хотеть. И в этом заключалась вся чудовищность ситуации.

Я сидела, чувствуя вес его руки на своей голове, и понимала, что стою на краю пропасти. С одной стороны — мои принципы, моя душа. С другой — холодная, безжалостная реальность, в которой отказ от этого урока мог стать для меня смертным приговором. И любовь Альфреда, страшная и всепоглощающая, требовала от меня выбрать жизнь любой ценой.

— Х-хорошо, пап... — выдохнула я, и слова вышли тихим, сдавленным шёпотом.

Он почти с облегчением выдохнул, и всё его могучее тело на мгновение обмякло. Затем он обнял меня, и в этом объятии была не только благодарность, но и какая-то отчаянная, почти детская потребность в опоре.

— Спасибо, дочка. Ты — всё, что у меня есть.

Его голос дрогнул, когда он продолжил, и в нём зазвучали отголоски старой, глубокой боли:

— Помнишь, как ты в четырнадцать вытащила меня с пьянки? С депрессии... с переработки... со всего дерьма...

И я вспомнила.

Я — девятилетняя девочка, пришла в его секцию по стрельбе. И Альфред, строгий и требовательный тренер, с самого начала увидел во мне что-то большее. Он стал для меня не просто наставником, а самым настоящим отцом, которого у меня никогда,как я думала, не было.

А когда мне было четырнадцать... его накрыло. Депрессия, чёрная и беспощадная. Я, уже не маленькая, но всё ещё не понимающая, как лечить такие раны, просто... заходила. В его маленькую квартиру при тире. Молча собирала пустые бутылки, подметала пол, заваривала крепкий чай. Иногда просто сидела рядом, в тишине, и эта тишина была нашим единственным языком. Я не могла дать советов, но могла быть рядом. И, кажется, для него этого было достаточно, чтобы не сломаться окончательно.

Эта память обжигала. Тогда это был акт детской, инстинктивной любви к человеку, который стал моей семьёй. Теперь эта же память становилась оружием в его руках. Он напоминал мне, что я уже однажды была его спасительницей. Теперь он просил меня спасти саму себя — единственным способом, который знал в этом жестоком мире. Как я могла отказать человеку, для которого моё молчаливое присутствие когда-то стало нитью, связывающей его с жизнью?

Его благодарность ложилась на плечи неподъёмным грузом. Я была его смыслом, его дочерью не по крови, но по духу. И теперь этот смысл требовал от меня погрузиться в самую гущу тьмы и убить. Любовь, выросшая из тишины и пустых бутылок, и необходимость пролить кровь сплелись в тугой, неразрешимый узел, развязать который, казалось, было уже невозможно.

Спустя час мы всё ещё сидели в его кабинете. Он расположился напротив меня, его лицо было сосредоточено и беспощадно серьёзно.

— Скоро будет мероприятие мафии. Сбор всех крупных игроков, — начал он, его слова падали как холодные камни. — Ты должна убить одного босса. Из тех, кто на тебя охотится.

— Они же, наверняка, знают, что я под твоей защитой... и Киллиана, — возразила я, чувствуя, как сердце замирает.

— Знают только про Киллиана, — резко парировал он. — Мои люди удаляют всю информацию о нашей с тобой связи. С самого начала. Итак.

Он сделал паузу, его взгляд стал пронзительным, как прицел.

— Я достану тебе пригласительное. Ты должна заманить босса в уединённое место... и выстрелить.

— А вдруг там будет Киллиан? Что делать...? — мой голос сорвался на шёпот, полный новой, острой паники.

— Там будет полумрак, толпа. Если он там будет — избегай его. Не привлекай внимания, — его инструкции звучали холодно и отточенно. — Твоя цель — соблазнить босса группы «Red Dogs». Завести его куда-нибудь подальше от глаз.

— «Красные псы»? Что за бред... — я попыталась ухватиться за нелепость названия, лишь бы отдалить страшную суть. — И вообще... я с Киллианом встречаюсь! Это... измена.

— Дорогая, — его голос стал мягче, но в нём не было ни капли сомнения, — ты не изменяешь. Ты спасаешь свою жизнь. Иногда для этого нужно сыграть роль. Всего на одну ночь.

— Будешь там в семь. За час до мероприятия. Пощупай ресторан, подвал, чердак. Всё общупай, — его слова были чёткими, как команда на стрельбище.

Я молча кивнула. Что-то внутри затвердело, приняв неизбежное. Если они хотят убить меня, я убью их.

Но тут же мысль наткнулась на стену внутреннего протеста. Я не умею убивать. Стрелять по мишеням — да. Контролировать дыхание, плавно нажимать на спуск, видеть, как пуля поражает бумажную «десятку» — этому меня учили годами. Но это была спортивная дисциплина, почти медитация. Не... не это.

Я не храбрая. Храбрость — это идти навстречу опасности, зная страх. У меня же внутри был лишь леденящий, парализующий ужас и отвращение.

Я не бесчеловечная. И в этом была самая большая проблема. Я могла представить холод металла в руке, звук выстрела, но не могла, не хотела представлять, что будет после. Падение тела. Тишину. Или, что хуже, — не тишину.

Я умею стрелять. Очень умею. Но сейчас этот навык казался мне не оружием, а проклятием. Потому что Альфред был прав — в мире, куда я была брошена, это был единственный язык, который понимали. И мне предстояло на нём заговорить, заглушив им всё остальное — и страх, и отвращение, и саму свою человечность.

— Если я убью их... они отступят? — спросила я, и в голосе прозвучала слабая, почти детская надежда на то, что одного акта насилия будет достаточно.

— Нет, — ответил Альфред без колебаний, его голос был твёрдым и лишённым иллюзий. — Они забоятся.

В этом коротком, страшном слове был весь смысл. Это не было про то, чтобы отогнать их навсегда. Это было про то, чтобы поселить в них такой же животный страх, какой они сеяли в других. Чтобы следующий раз, услышав моё имя, они не думали о лёгкой добыче, а чувствовали холодок у собственного затылка. Это была игра на выживание, где единственным аргументом была готовность быть более жестокой, чем твой враг. И Альфред готовил меня к тому, чтобы я сделала этот первый, самый страшный ход.

Когда все жуткие нюансы были обсуждены и закреплены в моей памяти, словно прицельная мушка, я вышла из особняка. Марк, молчаливый и понимающий, уже ждал у машины. Он отвёз меня к одному из бизнес-центров Киллиана — монолиту из стекла и стали.

Я вышла и направилась к вращающимся дверям. Бизнес-центр. Ирония этого слова щекотала нервы. Был ли это реальный бизнес, или же всё это — лишь фасад для чёрного бизнеса? Сборище мафии под вывеской респектабельных офисов. Да ладно, — отмахнулась я от мыслей. В этом мире грань между одним и другим была слишком тонкой.

В холле я направилась не к обычным лифтам, а к отдельному, неприметному, со сканером. Достала специальную карточку — пропуск, который Киллиан дал мне на второй день после переезда, — и приложила её. Сенсор тихо пискнул, и двери лифта бесшумно раздвинулись. Я вошла, и кабина плавно понесла меня наверх, в самое сердце империи, которая принадлежала человеку, в которого я влюблялась.

Двери лифта бесшумно раздвинулись. 50-й этаж. Весь этаж принадлежал Киллиану — его личная крепость в небе. Только для него.

Я вышла в просторный, минималистичный холл с панорамными окнами, открывающими вид на весь город. Мимо прошла его секретарша, кивнув мне с профессиональной улыбкой. Я не останавливаясь направилась к массивным дубовым дверям в конце зала.

Не стучась, я открыла их и вошла в кабинет. Он был таким же, как и его хозяин — просторным, строгим, роскошным, но без лишних украшений. Киллиан сидел за огромным письменным столом из чёрного дерева, его пальцы быстро и сосредоточенно стучали по клавиатуре. На его лице была привычная маска деловой собранности, но между бровей залегла лёгкая складка концентрации.

— Килли? — позвала я, переступая порог.

Он поднял голову от монитора, и его взгляд, секунду назад холодный и сосредоточенный, мгновенно смягчился, как только он увидел меня. Лёгкая, почти неуловимая улыбка тронула его губы.

— Милая... — он отодвинул стул и поднялся, направляясь ко мне.

— Прости, я не приготовила пирог... были дела, — пробормотала я, чувствуя странный приступ вины за свою тайную встречу с Альфредом. Я сняла Пальто с положила его на диванчик.

— Ничего, — он подошёл и поцеловал меня — нежно, успокаивающе. — Пошли в мою столовую?

— Ты что, обедаешь там? — удивилась я, зная его привычку работать на бегу или не обедать вовсе.

Он рассмеялся, и этот звук был таким же редким и драгоценным, как всегда.

— Хах, нет, — признался он, проводя рукой по моей спине. — Но с тобой можно.

Мы вышли из кабинета и снова направились к лифту. На этот раз мы спустились на первый этаж, где располагалась общая столовая для сотрудников. Когда мы вошли, в зале на секунду воцарилась тишина, а затем десятки взглядов устремились на Киллиана с нескрываемым недоумением. Видимо, его появление здесь было событием из ряда вон выходящим. Ладно.

Мы сели за свободный столик у окна. Хотя столовая работала по принципу самообслуживания, почти сразу к нам подошёл один из сотрудников кухни и почтительно поинтересовался, что мы желаем. Через несколько минут перед нами стояли тарелки с едой, которой не было в общем доступе.

