24 Глава. Любовь или Месть?

Следующее утро. Я потягивала чай, сидя в своей светло-розовой пижаме, и лениво разворачивала конфету. Кухня была залита мягким солнечным светом.

Киллиан, уже облачённый в безупречный тёмный костюм, налил себе кофе и сел напротив. Он подпер голову рукой, и его взгляд... был нежным. Непривычно тёплым и задумчивым.

— Ты стала напоминать мне одного человека, — произнёс он тихо, и в его голосе звучала какая-то особая мягкость.

— Правда? Кого? — спросила я, откладывая конфету.

— Того, ради кого я до сих пор жив, — ответил он, и в этих словах была такая глубина, что воздух вокруг словно сгустился.

— Что тебе вчера сказал Альфред? — спросила я, осторожно ставя чашку на блюдце. — Ты прям... будто другим стал.

Он медленно помотал головой, его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел куда-то вглубь себя.

— Я раньше думал... что ты виновата в кое-чём, — его голос прозвучал приглушённо, с лёгкой хрипотцой. — Но теперь всё хорошо, милая.

В этих словах было столько облегчения и какой-то горькой решимости, что мне стало ясно — вчерашний разговор перевернул что-то в нём. Он не просто простил, он что-то понял, что изменило всё.

— Кстати, что случилось у вас с той девушкой в туалете, милая? — спросил он, отставляя чашку.

— Она... задела семью и сказала, что ты мной развлекаешься, — ответила я, глядя на круги на поверхности чая.

— Мышка, ты же понимаешь, что это не так? — его голос прозвучал тихо, но твёрдо.

— Конечно, Килли... — я встретила его взгляд. — Я знаю, что ты не причинишь мне вреда.

Его губы содрогнулись в чём-то, что было поразительно похоже на настоящую, мягкую улыбку. Он отхлебнул кофе, но взгляд его оставался на мне — тёплым и, возможно, даже немного благодарным.

— Килли... что делать, если снятся странные сны? — спросила я, глядя на остатки чая в кружке. — Когда они мне снятся, я чувствую дежавю...

— Например? — он отложил телефон, полностью переключив внимание на меня.

— В моём сне... я видела тебя. Он снился давно, может, неделю назад, может позже, не помню. Я ехала в машине. Ты шёл по улице и... плакал. Рыдал.

Он замер. Его лицо стало абсолютно непроницаемым, но пальцы слегка сжали край стола.

— Мышка, — его голос прозвучал тише, почти шёпотом, — я рыдал в последний раз... лет... двенадцать назад.

— Килли... — я произнесла его имя мягко, с лёгкой тревогой.

Он вздрогнул, будто это простое слово обожгло его. Его рука непроизвольно сжала мою.

— Милая, не переживай, — он говорил быстро, почти торопливо, стараясь скрыть внезапную напряжённость. — Если хочешь, можем записаться к психологу. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

В прошлый раз он говорил... что ему не нужна больная я.

Мысль пронзила меня острой болью, но затем уступила место тёплому удивлению. Тогда его слова были как удар кинжалом — холодные и отстранённые. Теперь же в его глазах читалась искренняя забота, даже страх за меня, а не раздражение из-за моих проблем.

А сейчас...

Сейчас он сам предлагал помощь. Его пальцы мягко переплелись с моими, и в этом жесте было нечто новое — не собственничество, а поддержка. Что-то в нём действительно сломалось или, может, исцелилось, позволив этой уязвимости проявиться.

Он встал, поправил галстук и наклонился ко мне, чтобы поцеловать. Его губы были мягкими, но в них чувствовалась привычная властность.

— У меня ещё есть полчаса... — прошептал он, и его рука резко сжала мою грудь.

Я шлёпнула его по руке.

— Иди на работу!

Он вздохнул, отстранился, но в его глазах плясали озорные искорки.

— Как скажешь, мышка, — проронил он, делая вид, что обижен, хотя улыбка всё же пробилась сквозь напускную суровость.