Я наложила себе картошки фри и принялась её есть, пока Киллиан неторопливо поглощал что-то густое и белковое из своей тарелки.

— Как ты это ешь?! — возмутилась я, с отвращением глядя на его обед.

— Это специальный суп для добора белка, — невозмутимо ответил он, зачерпывая ещё одну ложку.

— Ты и так огромный! — фыркнула я, указывая на его и без того впечатляющую мускулатуру, даже скрытую под пиджаком.

Он усмехнулся, и в его глазах вспыхнули знакомые озорные искорки.

— Недостаточно, — парировал он с лёгкой ухмылкой. — Для моей должности.

— Какие... планы на вечер? — спросила я как можно небрежнее, отламывая кусочек картошки.

— На мероприятие, — ответил он, не поднимая глаз от тарелки. — Я один пойду. Там будет... небезопасно.

Его слова повисли в воздухе горькой иронией. «Небезопасно». Да уж. Если бы он только знал, насколько. Ну да... конечно, что мне там делать? Мысленно я усмехнулась, но в душе было не до смеха. Всего лишь... убивать.

Я представляла эту сцену: он в своём безупречном смокинге, уверенный и опасный, а я где-то в другом конце зала, пытаясь завлечь какого-то босса «Красных псов», чтобы потом... прекратить его существование. В одном помещении. Он, мой Киллиан, и я, готовящаяся совершить то, что навсегда изменит меня и, возможно, нас.

Холодок страха и отвращения пробежал по спине. А что, если он увидит? Что, если что-то пойдёт не так? Альфред говорил избегать его. Но в полумраке, среди толпы... Смогу ли я? Или, что хуже, смогу ли я сделать то, зачем приду, зная, что он где-то рядом?

Я покончила с картошкой и запила её шоколадным молоком, пока он смотрел на меня с кривой усмешкой.

— А ты... как это пьешь? — поинтересовался он, указывая на мой стакан. — Похоже на... дерьмо.

— Эй... моё любимое, — возразила я, защищая свой выбор.

Он лишь покачал головой с видом превосходства и поднёс к губам свой собственный высокий стакан с густой, непонятной жидкостью. Он выпил её залпом, одним долгим глотком, без единой гримасы. Похоже, это тоже был какой-то белковый коктейль — питательная смесь для поддержания его «должностной формы», как он это называл.

— Тебе долго ещё на работе? — спросила я, отодвигая тарелку.

— Нет, милая, через часик домой поеду, — ответил он, также заканчивая с едой. — Может, посидишь со мной у меня? Пока доделаю бумаги.

Я кивнула, и мы оба поднялись. Бросив прощальный взгляд на всё ещё удивлённых сотрудников, мы направились обратно к лифтам.

Через пару минут мы снова были в его кабинете. Он, сняв пиджак и закатав рукава рубашки, снова устроился за ноутбуком, его пальцы вновь застучали по клавиатуре в быстром ритме. Я устроилась в одном из глубоких кожанных кресел напротив его стола, наблюдая за ним. В тишине кабинета было что-то успокаивающее, несмотря на бурю, бушевавшую у меня внутри.

Я подошла и устроилась у него на коленях, прижавшись спиной к его груди. Его рука автоматически легла мне на талию, и он слегка притянул меня ближе. Я смотрела на экран его ноутбука, где рябили цифры и графики.

— Что там такое? — спросила я.

— Убийства на моей территории, — ответил он, и в его голосе прозвучала холодная досада. — Бесят.

— А где эта... твоя территория? — уточнила я, хотя догадывалась.

— Западная часть Нью-Йорка, — пояснил он, не отрываясь от монитора. — Мы с тобой живём на нейтральной. Все крупные мероприятия тоже проводятся на нейтральной, чтобы не провоцировать лишних стычек.

Я почувствовала, как что-то твёрдое и горячее упирается мне между ног, сквозь ткань моих брюк и его брюк. Инстинктивно, от неожиданности, я слегка поерзала на его коленях, пытаясь найти более удобное положение.

Из его груди вырвался тихий, сдавленный выдох. И только тогда, почувствовав, как он напрягся, и услышав этот звук, до меня дошло, что это было. Тепло мгновенно разлилось по моему лицу.

— Мне, наверное, нужно в туалет... — пробормотала я, уже пытаясь аккуратно подняться.

Но его рука, лежавшая на моей талии, мягко, но неумолимо вжала меня обратно к себе, не давая сдвинуться. Его вторая рука продолжала бегать по клавиатуре с той же сосредоточенной скоростью, будто ничего особенного не происходило.

— Никуда не денешься, — прозвучало у меня над ухом его низкое, слегка хриплое бормотание, и дыхание его коснулось виска.

— Работой давай... уже... три часа дня, — прошептала я, чувствуя, как жар от его тела и его возбуждения смешивается с моим собственным смущением.

Он лишь кивнул, не отрывая пристального взгляда от экрана ноутбука, где цифры и графики продолжали свой немой танец. Но его рука, лежавшая на моей талии, пришла в движение. Его пальцы медленно, почти лениво, провели по моему боку, скользнули вниз по бедру, а затем снова поднялись, описывая круги чуть ниже моей груди. Каждое прикосновение было лёгким, но намеренным, полным немого вопроса и обещания, которое полностью противоречило его сосредоточенному выражению лица.

— Тебе что, не хватает ночей? — спросила я, и в голосе прозвучала смесь смущения и лёгкой укоризны.

— Милая... — он выдохнул, и его губы прикоснулись к моей шее. — Ой, как не хватает. Была бы моя воля — брал тебя бы каждый час.

— Извращенец... — пробормотала я, но протест прозвучал слабо, почти тону в волне тепла, которую вызвали его слова.

Он в ответ лишь тихо усмехнулся прямо у моего уха, а его пальцы продолжили свой неторопливый путь по клавиатуре ноутбука, будто этот разговор и его откровенное признание были для него такими же обыденными, как чтение отчёта.

Когда я поняла, что со статистикой он покончил — на экране появился финальный график, и его пальцы оторвались от клавиатуры, — он отпустил меня. Я встала с его колен, чувствуя, как по ногам разливается лёгкая, приятная слабость.

— Слушай... я хотела одно платье купить, — начала я, стараясь говорить как можно естественнее. — Надо заехать в торговый центр, давай?

Мне действительно нужно было платье. Но не простое — а для того самого мероприятия.

Он кивнул, уже поднимаясь и натягивая пиджак. Мы молча, в привычном для нас синхронном ритме, вышли из кабинета, прошли через безлюдный вестибюль его этажа и спустились на подземную парковку. Он открыл дверь уже не «Порше», а чёрного «Лексуса» — сегодняшнего выбора.

Как только мы тронулись, его рука легла мне на бедро. Не как приглашение, а как само собой разумеющееся утверждение права.

— И не надо возмущаться, милая, — предупредил он, не глядя на меня, но я чувствовала его улыбку. — Я хочу тебя касаться постоянно. Для меня эти касания — как воздух. Без них — не могу.

Мы заехали на многоуровневую парковку огромного торгового центра и вошли внутрь через стеклянные двери. Шум, музыка и яркий свет обрушились на нас. Мой взгляд скользнул по рядам бутиков и остановился на одном — с аккуратными витринами, выглядевшем стильно, но не кричаще дорого. Зачем покупать дорогие платья на один-два раза? — подумала я. Тем более на такое...

— Я туда пойду. Хорошо? — указала я на выбранный магазин.

Он кивнул, достал из внутреннего кармана пиджака свою чёрную карту и протянул мне.

— Я пойду в немного другой отдел, — сказал он, его взгляд на секунду стал отстранённым, загадочным. — Надо кое что купить.

Я кивнула, взяла карту, и мы разошлись. Я направилась к выбранному бутику, но на полпути, оглянувшись, чтобы убедиться, что он скрылся из виду, свернула в сторону. Мне нужно было не просто платье. Нужно было оружие другого рода — то, что поможет выполнить приказ Альфреда.

Я сунула его чёрную карту в карман брюк. Сегодняшний образ — простые брюки и блузка, купленные когда-то на свои деньги — не вызывал подозрений. Я вошла в бутик, и меня сразу обволок запах дорогой кожи и парфюма. Направляясь к отделу с вечерними платьями, я машинально скользила взглядом по ценникам.

Эти цены... В голове что-то щёлкнуло от возмущения. От мать твою, пяти тысяч долларов. За кусок ткани? Я инстинктивно провела рукой по карману, где лежала его карта. Он, конечно, и не заметил бы. Но что-то внутри меня — та самая девочка из детдома, привыкшая считать каждую копейку, — сжалось в тугой комок от одной мысли о такой трате. Тем более для одной ночи, целью которой было... убийство.

Я подошла к стойке с новинками. Не потому, что меня интересовала мода, а потому что среди всего этого блеска и вычурности моё внимание привлекло одно платье. Оно было чёрным, из атласа, откровенно коротким и без бретелек.

Что бы соблазнить босса... самое то, — холодно констатировала я про себя, оценивая его взглядом. Конечно же, я не дам ему себя лапать или даже дотронуться. У меня есть Килли. Это платье будет всего лишь приманкой — эффективной, отвлекающей и, если всё пойдёт по плану, смертельной.

Ко мне подошла сотрудница магазина — элегантная, с безупречным макияжем, — как только я сняла платье с вешалки и направилась к примерочным. Её взгляд, быстрый и профессиональный, скользнул по моему образу: простые брюки, неприметная блузка, отсутствие явных признаков роскоши.

Ну конечно, — пронеслось у меня в голове с горькой усмешкой. Конечно, все будут пренебрежительно относиться ко мне. Как же бесят. То в его бизнес-центре, где меня сначала принимали то ли за назойливую фанатку, то ли за девушку из благотворительного фонда, то сейчас... здесь.

— Извините, — её голос прозвучал вежливо, но с лёгким, едва уловимым оттенком сомнения, — вы точно увидели ценник платья?

— Да, конечно, семь тысяч долларов, — ответила я, встретив её взгляд. Мой голос прозвучал спокойно, почти равнодушно, но в нём не было и тени неуверенности. — Я знаю цену.

С этими словами я развернулась и удалилась в примерочную, оставив её с её сомнениями. За дверцей, в тишине маленькой комнатки, я позволила себе лёгкую улыбку. Я противостояла той самой серой, робкой мышке, которой была когда-то. И выиграла. Я стала увереннее. Намного.

Я надела платье. Ткань скользнула по коже, прохладная и шелковистая. Повернувшись к зеркалу, я замерла. Огонь и пламя. Оно облегало каждый изгиб, было откровенно коротким, а отсутствие бретелек оставляло плечи и спину обнажёнными. Это выглядело не просто красиво — выглядело опасно сексуально. Идеальная приманка. Совершенно не та, которую ожидала увидеть та самая «серая мышка».

Я переоделась обратно в свой простой наряд, сложила платье аккуратнее, чем требовалось, и вышла из примерочной. Пройдя мимо всё ещё наблюдавшей за мной сотрудницы, я направилась к отделу с аксессуарами.

Мой взгляд упал на клатчи. Я взяла в руки один — чёрный, усыпанный мелкими стразами, которые переливались под светом. Но внешний вид был не важен. Важен был размер. Я мысленно примерила его к спрятанному в кармане пистолету. Идеальный. Он был достаточно вместительным, чтобы скрыть оружие, но не настолько большим, чтобы выглядеть громоздким или вызывать подозрения.

Затем я прошла дальше. Моё внимание привлекла витрина, скрытая за стеклом. На бархатных подушечках лежало бельё — чёрное, кружевное, казалось, сплетённое из самой ночи. Полупрозрачный лиф с тончайшими кружевами в форме замысловатых, почти ботанических узоров — цветов и переплетений, которые выглядели одновременно нежно и... властно.

Я остановилась, разглядывая его. Мысль пришла сама собой, быстрая и немного стыдная: Интересно... ему понравится?

Речь, конечно, была не о том боссе «Красных псов». Речь была о Киллиане. О том, как бы он отреагировал, увидев меня в этом. На мгновение я позволила себе отвлечься от мрачной задачи, представив его взгляд — тёмный, оценивающий, полный того самого хищного восхищения, от которого по коже бежали мурашки. Затем я встряхнула головой и двинулась дальше. Сейчас было не до фантазий.

Черт, ладно...

Я развернулась и вернулась к той самой витрине. Подозвав ту же сотрудницу, я указала на бельё за стеклом.

— Сколько стоит?

— Девушка, — она произнесла это слово с лёгким, но отчётливым налётом сомнения, как будто заранее сожалела о потраченном времени. — Десять тысяч. Новая лимитированная коллекция. Её могут позволить себе только... властные люди и их спутницы.

В её тоне не было откровенной грубости, но была холодная, профессиональная дистанция, которая ясно давала понять: она не верит, что я из их числа.

— Беру, — сказала я ровным, бесстрастным тоном.

Затем я отдала ей вещи, что были у меня в руках — платье и сумку. Возможно, я бы и не взяла это бельё, если бы не её тонкая, но ощутимая снисходительность. Её отношение стало вызовом, и я, не раздумывая, этот вызов приняла.

Я подошла к кассе. Сотрудница, всё та же, стояла за стойкой. Её взгляд скользнул по моим пустым рукам — вещи уже лежали рядом, подготовленные к оплате — а затем вернулся ко мне, сохраняя налёт профессионального, но холодного сомнения.

— Оплату чем будете производить? — спросила она, и её тон всё ещё предполагал, что дальше последует неловкое отступление.

Молча, я протянула ей чёрную карту. Она взяла её, и её взгляд автоматически опустился на выгравированную фамилию. Всё её лицо преобразилось. Лёгкая усмешка скепсиса застыла и растаяла, уступив место внезапной, почти комичной серьёзности. Её осанка выпрямилась, движения стали резко точными и почтительными.

— Конечно, мисс... — она чуть запнулась, как будто имя обожгло ей язык. — Сейчас всё оформлю.

Я стояла в бутике, ожидая, пока оформят покупку. Продавец закончил оборачивать вещь в тонкую ткань и с почтительным наклоном головы протянул мне карту клиента и фирменный пакет. Я молча приняла их и вышла из бутика в просторный, залитый светом зал торгового центра.

Там, прислонившись к перилам балкона второго этажа, меня уже ждал Киллиан. В его руках были два прозрачных стакана с прохладным, зеленоватым напитком — то ли лимонад, то ли безалкогольный мохито, украшенные долькой лайма.

— Милая, купила? — спросил он, и в его тоне прозвучала привычная, но сейчас слегка натянутая лёгкость.

Я лишь кивнула, принимая из его рук холодный стакан. В тот же миг мой взгляд машинально скользнул обратно к витрине бутика. За стеклом, среди манекенов, стояла та самая продавщица. Наше взгляды встретились на секунду — на её лице читалось странное, приглушённое беспокойство, прежде чем она поспешно отвернулась.

Мы устроились на небольшом диванчике в одной из ниш торгового центра. Киллиан тут же взял мой пакет, явно намереваясь заглянуть внутрь.

Я не хотела показывать ему бельё — это был подарок, и сюрприз должен был раскрыться позже. Я резко выхватила пакет обратно.

— Эй, эй... нельзя.

— Что там такое? — в его голосе зазвучало игривое любопытство, граничащее с настойчивостью.

— Увидишь потом. Ладно? — попыталась я отделаться уклончиво, прижимая покупку к себе.

— Милая, — он наклонился чуть ближе, и его шёпот стал низким, нарочито томным, — ты только провоцируешь стояк.

Слова обожгли, будто электрическим разрядом. Я резко отвернула голову, чувствуя, как по щекам разливается горячая волна крови, а уши наливаются жаром. Шум торгового центра внезапно отдалился, превратившись в гулкий фон для бешено застучавшего сердца.

Я не выдержала и выпалила, не оборачиваясь:— Ты всегда думаешь только о сексе?

Его рука обхватила мою талию и легко, но неотвратимо притянула к себе, пока моя спина не коснулась его груди. Я почувствовала тепло его дыхания у самого уха, когда он произнес тихо, почти сливаясь с общим гулом:

— Я всегда думаю о тебе.

Простое предложение прозвучало как признание и как ловушка одновременно. Его голос, низкий и насыщенный, обволок меня, не оставляя пространства для возражений. Весь шумный мир торгового центра на мгновение схлопнулся в точку — до жужжания в ушах и стука собственного сердца, которое теперь билось не только от смущения, но и от чего-то другого, более опасного и неотрывного.

Я медленно повернула к нему голову. Взгляд наш встретился на каком-то неуловимом расстоянии между укором и вызовом, прежде чем он закрылся.

Он коснулся моих губ. Сначала лишь чуть-чуть, пробуя, как бы проверяя моё молчаливое позволение. Потом — увереннее. Властно, но с неожиданной мягкостью, которая заставила всё внутри сжаться, а потом обмякнуть. Его поцелуй не был извинением. Он был утверждением, тихим и непререкаемым, стирающим все предыдущие слова и оставляющим после себя лишь вкус лайма с мохито и смутную, нарастающую дрожь в коленях. Я не ответила, но и не отстранилась, позволив этому мгновению длиться.

Спустя время мы спустились на парковку и сели в машину. На часах было пять вечера, когда мы направились обратно в квартиру.

Как только мы переступили порог, и дверь закрылась за нами, я, не снимая пальто, выпалила:

— Меня на семь... Серебря пригласил в клуб. Можно пойти? — Я сделала небольшую паузу, ловя его взгляд, прежде чем добавить немного неуверенности: — Ты же не против?

Воздух в прихожей будто застыл, и только тиканье напольных часов на кухне нарушало внезапную тишину.

Он лишь молча кивнул, проходя мимо в сторону спальни. Его голос донёсся уже оттуда, приглушённый и ровный:

— Только много не пей. И звони.

Я ответила кивком в пустоту, хотя он уже не мог его видеть, и начала избавляться от верхней одежды. Пальто повисло на вешалке, шарф — на крючке. Пакет из бутика я поставила на комод в прихожей. Глянцевая бумага тихо зашуршала, и логотип на ней поймал последний луч угасающего за окном дневного света.

Я направилась в спальню, сбросила обувь и стянула брюки. Воздух в комнате показался прохладным на коже. Опустившись за туалетный столик, я мельком отметила, что он не раздевался. Ему ведь тоже нужно собираться на мероприятие.

Открыв косметичку, я погрузилась в ритуал. Фулл-мэйкап. Тоника, основа, корректор. Движения кистей были отточенными, почти механическими — слой за слоем создавая новое лицо. Тени, тушь, чёткая стрелка. Наконец, я взяла тюбик. Красная помада. Вспыхнувшее в зеркале пятно цвета было одновременно вызовом и броней. Я тщательно растушевала контур подушечкой пальца, глядя на своё отражение, которое с каждым штрихом становилось всё более отстранённым и безупречным.