Мой телефон резко зазвонил, нарушив утреннюю тишину. Ной. Я ответила, переведя его на громкую связь, и продолжила собирать посуду в раковину. Краем глаза я заметила, как Киллиан замер у стола, его поза стала напряжённой.

— Родная, ты как? Где ты? Давай встретимся, — раздался заботливый голос Ноя.

— Ох, Ной, я с радостью. Сегодня? — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал естественно.

— Давай, как раз я нашёл информацию по кардиол...

— Ной! — резко прервала я его, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Давай обсудим это наедине.

Я бросила быстрый взгляд на Киллиана, который теперь стоял совершенно неподвижно, его взгляд был прикован ко мне. Он не должен знать. Ни за что.

Я резко завершила звонок, и в тот же миг Киллиан оказался передо мной. Его руки грубо усадили меня на край стола, заставив вздрогнуть от неожиданности.

— Что вы собрались обсуждать наедине, блять? — его голос был низким и опасным, а пальцы уже задирали край моей пижамной рубашки, обнажая кожу.

— Киллиан... — попыталась я протестовать, но он провёл большим пальцем по соску, вызывая дрожь.

— Я тебя не удовлетворяю в постели? Меня тебе недостаточно? — каждый его вопрос был как удар, его лицо находилось всего в сантиметре от моего. — Что вы там собрались обсуждать наедине?

— Киллиан... ты ничего не понимаешь, — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам от смеси обиды, страха и отчаяния.

— Что я должен понимать? — его голос сорвался на хриплый шёпот, полный боли и ярости. — Этот сосунок постоянно вертится вокруг тебя. Это, блять, мои первые серьёзные отношения. Я не хочу делить тебя с кем-то!

Я мягко сжала его плечо, пытаясь вернуть его к реальности.

— Начни... доверять, — прошептала я, глядя прямо в его горящие глаза.

Он будто окаменел. Напряжение медленно покидало его тело, плечи опустились. В его взгляде, всё ещё полном смятения, появилась трещина — осознание, что его ревность заводит его слишком далеко.

Его рука медленно скользнула ниже, остановившись на моей талии, а прикосновение стало менее требовательным, более смиренным.

— Мне жаль, милая, — прошептал он, его лоб коснулся моего. — Я просто... не доверяю не тебе, а ему.

Его вторая рука нежно прикоснулась к моей щеке, и он поцеловал меня — на этот раз мягко, почти с извинением.

— Я на работу, — он медленно отстранился, его взгляд снова стал собранным. — Заходи ко мне потом.

Затем он наклонился к моему уху, и его шёпот вызвал дрожь по коже:

— Будем делать кое-что интересное.

Я спрыгнула со стола, чувствуя, как дрожь в коленях понемногу утихает.

— Я буду печь пирог, тебе принести? Или ты обедаешь в ресторане... — начала я, стараясь вернуть разговору обыденность.

— Принеси, милая, — просто сказал Киллиан, наклоняясь, чтобы надеть ботинки.

Я подошла к нему ближе, глядя на его тонкую рубашку.

— Килли, уже начало холодать. Надень пальто.

— Я на машине, всё будет хорошо, — он выпрямился и провёл рукой по моей щеке. Затем повернулся к выходу.

— Стоять! — мой голос прозвучал твёрдо, почти по-матерински. Я развернула его к себе и достала из шкафа его серое аристократичное пальто. — Быстро надень!

— Милая... — он произнёс это почти жалобно, с лёгким протестом в голосе, но позволил мне натянуть на него пальто.

— А то заболеешь! — добавила я, застёгивая пуговицы с решительным видом.

Он покачал головой, но в его глазах читалась тёплая, почти умилённая улыбка.

Я проводила Киллиана до лифта и вернулась в свою квартиру. Да, мы соседи — это до сих пор казалось немного сюрреалистичным.

Подойдя к гардеробу в спальне, я достала оверсайз спортивный костюм, но мой взгляд упал на вешалку, где висела та самая толстовка ретро-кроя. Он что, опять её сюда подбросил?