Я встала и надела платье — ткань прохладным шёлковым шёпотом скользнула по коже. Затем — туфли на высоком каблуке, каждое движение застёжки отдавалось тихим, решительным щелчком. Подошла к зеркалу.

Причёска. Я собрала волосы в зализанный пучок, гладкий и строгий у лица. Но в самом пучке оставила пряди свободными — чтобы оттуда, из этой собранной строгости, выбивались и падали на шею мягкие, живые кудри. Последний штрих. Я повернула голову, оценивая отражение. В зеркале смотрела на меня уже не я, а образ — безупречный, собранный, с алой губой и взглядом, в котором читалась холодная готовность к вечеру.

Я вышла из спальни. В гостиной, уткнувшись в экран телефона, сидел Киллиан. Тихо натянув пальто, я перекинула сумочку на плечо.

— Килли, я поехала. Меня подвезёт водитель Альфреда.

Он лишь кивнул, не отрывая взгляда от телефона. Я сделала шаг к двери, затем, словно по внутреннему импульсу, вернулась, наклонилась и коснулась губами его щеки. Поцелуй был быстрым, почти формальным — прохладное прикосновение помады к коже. Прежде чем он успел среагировать, я уже повернулась и вышла в прихожую, оставив за собой лишь тихий звук закрывающейся двери и лёгкий шлейф духов в воздухе.

Когда машина мягко тронулась с места и город поплыл за тонированным стеклом, на экране телефона вспыхнуло уведомление. Альфред. Я открыла сообщение — там было фото. «Босс», — гласила подпись.

На снимке мужчина. Нет, даже не мужчина — почти дед, но в безупречно сидящем дорогом костюме. Лицо, покрытое сеткой морщин, но с холодными, оценивающими глазами. Мерзость. Ледяная, расчётливая.

Я подняла глаза на водителя — Марка, его профиль был освещён неоном уличных огней.

— Марк, — тихо начала я, голос чуть дрогнул. — Ты знаешь... о плане?

Он кивнул, не глядя. Короткий, скупой жест.

— Что... что мне делать? — слова сорвались шёпотом, в котором прорвалась вся накопленная за день тревога. — Я пытаюсь быть сильной. Но... очень боюсь. Мне очень страшно.

Последняя фраза повисла в тишине салона, гулкой и безжалостной. Я сжала телефон в ладони, чтобы не дать им дрожать, и снова посмотрела в окно, где город продолжал жить своей жизнью, не ведая о чёрной дыре страха, разрастающейся у меня внутри.

— Я буду на подземной парковке, — его голос прозвучал чётко и твёрдо, нарушая гнетущую тишину. — Беги сюда, если что-то пойдёт не так. Ясно?

Я молча кивнула, уже видя в окне, как мы приближаемся к месту встречи. Это было огромное, внушительное здание — первые три этажа занимал ресторан с массивными витражами и золотой подсветкой. Машина плавно остановилась у парадного входа.

Я вышла, поправила складки платья и направилась к массивным дверям. Два охранника в строгих костюмах мягко, но неуклонно перегородили мне путь.

— Ваша фамилия, мисс? — спросил один из них, его лицо было бесстрастным.

— Рэйвен, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Охранник скользнул взглядом по планшету в его руках, секунду сверяя данные, затем отступил в сторону, жестом приглашая войти.

— Проходите.

Двери передо мной раздвинулись, выпуская наружу волну тёплого воздуха, смешанного с ароматами дорогой еды и звуками приглушённого джаза. Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как сердце забилось чаще. Игра началась.

На часах — без пятнадцати семь. Я приехала даже раньше положенного срока. Сдав пальто в гардеробе, я начала осмотр территории.

Первым делом — подвал. Тёмный, сырой лабиринт подсобок и хранилищ, где воздух был густым от запаха старого камня и пыли. Затем — основной зал, пустой и безмолвный, лишь приглушённый свет выхватывал из полумрака ряды будущих столов. Я медленно прошлась между ними, изучая планировку, выходы, возможные укрытия и мёртвые зоны. Заглянула в оба туалета, мысленно отмечая расположение кабинок и зеркал. Потом нашла служебную лестницу и поднялась на крышу. Холодный вечерний ветер резко обдул лицо, а город внизу раскинулся бесконечным полем холодных огней.

На лифте я спустилась обратно в здание. Официальное начало было в восемь, но я должна была прибыть к семи — для предварительного изучения места. К тому моменту, как начнут подъезжать первые гости, я уже знала каждый угол этого здания.

Я прошла вглубь зала и заняла место за самым дальним столиком, в углу, где тень сгущалась плотнее всего. И как будто по сигналу, свет погас.

Не полная тьма, а густой, давящий полумрак, нарушаемый лишь призрачным свечением тёмно-красной подсветки. Она лилась из скрытых источников, окрашивая лица и руки в нездоровые, багровые тона, сглаживая черты и превращая людей в зыбкие силуэты. Опасно. Видимость была коварной — достаточно, чтобы видеть движение, но недостаточно, чтобы разглядеть выражение глаз или движение руки за пазухой.

На часах — без десяти восемь. В зале послышались первые голоса, шарканье ног, приглушённый смех. Люди начали заходить, их фигуры выплывали из темноты и растворялись в ней, словно кровавые призраки. Я сидела неподвижно, спина прижата к стене, и наблюдала, как тени оживают.

Спустя полчаса зал был полон. Воздух стал густым от смеси духов, табачного дыма и запаха дорогого алкоголя. В мерцающем багровом полумраке я различила Киллиана — он сидел вдалеке, на отдельном диванчике у колонны. Слава богу, не рядом.

Я уже приготовилась встать, чтобы направиться к своей цели, как движение у его стола заставило меня застыть. К нему подсели две женщины. Они опустились на диван с непринуждённой, почти собственнической грацией. Одна что-то сказала, наклонившись к нему так близко, что её волосы почти коснулись его плеча. Вторая засмеялась, и её смех, хрипловатый и нарочитый, донёсся до меня даже сквозь гул голосов.

Мои пальцы непроизвольно впились в край стола. Внезапно острая, едкая волна — не ревности, нет, это было что-то другое, более тёмное и примитивное — поднялась из глубин. Она смешалась с холодным расчётом, создавая в груди ядовитый коктейль. План требовал движения вперёд, но вид этих двух силуэтов, сливающихся с его фигурой в кроваво-красных сумерках, на мгновение приковал меня к месту.

Я резко развернулась и направилась прочь, в сторону уборной. В голове гудело одно: он не отстранялся. Черт возьми.

Общая уборная встретила меня гулкой тишиной и тем же призрачным багровым светом. Я зашла в первую кабинку, щёлкнув задвижкой. Не успела я сделать и вздоха, как дверь в туалет с силой распахнулась.

Сквозь щель я увидела их. Киллиан втащил в помещение одну из тех девушек — ту, что сидела ближе к нему. Карин. Дверь захлопнулась за ними, оставив меня в ловушке моего укрытия.

Он что... предал меня?

Мысль ударила, острая и неожиданная. Воздух в кабинке стал спёртым. Я застыла, прислушиваясь к приглушённым звукам снаружи, чувствуя, как холодная волна чего-то тяжёлого и неприятного накрывает с головой. Это не было частью плана. Это было что-то личное, грубое, и оно происходило в двадцати шагах от меня, пока я пряталась в темноте, как дура.

Я притаилась в кабинке, не смея дышать. Из-за двери, где находились раковины, донёсся её голос, сдавленный и влажный от желания:

— Киллиан, я так хочу тебя...

Послышался мягкий стук — она опустилась на колени.

— Наконец-то ты образумил...

Я резко зажмурилась, будто могла так блокировать звук. В животе скрутило от тошноты, в висках застучало. Он... изменяет мне? Здесь и сейчас? Мысль раскалённым ножом резала изнутри. Это было даже не больно — это было унизительно и грязно.

И тут раздался его голос. Низкий, холодный, напитанный таким ледяным презрением, что мурашки побежали по коже даже у меня в укрытии.

— Блять, ты реально дура?

В туалете воцарилась мёртвая, ошеломлённая тишина.

— Я тебя втащил сюда для одного — чтобы сказать. Чётко и начистоту. Не смей больше ко мне приближаться. И своих подружек прибереги для кого-нибудь другого.

Он сделал паузу, и в его следующих словах прозвучала сталь, не оставляющая сомнений:

— У меня есть девушка.

Тишина, последовавшая за его словами, была оглушительной. В моей собственной груди что-то резко разжалось, сменив ледяную тяжесть на стремительный, почти болезненный прилив чувств. Стыд за свои мгновенные подозрения, облегчение, граничащее со слабостью в коленях, и что-то ещё, тёплое и смущающее, что заставило сердце биться чаще. Я по-прежнему не видела его лица, но в его голосе не было ни капли игры или двусмысленности. Только чистая, неоспоримая граница.

Послышался шорох ткани и лёгкий стон — она поднималась с колен. Её голос прозвучал снова, теперь с нотой растерянности и зарождающейся обиды:

— Киллиан, ты что-то путаешь... мы же с тобой...

— Что с тобой? — его фраза прозвучала, как удар хлыста, резко и безжалостно. — Я с той секунды, как встретил её, забыл, что на свете кто-то ещё существует.

Я затаила дыхание, прижав ладонь ко рту, будто боялась, что любое движение выдаст моё присутствие. Его слова падали в тишину туалета, обретая вес и значение.

— Она, надеюсь, станет матерью моих детей. Моей женой.

В его голосе, когда он произносил это, не было ни капли сомнения. Только абсолютная, тихая уверенность, которая обожгла меня изнутри сильнее любого признания. Моей женой. Эти слова, сказанные здесь, в этом грязном месте, кому-то другому, звучали как самое сокровенное и важное признание.

— А ты... — его тон опустился ещё ниже, наполнившись холодным, уничижительным презрением, — просто тупая дура, которая думает, что сексом можно удержать мужчину.

В моей голове пронеслись обрывки мыслей, сталкиваясь друг с другом. Он говорит это... ей. Не мне. Но для меня. Стыд за свои мгновенные подозрения сменился чем-то другим — сокрушительным, почти невыносимым чувством. Это была не просто ревность или собственничество. Это было... признание. Грубое, неотёсанное, высказанное в гневе, но от этого не менее настоящее. Он строил будущее. И в этом будущем была я. И его ярость сейчас была направлена на защиту этого образа, на защиту меня, даже когда меня не было рядом.

В кабинке стало душно. Я поняла, что плачу — тихо, беззвучно, слёзы текли по щекам, смешиваясь с остатками туши. Но это были слёзы не боли, а странного, оглушающего облегчения и чего-то такого огромного, что не находило названия. Он не просто отвергал её. Он стирал само её существование из своего мира, чтобы очистить место для другого. И в этой жестокости была какая-то извращённая, пугающая честность.

Голос Карин сорвался на визгливый, почти истеричный шёпот, полный яда и торжества:

— Киллиан, ты сам говорил, что это просто контракт для убийства! Это она убила ту девчонку!

Слова вонзились в меня сквозь дверь кабинки, ледяными осколками. Я замерла, будто меня окатили ледяной водой. Так вот она, причина. Месть. Вот почему он взялся за дело, вот откуда эта мрачная, хищная одержимость в самом начале. Всё встало на свои места с пугающей, жестокой ясностью.

Но затем, сквозь оцепенение, пробилась другая мысль, ясная и жгучая. Но он понял. Он понял меня. Он разглядел правду сквозь ложь, доверился чему-то помимо улик. Он увидел не мнимую убийцу, а меня. И полюбил. Ту Лэйинну. И, должно быть, Селесту... ту самую девушку, чья смерть висела на мне обвинением.

Его ответ прозвучал не сразу, будто он собирал каждое слово, наделяя его предельной тяжестью.

— Она не виновата в её смерти. Я верю ей.

В этих немногих словах не было крика. Была тихая, непоколебимая сила. Он не просто опровергал обвинение. Он брал мою правду и делал её своей. Он ставил на кон всё — свою месть, свою ярость, свои принципы — на веру в меня.

В груди что-то разорвалось. Это была не просто защита. Это было оправдание. Это был акт веры, более мощный, чем любое признание в любви. Он знал самую тёмную тень в моей истории и выбрал свет. Он поверил в мою невиновность, когда все остальные видели только вину. И эта вера, высказанная здесь, в вонючем туалете, врагу, была самым оглушительным признанием, которое я когда-либо слышала.

Слёзы текли уже не от облегчения, а от чего-то неизмеримо большего. Это было очищение. Словно яд, годами отравлявший душу, наконец выходил наружу, вымываемый его грубыми, безоговорочными словами. Он верит мне. И в этот момент эта вера значила больше, чем вся его возможная любовь. Она была спасением.

Дверь туалета захлопнулась за ними, оставив после себя гулкую, тяжёлую тишину. Я вышла из кабинки, чувствуя себя так, будто только что пережила шторм.

Подошла к раковине и посмотрела в зеркало. Отражение было знакомым и чужим одновременно: размазанная тушь оставила под глазами чёрные подтёки, лицо бледное, с красными следами от слёз. Вид жалкий и разбитый. Но внутри бушевало нечто иное — не слабость, а ясность, острая и холодная.

Я быстро привела себя в порядок. Смочила водой уголок бумажной салфетки, аккуратно стёрла следы макияжа. Подправила помаду, собрала выбившиеся из пучка волосы. С каждым движением образ в зеркале становился твёрже, собраннее. Хрупкость исчезала, уступая место решимости.

Мысль, родившаяся в глубине, оформилась в чёткое, неоспоримое убеждение: Я хочу провести с Киллианом больше времени. Гораздо больше. Не просто пережить этот месяц. А будущее. То самое, о котором он только что говорил с такой грубой уверенностью.

И ради этого... ради этого надо идти на жертвы.

Не на риторические, а на самые что ни на есть реальные. Мой взгляд в зеркале стал прямым и безжалостным. Сегодняшняя цель, этот «босс» — была не просто заданием. Это была плата. Первый шаг в долгой игре, цена за то, чтобы остаться в его мире, в его жизни. Чтобы однажды та роль, о которой он говорил — жены, матери его детей — перестала быть гипотетической.

Я глубоко вдохнула, расправила плечи. Сентименты и сомнения остались там, на мокром кафеле у раковины. Теперь у меня была причина, перевешивающая страх. Я вышла из уборной, возвращаясь в багровый полумрак зала, уже не просто исполнителем, а человеком, у которого появилось будущее, за которое стоит бороться. Даже если для этого придётся пачкать руки.

Мой взгляд нашел Киллиана в полумраке зала. Он стоял, склонившись к какому-то мужчине в дорогом костюме, его лицо было сосредоточенным, жесты — чёткими и властными. Он был в своей стихии, и в нём чувствовалась та самая сила, которая могла строить будущее.

И тут воспоминание врезалось в сознание, как ледяное лезвие. Мне осталось... пять месяцев. Диагноз. Холодные слова врача. Тихое тиканье неумолимых часов в глубине души.

Вся только что рождённая решимость, всё тёплое безумие от его слов в туалете, разбились о жестокую, неопровержимую реальность. Я не смогу стать матерью его детей. Это не было вопросом желания или выбора. Мое сердце, этот ненадёжный, предательский орган, физически не сможет столько ждать. Оно не выдержит беременности. Оно может не выдержать и этих пяти месяцев.

Не... смогу...

Мысль не была криком. Это был тихий, окончательный приговор, прозвучавший внутри. Я смотрела на него — на этого человека, который только что с такой яростью отстаивал наше общее «завтра», — и внезапно огромная, чёрная бездна разверзлась между нами. Он строил планы на годы. У меня в распоряжении были считанные недели.

Боль, которая пришла следом, была иного качества. Острее, глубже, отчаяннее, чем ревность или страх. Это была боль от осознания, что самое желанное будущее украдено у тебя ещё до того, как ты успела к нему протянуть руку. Что ты не можешь дать человеку то, что он хочет от тебя больше всего, даже если он этого хочет. Что его вера, такая ценная, в конечном счёте, окажется напрасной.

Я отвернулась, больше не в силах смотреть. Багровый свет зала внезапно показался не просто зловещим, а насмешливым. Все пути вели в тупик. Любовь, месть, будущее — всё упиралось в тиканье часов, отсчитывающих моё личное время. И никакая жертва, никакое задание не могли купить мне этих недостающих лет.

Я заметила его в дальнем углу зала. Байрон Майлз. Тот самый «почти дед» с холодными глазами акулы. Он сидел один в кресле, как паук в центре невидимой паутины, наблюдая за всем с видом полного собственника.

Собрав остатки воли, я направилась к его столику и села напротив, не дожидаясь приглашения.

Его взгляд, до этого блуждавший по залу, мгновенно преобразился, как только остановился на мне. В его глазах, тусклых и проницательных, вспыхнула смесь удивления, мгновенного расчёта и плотоядного любопытства. Уголки тонких губ дрогнули в подобии улыбки. Он отставил бокал с коньяком.

Я читала в его взгляде мысль, ясную, как день: Жертва сама пришла в его капкан. Он, вероятно, посчитал это либо отчаянной глупостью, либо попыткой договориться с позиции слабости. Он не видел за моим макияжем и платьем ничего, кроме лёгкой добычи, наконец-то решившей прекратить бегство.

Воздух вокруг его столика казался гуще, холоднее. Под столом моя рука незаметно сжала край сиденья, но лицо я сохраняла бесстрастным. Игра началась. Теперь он думал, что я в его власти. И это было именно то, чего я хотела — чтобы он на миг расслабился, почувствовав себя победителем.

— Ох, здравствуйте, — начала я, намеренно сделав голос томным и чуть с придыханием, наклоняясь к нему через стол. — Я так давно не видела таких настоящих мужчин. Вы такой... галантный. И сексуальный...

Майлз усмехнулся — сухой, беззвучный звук, больше похожий на скрип старого пергамента. Его пальцы, холодные и сухие, как осенние ветки, обхватили мою руку. Он медленно, с преувеличенной старомодной церемониальностью, поднёс её к своим губам и поцеловал тыльную сторону ладони. Прикосновение вызвало дрожь отвращения, которую я подавила силой воли.

— Селеста Рэйвен, да? — спросил он, не отпуская моей руки, его взгляд стал пристальным, изучающим.

Я изобразила лёгкое, кокетливое удивление, широко раскрыв глаза.