Вместо кофты от комплекта я надела мягкие спортивные штаны и его толстовку. Ткань, сохранившая запах его одеколона, обволакивала меня, как объятие.

Решив, что сегодня снова стоит сходить в стрелковый клуб, я вспомнила и о просьбе Альфреда встретиться — он сказал, что хочет сообщить нечто важное.

Быстро натянув кроссовки и лёгкую куртку, я вышла из квартиры и уже собиралась заказать такси, как у самого подъезда плавно остановился чёрный автомобиль. Из места водителя вышел мужчина в безупречном костюме и слегка склонил голову.

— Здравствуйте, миссис Рэйвен. Я ваш личный водитель по распоряжению господина Лэйма.

Я присмотрелась к нему внимательнее — и да, я его узнала. Он несколько раз сопровождал Киллиана. Кивнув в ответ, я молча села в машину.

— Вам куда, миссис? — вежливо осведомился водитель.

— Стрелковый клуб Westside Rifle & Pistol Range, — ответила я, уткнувшись в телефон.

И тут моё внимание привлекло неожиданное открытие: у Киллиана есть аккаунт в Instagram. И не просто аккаунт — 25 миллионов подписчиков. Я невольно ахнула.

Прокручивая ленту, я увидела его первую публикацию: он на каком-то тропическом пляже, в чёрных плавках, залитый солнцем. Вода позади него переливалась бирюзой, но моё внимание было приковано к его телу — к каждому рельефу мышц, к татуировкам, покрывающим руки и часть груди.

И тут я заметила одну, которую раньше почему-то не видела: на груди, прямо над сердцем, был вытатуирован тёмно-фиолетовый тюльпан, по которому стекала струйка крови, настолько реалистичная, что казалось, будто она вот-вот упадёт. Почему я никогда не замечала её раньше? Может, он скрывал? Или я просто не обращала внимания?

Я зашла в комментарии. Они пестрели восторженными возгласами: «Бог во плоти», «Идеал», «Как можно быть таким идеальным?». Были и более смелые предложения, которые я предпочла пропустить. Лайков — за миллион. Фотографии чередовались: вот он в дорогом костюме на светском рауте, вот за рулём своего «Порше», вот в спортзале, смотрящий в камеру тем пронзительным взглядом, который я знала так хорошо. Но ни на одной не было меня.

Горький привкус заполнил рот. Может, я не так уж важна для него? Или... он стыдится меня? Возможно, он впервые встречается с девушкой не из своего круга, и я — его маленький грязный секрет.

Я отложила телефон. Разумом я понимала — он не обязан выставлять наши фото на всеобщее обозрение. Но почему-то стало до жути обидно, будто я что-то недостойное, что нужно прятать.

Машина плавно остановилась у знакомого входа в стрелковый клуб. Я вышла и, не глядя по сторонам, направилась к лифту. Нажала кнопку последнего этажа, чувствуя, как тяжёлый ком обиды и сомнений давит на грудь.

Я попыталась отбросить эти гложущие мысли, как только двери лифта открылись. Медленно побрела по знакомому коридору к кабинету Альфреда.

Вообще, у него, как я со временем узнала, была целая сеть «бизнес-центров» по почти всему миру, которые на самом деле служили прикрытием для операций мафии. Альфред никогда не боялся рассказывать мне о своей настоящей деятельности. Он словно чувствовал, что я приму его любым — и того доброго наставника из детдома, и этого могущественного дона, чьё слово решало судьбы. В этом была наша особая связь: мы видели друг в друге не только то, что показывали миру.

Я без стука вошла в кабинет. Альфред стоял спиной к двери, глядя в панорамное окно, его поза была неестественно напряжённой.

— Садись, дочка, — произнёс он, не оборачиваясь, и его голос звучал приглушённо, с непривычной тяжестью.