— Ох... А откуда вы узнали?..

— Эм... — он сделал паузу, и в его глазах мелькнула тень чего-то хитрого, — случайно услышал.

Его «случайно» прозвучало как откровенная ложь, наглая и самоуверенная. Он играл со мной, давая понять, что знает больше, чем говорит, и наслаждаясь моей, как он думал, наивностью. Я позволила лёгкому румянцу коснуться щёк, делая вид, что смущена и польщена его вниманием. Внутри же всё холодело. Он полностью проглотил наживку.

Полвечера я провела в его обществе, поддерживая лёгкий, полный двусмысленных намёков разговор. Он говорил о деньгах, о власти, о «хрупких вещах, которые нуждаются в сильной защите», и его взгляд постоянно скользил по моему лицу, шее, останавливаясь на линии декольте. К концу у меня даже зародилось странное ощущение, что этот старый паук искренне заинтересовался — не мной, конечно, а той иллюзией, которую я создавала: доступной, впечатлительной женщиной, жаждущей сильного покровителя. Или, что более вероятно, он видел во мне потенциальную, ни к чему не обязывающую партнёршу для утех.

Я придвинулась к нему ещё ближе, позволяя ему дышать на свою кожу. Его взгляд, липкий и тяжёлый, снова увяз в вырезе платья. Волна отвращения подкатила к горлу, горькой и едкой. Я подавила её, заставив губы растянуться в обещающую улыбку.

— Знаете, — прошептала я, почти касаясь губами его уха, чтобы перекрыть шум зала, — тут есть крыша... Там совершенно пусто. И никаких... свидетелей.

Я отклонилась назад, глядя на него через ресницы, давая словам повиснуть в воздухе — грязным, недвусмысленным предложением. Это был рискованный ход, но он идеально вписывался в образ легкомысленной искательницы острых ощущений, который я для него строила. Всё, что было ему нужно, — это иллюзия лёгкой добычи и приватности. Я давала ему и то, и другое. Теперь всё зависело от того, насколько его старый, развращённый инстинкт перевесит врождённую осторожность хищника.

Он самодовольно усмехнулся, и в его тусклых глазах вспыхнул огонёк пошлого триумфа. Коротким кивком головы он указал в сторону лифтов. Мы поднялись, и прежде чем шагнуть внутрь кабины, его ладонь с силой шлёпнула меня по заднице.

Удар был не больным, а унизительным. Такое острое, физическое отвращение нахлынуло, что на мгновение в глазах потемнело. Я хочу жить, — пронеслось в голове холодной, стальной мантрой, сдерживая порыв отшатнуться и ударить его. Я думала, что смогу провести эту игру, не допуская такого... но похоже, нежности здесь не место. Цена оказалась выше, чем я рассчитывала.

Мы зашли в лифт. Двери сомкнулись, отрезая нас от шума зала. В тесном пространстве запах его дорогого одеколона смешался с чем-то стариковским и затхлым. Его рука, тяжелая и властная, легла на мою талию, пальцы впились в ткань платья, притягивая меня к себе. Я не сопротивлялась, глядя прямо перед собой на блестящие двери, за которыми медленно менялись цифры этажей. Каждое прикосновение жегло, как кислота, но внутри зрела не паника, а ледяная, сфокусированная ярость. Он считал, что ведёт добычу в своё логово. Он не знал, что ведёт туда собственного палача.

Лифт мягко остановился, и двери разъехались, выпуская нас на крышу. Ночной ветер, свежий и резкий после спёртого воздуха зала и кабины, ударил в лицо. Я сделала несколько быстрых шагов вперёд, отрываясь от него, и развернулась, когда между нами было уже достаточное, безопасное расстояние.

Городской гул остался где-то внизу, здесь царила почти звенящая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в антеннах. Майлз стоял у выхода, его фигура силуэтом вырисовывалась на фоне неонового свечения ночного неба. На его лице застыла ожидающая, похотливая ухмылка.

— Ну что, малышка, повеселимся? — его голос, сиплый и полный самоуверенности, нёсся по ветру.

Ответом ему было металлическое щелканье предохранителя. Я достала из сумочки пистолет — движение было отточенным и быстрым, — и твёрдо направила дуло прямо в центр его туловища.

Моя собственная улыбка медленно растянулась на лице, но в ней не было ни капли того тепла, что я изображала внизу. Только холодная, безжалостная решимость.

— Повеселимся, — произнесла я тихо, но так, чтобы он точно расслышал.

Его ухмылка сползла с лица, сменившись сначала недоумением, а затем ледяным, животным осознанием. В его глазах отразился сначала шок, а потом примитивный, всепоглощающий страх. Он стоял, застыв, на ветру, который теперь внезапно показался очень холодным. Игра внезапно и окончательно изменила правила.

Мои слова, холодные и отчётливые, разрезали ветер:

— Думал, сможешь меня трахнуть? Нет, ты, походу, наивный старик.

Палец уже лёг на спусковой крючок. Но в тот самый миг, когда мышцы должны были сжаться, меня накрыло волной. Не размышлений, не сомнений — чистого, животного, первобытного страха. Он поднялся из самой глубины, холодной дрожью пробежал по спине, сжал горло. Рука дрогнула.

Я не убийца.

Эта мысль врезалась в сознание с ясностью, которая не оставляла места для споров. Я не была ею. Все эти годы, все обвинения, весь этот ужас — и вот сейчас, когда всё сошлось, когда месть и выживание требовали одного-единственного движения, тело и дух взбунтовались.

Но я хочу жить.

И эта вторая мысль, отчаянная и мощная, вступила в схватку с первой. Она не была благородной. Она была инстинктивной, эгоистичной, кричащей о праве на свет, на воздух, на ещё один день, на то будущее, которое украли у меня болезнь и такие, как он.

Я стояла, замершая, с тяжёлым холодным металлом в руке, который вдруг стал казаться чужим и невыносимым. Майлз, видя мою нерешительность, замер, но в его глазах, полных страха, уже начала проклёвываться искорка надежды, гадкой и расчётливой. Ветер свистел на крыше, а я застряла в тисках между тем, кем я была, и тем, кем мне приходилось становиться, чтобы выжить. Курок был на волоске. А вместе с ним — и всё, что во мне ещё оставалось от той девушки, которой я когда-то была.

Киллиан Лэйм.

Я сидел на диване, пытаясь заглушить виски тревожное чувство, которое не отпускало весь вечер. Вдруг телефон на столе завибрировал — резко, настойчиво.

Сообщение от неизвестного номера. Я открыл его.

Три фотографии. Первая — моя Селеста сидит за столиком в том самом багровом зале. Рядом с ней — Байрон Майлз. Они близко. Она что-то говорит, на её лице — та самая игривая, лёгкая улыбка, которую я раньше видел только направленной на себя.

Вторая. Чёткий кадр с камеры наблюдения у лифтов. Его рука. Он шлёпает её по заднице. Отчётливо, с размахом. И она... она не отстраняется. Не оборачивается с гневом. Она просто продолжает идти, будто это обычное дело.

Третья. Лифт. Он притянул её к себе. Его рука обнимает её за талию, её фигура вписана в его контур. Она не сопротивляется.

Лёд растёкся по жилам, сменив тепло виски. Гнев? Сначала да. Горячий, слепой, направленный на неё. Но тут же его сменило что-то другое — острое, режущее недоверие. Это была та самая женщина, которая дрожала от одного моего прикосновения? Которая называла меня «Килли» во сне с таким ужасом в голосе?

Одно слово, низкое и гадкое, прорвалось на поверхность сознания: Путана.

Всё сходилось. Её внезапное согласие на эту авантюру. Её умение вписаться в любую роль. Её взгляд, который иногда становился слишком пустым, слишком профессиональным. Может, я был для неё просто ещё одним клиентом? Более молодым, более опасным, но в сущности — тем же, что и этот сморщенный Майлз? А все её слёзы, её страх — всего лишь часть спектакля, чтобы привязать меня покрепче?

Я впился взглядом в треснувший экран, пытаясь найти в этих пикселях хоть намёк на ложь, на игру. Но находил только факты. Она была с ним. Добровольно. И вела себя... как с ним ведут. Тошнотворная, липкая ясность обволакивала разум. Я был дураком, который поверил в сказку. И сейчас кто-то прислал мне билет на обратный сеанс — жестокий и неоспоримый.

Я рванул к лифтам, едва не вырвав дверь. Шлюха. Давалка. Слова бились в висках синхронно с бешеным пульсом. Эти секунды в поднимающейся кабине были хуже пытки. Перед глазами стояли его руки на ней, её покорная поза.

Лифт остановился. Я выпрыгнул на крышу. Ветер свистел в ушах, но я уже ничего не слышал. Пронёсся мимо пустых вентиляционных шахт — никого.

И тогда увидел её.

Селеста сидела на холодном бетоне, прижавшись спиной к парапету, будто пытаясь провалиться сквозь него. Её тело содрогалось от беззвучных, захлёбывающихся рыданий. Вид был жалкий и... показательный. Платье дорогое, тонкое — теперь оно было мятым, одна бретелька сползла с плеча, открывая бледную кожу. Идеальная причёска превратилась в птичье гнездо. Волосы спутались, на щеках — чёрные потёки туши.

Всё внутри похолодело и сжалось в комок ледяного презрения.

Вот она, цена. Сначала она сама пришла, разыгрывала из себя доступную добычу, позволяла ему трогать себя. Думала, что сможет его обвести вокруг пальца, выжать выгоду, а может, и правда хотела этого старикашку. А он... он взял своё. Использовал и выбросил. Как поступают с такими, как она.

Она плакала не от раскаяния. Она ревела, потому что её использовали. Потому что с ней поступили как с дешёвой шлюхой, а не как с драгоценностью, которой её привыкли считать такие дураки, как я. Она поняла, что перешла черту, с которой нет возврата, и теперь осталась одна, в помятом платье, с грязным чувством и пустотой вместо выгоды.

Я стоял в нескольких шагах, не двигаясь. Ярость уступила место другому чувству — брезгливому, холодному отвращению. Смотреть на неё было противно. Всё, что я в ней видел — сила, хитрость, таинственная хрупкость — оказалось фальшивкой. Под маской скрывалась вот это: наивная, жадная до внимания девчонка, которая переоценила свои силы и теперь расплачивалась слезами.

Я не испытывал ни малейшего желания подойти или помочь. Пусть сидит. Пусть прочувствует, каково это — быть вещью, которую берут, когда хотят, и выбрасывают, когда надоедает. Она сама выбрала эту роль. Теперь в ней и останется.

Она подняла голову. Лицо было размыто слезами и размазанной тушью, в глазах, красных от плача, вспыхнул слабый, дрожащий огонёк надежды.

— Килли... — её голос сорвался на хриплый шёпот, полный мольбы. — Килли, помоги мне... пожалуйста...

Это обращение, это имя, вырванное из самого страшного сна, обожгло сильнее, чем её вид. Вся накопившаяся горечь, презрение и боль вырвались наружу одним ледяным, отточенным ударом.

— Не называй меня так, — мои слова прозвучали тихо, но с такой силой, что она будто физически отшатнулась. Я сделал шаг вперёд, и взгляд мой, наверное, был страшен. — Что, тебя плохо трахнули? Или плохо трахнули и выбросили? — Я выдержал паузу, давая каждому слову врезаться в неё, как ножом. — Разбирайся сама.

Я повернулся, чтобы уйти. Больше не было сил смотреть на это жалкое зрелище, на эту пародию на ту женщину, в которую я был готов поверить. Пусть остаётся здесь, на холодном ветру, со своим выбором и его последствиями. Моя вера в неё была разбита так же окончательно, как и её собственное притворство.

И в этот момент, когда я уже почти развернулся, чтобы уйти навсегда, взгляд скользнул вбок.

Не сознательно. Машинально. Мимо её сгорбленной фигуры, дальше, в тень у массивного вентиляционного блока.

И застыл.

Тело. Раскинутое неестественно, как тряпичная кукла, брошенная в углу. Дорогой костюм теперь был лишь смятым мешком ткани. Байрон Майлз.

Воздух перестал поступать в лёгкие. Весь мир сузился до этих двух точек: рыдающая женщина в помятом платье и труп в десяти шагах от неё.

Мои предыдущие слова — «плохо трахнули», «выбросили» — повисли в воздухе ядовитой, глупой насмешкой. Мозг, ещё секунду назад кипевший гневом и брезгливостью, с треском переключился. Логика, холодная и беспощадная, начала выстраивать новую картину.

Она не плакала из-за того, что её использовали.Она только что убила человека.И она в ужасе.

Всё встало на свои места с леденящей душу ясностью. Её растерзанный вид, дрожь, настоящий, животный ужас в глазах — это была не истерика отвергнутой любовницы. Это была реакция на смерть. На убийство. На то, что она, возможно, сделала впервые.

Я медленно повернулся обратно к ней. Теперь я смотрел уже не на «шлюху», а на что-то совершенно иное. На убийцу? На жертву? На того, кто переступил черту и теперь балансировал на краю?

— Что... — мой собственный голос прозвучал хрипло, — что ты наделала, Селеста?

— Килли... пожалуйста... Килли... — её голос был не громче шёпота, разбитым эхом отражаясь о бетонные стены крыши. И она не просто говорила — она вся дрожала, мелкой, неконтролируемой дрожью, будто её трясло изнутри. Ночь, осенний ветер, пронизывающий до костей, и она — в одном тонком, измятом платье, залитом холодным потом ужаса.

Да, я убивал людей. Я стёр с лица земли собственную семью, когда понял, какую гниль они пытались скрыть, прикрывая убийство Лэй. Мои руки знали вес оружия и хрупкость костей. Я отправлял на тот свет больше людей, чем мог сосчитать, и не все они заслуживали этой участи.

Смотреть на неё сейчас как на убийцу? Нет. Это было не то. В её глазах не было холодного расчёта, пустоты профессионала или пьянящей власти. Там был только чистый, неотёсанный, детский ужас. Ужас того, кто переступил черту впервые и теперь смотрит в бездну, которая открылась у ее ног.

Все мои гнев, обида, презрение — всё это рассыпалось в прах перед этим простым, животным страданием. Я не думал. Я действовал.

Я сорвал с себя пиджак и в два шага оказался рядом. Грубой тканью накрыл её ледяные плечи, пытаясь укутать, согреть, спрятать от мира и от неё самой. А потом притянул к себе, крепко, почти больно, прижав к груди. Её тело впилось в меня, всё ещё дёргаясь от рыданий и конвульсивной дрожи.

— Тише, — прошептал я ей в волосы, чувствуя, как её слёзы пропитывают рубашку. — Всё. Уже всё.

Я гладил её по спине, по голове, бессмысленными, успокаивающими движениями, сам не веря в то, что произошло за последние десять минут. Не было больше «шлюхи» или «давалки». Была она. Испуганная, сломленная, запятнанная, но моя. И труп в двадцати шагах, который теперь стал нашей общей проблемой, нашим общим грехом. Но в этот момент это не имело значения. Имело значение только то, что она звала меня. И я пришёл.

— Любимая, слушай меня, — мой голос, ставший на удивление тихим и ровным, прозвучал прямо у неё над ухом. — Сиди здесь. Не двигайся. Сейчас придут мои люди. Они всё уберут. Все следы, все улики. Поняла?

Она лишь глухо, по-детски кивнула, вжимаясь в меня ещё сильнее, будто пытаясь спрятаться от всего мира.

— А мы потом поедем домой. Ясно?

Ещё один кивок, её пальцы впились в ткань моей рубашки так, что, казалось, порвут её.

— Килли... — её шёпот был полон такого первобытного страха одиночества, что сердце сжалось. — Не уходи... прошу...

— Не уйду, — без колебаний ответил я, обнимая её ещё крепче, пытаясь своим теплом и силой хоть как-то прогнать ледяной ужас, сковавший её. Одной рукой я продолжал прижимать её к себе, другой достал телефон. Экран осветил нам лица холодным светом. Я одним движением набрал заученный наизусть номер. Прогремел один гудок.

— Это я, — сказал я, когда на той стороне взяли трубку. Голос мой был лишён всяких эмоций, кроме холодной, деловой чёткости. — Крыша, адрес вам известен. Один труп. Нужна полная зачистка. Тихая. В течение часа. Всё поняли?

Короткое «принято» в трубке. Я отключился, не тратя слов на благодарности или уточнения. Они знали своё дело.

Я опустил телефон и снова полностью сосредоточился на ней, на этой дрожащей, тёплой тяжести у меня на груди.

— Всё, — повторил я, целуя её в макушку. — Скоро всё закончится. Я с тобой.

Я понял, что ей не пройти самостоятельно. Её тело, ещё минуту назад напряжённое от рыданий, теперь обмякло, будто из него вынули стержень. Полная, беспомощная бессилие.

Не раздумывая, я наклонился, подхватил её на руки — она была удивительно лёгкой. Прижал к груди, чувствуя, как её голова бессильно упала мне на плечо. Обходить лифт, забитый камерами, и, возможно, уже пахнущий смертью, было бессмысленно.

Я направился к неприметной металлической двери — чёрный ход, служебная лестница. Открыл её ногой, и нас поглотил запах сырости, пыли и старого бетона. С десятого этажа. Освещение было скупым — тусклые лампочки через три пролёта, отбрасывающие длинные, пляшущие тени.

Я пошёл вниз. Шаг за шагом. Гулко отдавались мои шаги по железным ступеням. Она не издавала ни звука, лишь тихо дышала мне в шею, изредка вздрагивая. Я прижимал её крепче, стараясь гасить вибрации спуска. Её холодные ноги болтались в такт моим движениям.

Это был долгий, монотонный спуск в ад, из которого мы только что выбрались. Но внизу нас ждала не свобода, а лишь временное укрытие. И труп наверху, который теперь навсегда связал нас крепче любых клятв.

Я быстро вынес её через чёрный ход во двор, прижимая к себе. Ночь поглотила нас. Внезапно из её сумки, болтавшейся у меня на плече, раздался настойчивый звонок. Я остановился, одной рукой продолжая держать её, другой расстегнул замок.

Внутри, среди обычного женского содержимого, лежали две вещи, которые смотрелись здесь чужеродно: телефон и пистолет. Холодный металл блеснул при тусклом свете фонаря. Она же точно им пользоваться не умеет. Откуда?

Вопрос остался без ответа. Я взял телефон. На экране горело имя: «Марк». Принял вызов.

— Алло? Селеста, ты где?! — в трубке прозвучал мужской голос, сдавленный и полный тревоги. — Смогла убить его?!

Лёд пробежал по спине. Вопрос был прямым и чётким. Это не был звонок друга. Это был звонок сообщника.