Я молча опустилась в кресло перед его массивным столом, чувствуя, как тревога сжимает горло. Спустя несколько тягостных секунд он наконец развернулся и сел напротив. Его лицо, обычно выражавшее непоколебимую уверенность, сейчас было бледным и уставшим. В глазах, обычно таких ясных и решительных, плескалось что-то неуловимое — тревога, боль и какая-то глубокая, затаённая скорбь. Он смотрел на меня, но словно видел кого-то другого, будто за моей спиной стоял призрак.

— Пап, что случилось? Ты пугаешь меня, — прошептала я, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

— Пришло время рассказать тебе о твоём прошлом, — его голос дрогнул, и он резко вдохнул, словно набираясь смелости. — Только, пожалуйста, не перебивай.

В его глазах читалась такая мучительная решимость, что я лишь молча кивнула, сжимая пальцы на коленях. Воздух в кабинете стал густым и тяжёлым, будто заряжаясь перед грозой.

— Ты — наследница семьи Вайдер, — первыми же словами Альфред вогнал меня в оцепенение.

Эти слова пронзили меня, как удар током, заставив замереть на месте. Я читала в сводках о «потерянном наследнике» Вайдеров, но никогда не связывала это с собой. Слова Чха Э Гена, назвавшего меня «миссис Вайдер», казались бессмысленной загадкой, которую я не могла разгадать.

А сейчас... Сейчас они обрели ужасающий смысл.

— Твой отец, Эгнес, и твоя мать, Джули, погибли, спасая тебя, — его слова обрушивались на меня, как тяжёлые камни. — Они инсценировали твою смерть, подставив другого ребёнка. Да, это бесчеловечно. Да, это ужасно. Но Эгнесу было плевать на всех, кроме своей семьи.

Он сделал глубокий вдох, его пальцы сжали край стола.

— Ещё... он переписал на тебя всё своё наследство. И теперь более пяти группировок узнали об этом. О том, что ты — наследница.

Он посмотрел на меня прямо, и в его глазах читалась леденящая душу серьёзность.

— Тебя хотят убить. Один из них — Чха Э Ген.

Мир перевернулся. Пол ушёл из-под ног. Воздух стал густым, как сироп, и я с трудом могла дышать.

Вайдер. Это имя отдавалось в висках глухим звоном. Все эти намёки, обрывки разговоров, странные взгляды — всё сложилось в ужасающую картину.

«Они инсценировали твою смерть, убив другого ребёнка». От этих слов внутри всё оборвалось. Чужая жизнь, отнятая ради моей. Чувство вины, острое и тошнотворное, подступило к горлу. Мои настоящие родители... Они были готовы на такое? Ради меня?

«Эгнесу было плевать на всех, кроме своей семьи». В этих словах прозвучала не оправдание, а горькая констатация факта. Какой ценой была куплена моя безопасность?

Наследство. Слово, которое должно звучать как мечта, теперь стало смертным приговором. Пять группировок. Пять организаций, которые сейчас, возможно, выслеживают меня. Страх, холодный и липкий, пополз по спине.

И самое страшное: Чха Э Ген. Его имя прозвучало как финальный гвоздь в крышку гроба. Этот человек, который всегда смотрел на меня с холодной оценкой, оказался не просто наблюдателем. Он был убийцей. И его цель — я.

А где-то в этом хаосе мыслей всплыло лицо Киллиана. «Месть». Теперь это слово обрело новый, пугающий смысл. Что он знал? Какую роль он играл во всём этом?

Я чувствовала себя марионеткой, за которой всю жизнь наблюдали невидимые кукловоды. Моя жизнь, мои воспоминания — всё оказалось ложью. И теперь эта ложь грозила меня уничтожить.

— И ещё, дочка... — Альфред сделал паузу, его пальцы сжали край стола до побеления костяшек. — Тебя должен был убить Киллиан.

Воздух вырвался из лёгких, словно от удара. Комната поплыла, звуки стали приглушёнными, будто меня погрузили под воду. Киллиан. Его руки, что так нежно касались меня. Его губы, шептавшие «милая». Его ярость, его редкие улыбки — всё это было ложью? Каждое прикосновение, каждый взгляд — всё было частью смертельного плана?