— Алло, — произнёс я ровно, нейтрально. — Кто это?

На том конце наступила секунда тяжёлого, ошеломлённого молчания.

— Это... личный водитель Альфреда, — наконец ответил голос, но в нём уже не было той первоначальной паники, лишь настороженность.

— С вами поговорю позже, — коротко бросил я и положил трубку, отключив звонок.

Ответ только добавил загадок, но сейчас было не до них. Я откинул дверь своей машины и осторожно уложил её на заднее сиденье, укутав своим пиджаком. Она даже не пошевелилась. Пистолет и телефон я сунул к себе в карман. Завёлся и вырулил со стоянки, сливаясь с ночным потоком машин. Звонок Марка висел в воздухе неразрешённым вопросом, но главное сейчас было увезти её подальше. Остальное подождёт.

Я заглушил двигатель и вышел из машины. Она не шевелилась — похоже, нервное истощение и шок погрузили её в тяжёлый, беспамятный сон. Я снова осторожно взял её на руки, закрыл дверь машины ногой и понёс к дому.

Пронеся её по тихому подъезду и открыв дверь в квартиру, я направился прямо в спальню. Там, при свете торшера, я положил её на кровать. Её платье было мокрым от слёз, испачкано пылью с крыши и чем-то ещё, о чём я не хотел думать.

Мне нужно было снять с неё эту одежду, дать ей согреться и отдохнуть. Я начал расстёгивать замок на спине, аккуратно высвобождая её из скомканной ткани. В этот момент она заворчала, её сознание пробивалось сквозь пелену шока и усталости.

— Эй... эм... — её голос был хриплым и спросонья удивлённым. — У меня есть парень...

Я замер на секунду, глядя на её лицо, на котором застыла смесь оторопи и детской серьёзности. Понял. Она была в таком глубоком шоке, что её разум отключился, а потом начал перезагружаться кусками, словно в состоянии сильного опьянения. Она перестала мыслить связно, откатившись к самым базовым, вбитым в голову правилам. «Не давай себя раздевать незнакомым мужчинам. У тебя есть парень.»

Мне стало одновременно грустно и как-то нежно. Я сел на край кровати и мягко взял её за руку.

— Знаю, что есть, — сказал я тихо, успокаивающе. — Это я, Килли. Твой парень. Всё в порядке. Ты в безопасности. Мне нужно снять это платье, оно мокрое и грязное. Хорошо?

Она медленно моргнула, её взгляд стал чуть осознаннее, но всё ещё был затуманен. Она неуверенно кивнула, позволив мне продолжить. Я помог ей освободиться от платья, накинул на неё свой тёплый халат и уложил под одеяло. Она тут же обвила его руками и снова провалилась в сон, на этот раз уже более спокойный. Я сидел рядом, наблюдая, как её дыхание выравнивается, и думал о том, сколько боли и ужаса ей пришлось пережить за один вечер. И о том, сколько ещё предстоит объяснить, когда она очнётся.

Я пролежал рядом с ней всю ночь, не отпуская её из объятий. Она, даже во сне, вжималась в меня всем телом, будто ища защиты или подтверждения, что я здесь. Где-то в пять утра, в сером предрассветном сумраке, я почувствовал лёгкое движение. Она заворочалась, её дыхание сменило ровный ритм сна на прерывистый.

Я открыл глаза. Она лежала на спине, уставившись в потолок. Взгляд был пустым, отсутствующим, широко открытые глаза не мигали. Казалось, она не видела ни гипсокартона над головой, ни комнаты — только внутреннюю плёнку того, что произошло.

— Милая... — осторожно позвал я, голос был грубым от сна.

Она медленно повернула голову. В её глазах не было слёз, только глубокая, бездонная пустота. Когда она заговорила, голос был безжизненным, плоским, как надгробная плита.

— Я... убийца.

Слова повисли в тихом воздухе спальни, холодные и окончательные. В них не было ни истерики, ни паники, которую я видел на крыше. Было лишь голое, чудовищное осознание. Она посмотрела на свои руки, чистые, но для неё, наверное, всё ещё покрытые невидимой пленкой. Она не спрашивала и не отрицала. Она констатировала факт о себе самой, и от этого факта в комнате стало нечем дышать.

— Килли, я убила его... — её шёпот был сдавленным, полным ужаса перед самой собой. — Килли...

Я притянул её ближе, стараясь вернуть её в здесь и сейчас своим теплом.

— Милая... что произошло? — спросил я как можно мягче. — Почему ты это сделала?

Она замолчала, её взгляд снова стал скользить куда-то мимо меня. Потом выдавила, будто заученный урок:

— Эм... мне приказал Альфред.

Но в её словах прозвучала фальшь. Слишком плоская интонация, слишком быстрый ответ, будто она подхватила первое же объяснение, которое пришло в голову, лишь бы что-то сказать. И главное — в её глазах не было убеждённости. Был страх, был ужас, но не было той твёрдой решимости, которая бывает у человека, выполняющего приказ.

Она лгала. Или, по крайней мере, скрывала настоящую причину. Но почему? Что могло быть страшнее приказа от такого человека, как Альфред? Что она пыталась скрыть от меня, даже сейчас, после всего, что случилось? Это могла быть её собственная инициатива, что было ещё безумнее. Или... что-то другое. Что-то, что, как она считала, я не должен знать.

Я не стал давить. Просто крепче обнял её, целуя в висок.

— Всё хорошо, — сказал я, хотя ничего не было хорошо. — Ты в безопасности. Больше не надо ничего скрывать. Когда захочешь рассказать — я буду слушать. А пока просто отдохни.

Но внутри меня клубилась тревога. Если она лжёт о мотиве, значит, правда ещё страшнее. Или опаснее. Для неё. Или для нас обоих.

Мы снова заснули, её дыхание постепенно выровнялось, но её пальцы всё ещё впивались в мою рубашку. Я проснулся в семь утра от привычного внутреннего будильника. Она ещё спала, лицо наконец-то расслабленное, без следов слёз, но с тенью чего-то тяжёлого под закрытыми веками.

Мне нужно было на работу. Десятки звонков, встречи, дела, которые не терпели отлагательств. Но сама мысль о том, чтобы оставить её здесь одну, сейчас, казалась чудовищной. Работа подождёт. Мир за дверью этой спальни перестал существовать.

Я продолжал лежать, обнимая её, слушая её ровное дыхание и следя, как полоска утреннего солнца медленно ползёт по стене. Время потеряло смысл. Наконец, в час дня, её веки дрогнули. Она медленно открыла глаза. Сначала в них была пустота и дезориентация, потом они нашли моё лицо. Не было паники, как ночью. Была лишь усталость, глубокая и всепроникающая, и тихий, невысказанный вопрос.

Я был уже раздет до боксёров — разделся ещё рано утром, когда прозвенел будильник, но не стал вставать. Не для пошлости, нет. Просто знал, что так ей будет спокойнее — чувствовать кожу, живое тепло, а не ткань рубашки. Так легче обнимать, стирая границы, создавая хоть какую-то иллюзию целостности.

Она лежала, прижавшись ко мне, и молчала. Её тишина не была тяжелой или враждебной. Она была пустой, уставшей. После вчерашнего потрясения слов, кажется, просто не осталось.

И мне ничего не было нужно. Не нужны были объяснения, оправдания, истории. Нужно было просто быть здесь. Дышать с ней в одном ритме. Слушать, как её сердце бьётся чуть быстрее моего. Создавать тихое пространство, где можно просто существовать, не будучи убийцей, жертвой, подозреваемой или спасителем. Где можно быть просто двумя людьми, которые пережили ночь. И, возможно, благодаря этой тишине, в какой-то момент страх внутри неё начнёт таять, уступая место чему-то другому. А пока — достаточно было вот этого: её спины под моей ладонью, её дыхания на моей коже и тишины, которая лечила лучше любых слов.

Она наконец заговорила. Её голос прозвучал неуверенно и робко, как будто она боялась, что сами слова могут сломаться в воздухе.

— Ты вчера... сказал, что я путана... — она сделала паузу, и в её голосе проступила такая ранимая боль, что моё сердце сжалось. — Но я не...

Я не дал ей договорить. Просто притянул её к себе крепче, почти больно, стараясь передать через прикосновение то, что не могли выразить слова.

— Забудь, — прошептал я, целуя её в волосы. — Прошу, забудь эти слова. И прости... прости меня, что я хоть на секунду усомнился в тебе. Я был слеп. Я был идиотом.

Это было искренне. Горечь и стыд за свои вчерашние мысли грызли меня изнутри. Я судил её, не зная и сотой доли правды, позволил гневу и ревности затмить всё.

— Ты самая сильная и чистая душа, которую я знаю, — сказал я, глядя ей прямо в глаза, чтобы она видела, что я не лгу. — И то, что ты сделала... что бы ни случилось, я знаю — на это была причина. Моя вера в тебе сейчас крепче, чем когда-либо. Обещаю.

Я поймал её взгляд и не отпускал, пока в её глазах не дрогнула та ледяная плёнка страха и обиды, и на смену ей не пришла тихая, беззвучная благодарность. Она не сказала ничего в ответ, лишь прижалась ко мне ещё сильнее, и в этом молчаливом объятии было больше прощения и понимания, чем в тысяче слов.

(У меня есть телеграмм канал, где выходят спойлеры : «LILI_sayz»)