Альфред наблюдал за мной, его взгляд был полон бездонной жалости.

— Но... он, походу, к тебе не безразличен. — Голос Альфреда прозвучал тише, в нём слышалась сложная смесь надежды и горечи. — Он... влюбляется в тебя.

Эти слова не принесли облегчения. Они разорвали меня на части. Что страшнее — быть жертвой холодного расчёта или осознавать, что твой палач испытывает к тебе чувства? Что, если вся эта нежность — лишь более изощрённая форма мести? Или эта надежда, острая и ядовитая, была самым жестоким наказанием из всех возможных?

— Он не будет тебя убивать, дочка. Я это знаю. — Альфред говорил твёрдо, но в его глазах мелькнула тень чего-то невысказанного. — Он чувствует к тебе то, что чувствовал когда-то... — Он резко оборвал себя, словно поймав себя на опасной грани.

Эти слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые. "Когда-то"... К кому он мог испытывать подобное раньше? Мысль о том, что я могу быть чьей-то заменой, пронзила меня острой болью. Я — просто утешение для его израненной души? Или нечто большее?

Альфред смотрел на меня, читая смятение на моём лице. Его взгляд стал мягче, почти отеческим.

— Не ищи сложного там, где есть простое, дочка. Иногда вещи такие, какими кажутся. Он выбрал тебя. Не тень прошлого, не долг,Тебя.

— Пап... что мне делать? — мой голос дрожал, срываясь на шёпот. Холодная волна паники подкатила к горлу, сжимая его. Пять группировок. Пять организаций профессиональных убийц. Против меня. Хрупкой девушки, чьи руки теперь предательски тряслись на коленях. Я чувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной и липкой.

Альфред мягко, но крепко сжал мою дрожащую руку и поднёс её к своим губам. Тёплое прикосновение его поцелуя стало небольшим якорем в бушующем море ужаса.

— Мои люди, я... мы будем защищать тебя, — его голос прозвучал твёрдо и безапелляционно, как сталь. — Но о том, что ты наследница, не должен знать никто. Даже Киллиан.

— Что? — я недоверчиво подняла на него глаза. — Он не знает? Тогда... зачем ему нужно было убивать меня?

— Ему приказал Чха Э Ген. Он не знал, зачем, — Альфред отвел взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то сложное. — Точнее... это сейчас неважно.

— А что важно?.. Что важно?.. — мой голос звучал срывающе, полный отчаяния и растерянности.

Он ничего не ответил. Вместо этого молча открыл верхний ящик тумбочки и достал компактный пистолет. Металл холодно блеснул в свете лампы, когда он положил оружие на стол между нами.

— Ты знаешь, как этим пользоваться, — его голос был низким и невероятно серьёзным. — Держи всегда при себе. Ладно?

В этих простых словах не было утешения — лишь суровая, пугающая реальность. Этот пистолет на столе был самым честным ответом на мой вопрос. Важно было только одно — выжить.

— Подожди... это получается, я... Лэинна Вайдер? — имя прозвучало странно и непривычно, будто принадлежало кому-то другому.

Альфред молча кивнул, и в его взгляде читалось понимание всего смятения, что бушевало во мне.

— Я боюсь... я так боюсь... — голос предательски дрожал, выдавая всю глубину охватившего меня ужаса.

— Соберись, дочка, — его рука легла мне на плечо, твёрая и уверенная. — Сейчас тебя отвезёт мой личный водитель к тебе домой. Где ты живешь?

— Мне Киллиан купил квартиру рядом с своей... — пробормотала я, всё ещё не в силах полностью осознать реальность происходящего.

— Отлично. Будет защита, — он кивнул, быстро оценивая ситуацию. — Сейчас тебя отвезут, ты ждёшь у себя в квартире моего звонка. Ясно?

Его тон не оставлял места для возражений. Это был уже не совет, а приказ. Приказ человека, который знал, как выживать в мире, где тебя хотят убить.

Спустя полчаса я вбежала в свою квартиру, дрожа всем телом. Дверь захлопнулась за мной с оглушительным щелчком, который отозвался эхом в пустом холле. Я повернула ключ, проверила замок, потом снова — параноидально, будто за мной уже шли по пятам.

Побежала в спальню, спотыкаясь о собственные ноги. Пальцы плохо слушались, когда я стащила спортивные штаны, но толстовку снимать не стала — её грубая ткань и едва уловимый запах Киллиана казались единственной защитой в этом внезапно враждебном мире.

Я плюхнулась на кровать и натянула одеяло с головой, создавая кокон. Но укрытие не помогло.

Страх накатывал волнами, ледяной и тошнотворный. Лэинна Вайдер. Наследница. Пять группировок. Убийцы. Слова кружились в голове, как острые осколки. Каждый шорох за стеной заставлял сердце бешено колотиться. Я вжималась в матрас, пытаясь стать меньше, незаметнее.

Зеркало в шкафу-купе отражало моё бледное, искажённое ужасом лицо. Я вся дрожала, будто на улице был лютый мороз, а не обычный осенний день. Воздуха не хватало, в груди сжималось. Они повсюду. Они знают, где я живу. Чха Э Ген. Киллиан...

Мысль о нём пронзила новой болью. Его руки, которые должны были стать орудием убийства. Его голос, который должен был произнести последний приговор. А теперь... что теперь? Любовь палача? Жизнь в ожидании удара, который мог прийти из любого уголка этой роскошной, внезапно ставшей ловушкой, квартиры?

Я зажмурилась, пытаясь загнать обратно предательские слёзы. Но они текли сами — от страха, от беспомощности, от осознания, что моя жизнь только что превратилась в бесконечный кошмар.

Я судорожно запихнула пистолет в тумбочку и снова натянула одеяло с головой, пытаясь спрятаться от всего мира. Но стены сжимались, потолок давил, а воздух стал густым и тяжёлым.

Паническая атака.

Дыхание перехватило. Я пыталась вдохнуть полной грудью, но лёгкие отказывались расширяться, зажатые невидимыми тисками. В ушах зазвенело, комната поплыла перед глазами, краски слились в размытое пятно.

Вдруг сейчас? Мысль пронзила сознание, острая и леденящая. Вдруг они уже здесь? За дверью? За окном?

Вдруг завтра... Сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках. Завтра меня не станет?

Слёзы текли по вискам, впитываясь в подушку. Я сжалась в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, но страх разрывал изнутри — дикий, всепоглощающий, парализующий.

— Я так боюсь... — прошептала я в подушку, и этот шёпот звучал как предсмертный хрип.

Спустя несколько часов в окнах начал садиться вечер, но я всё ещё не могла успокоиться. Дрожь не отпускала, а слёзы, казалось, высохли, оставив после себя лишь опустошение и онемение.

Внезапно я услышала, как входная дверь распахнулась. Сердце тут же заколотилось в панике, и я задрожала ещё сильнее, вжимаясь в подушку.

— Мышка, ты где? Почему не пришла? — его голос прозвучал из прихожей, сначала спокойный, но с лёгкой ноткой раздражения.

Шаги приблизились, дверь в спальню открылась.

— Сейчас буду тебя наказыва... — он начал, но голос его оборвался.

Он замер на пороге, и через секунду я услышала, как он мгновенно подбежал ко мне.

Он опустился рядом на кровать, и его лицо, обычно собранное и уверенное, теперь выражало такую глубокую тревогу, что мне стало ещё больнее.

— Милая, что случилось? Что с тобой? — его голос дрогнул, когда он увидел моё заплаканное лицо и трясущиеся плечи.

Я не могла вымолвить ни слова. Горло сжалось, а мысли путались, смешивая правду и ложь, страх и доверие. Он должен был меня убить. Он должен был... но сейчас он здесь, и в его глазах нет лжи.

Он не стал настаивать. Вместо этого он молча обнял меня — крепко, почти отчаянно, словно пытался своим прикосновением отгородить меня от всего мира. Его большая ладонь мягко гладила мои взъерошенные волосы, а губы изредка прикасались к вискам и щекам, смахивая остатки слёз.

— Тшш, милая... — он шептал это с такой нежностью, что новая волна слёз подступила к глазам, но теперь это были слёзы облегчения. Почему? Почему он так ко мне относится? Что из этого правда — его приказ или эта забота?

Я прижалась к его груди, слушая ровный стук его сердца, и впервые за весь день дрожь начала понемногу отступать, уступая место истощённому спокойствию.

Мы просидели так ещё целый час. Он не проявлял ни малейшего признака усталости или нетерпения, просто продолжал держать меня в объятиях, его дыхание было ровным и спокойным.

Когда я не смогла сдержать зевок, он мягко уложил меня на кровать. Его пальцы нашли край толстовки и медленно стянули её через голову. Я осталась в одном белье, и мгновенная тревога пронзила меня.

Он что, хочет прямо сейчас...? Мысль была обречённой, почти безразличной. У меня не было сил сопротивляться.

Но когда его пальцы потянулись к застёжке моего лифчика, и я уже собралась беспомощно подчиниться, он просто расстегнул его и аккуратно снял. Затем он повернулся к шкафу, достал мою мягкую пижаму и стал бережно натягивать на меня штаны, а затем и кофту.

В этот момент внутри что-то перевернулось. Это не было желанием или требованием. Это была... забота. Та самая, что я видела в его гласах. И от этого осознания по телу разлилось странное, щемящее чувство — смесь облегчения, стыда за свои подозрения и какой-то новой, хрупкой надежды.

Он продолжал двигаться в полной тишине, его действия были точными и лишёнными какой-либо суеты. Сняв с себя одежду, он остался в одних боксёрах и лёг рядом, его тело излучало знакомое тепло.

Его рука обвила мою талию, притягивая так близко, что я почувствовала биение его сердца у своей спины. Губы коснулись макушки, и это прикосновение было таким нежным, что по коже побежали мурашки.

— Сладких снов, моя милая, — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, наполняя пространство между нами невыразимой нежностью.

Ладонь легла на мой живот, и он снова притянул меня ближе, будто пытаясь стереть любое расстояние. В этом жесте не было страсти — лишь глубокая, почти отчаянная потребность в близости и защите.

Он не должен был так ко мне относиться, — пронеслось в голове, но мысль потерялась в нахлынувшем спокойствии. Его дыхание стало ровным, тело расслабилось, и в этой тишине, под его тёплыми объятиями, страх и смятение начали понемногу отступать, уступая место первому за этот долгий день ощущению безопасности.

Утром я проснулась не от привычных властных прикосновений, а от чего-то совершенно нового. Мягкие, как крылья бабочки, поцелуи рассыпались по моим векам, щекам, уголкам губ. Я медленно открыла глаза, встречаясь с его взглядом.

— Килли...? Сколько время? — мой голос был хриплым от сна.

— Пол первого. Ты двенадцать часов спала, — он прошептал, его губы снова коснулись моего виска.

Я заметила необычную лёгкость в голове. После вчерашнего кошмара я ожидала тяжести, боли, но вместо этого чувствовала лишь пустую, но чистую ясность.

— Тебе же на работу пора... — пробормотала я, пытаясь прийти в себя.

— После того, что было с тобой вчера, я тебя не оставлю, — его слова прозвучали твёрдо, без намёка на компромисс.

В его глазах я увидела не просто решимость, а что-то более глубокое — ответственность, смешанную с невысказанной тревогой. Он действительно беспокоится, — пронеслось у меня в голове, и это осознание вызвало новую волну смятения. Вчерашние откровения Альфреда всё ещё висели между нами невидимой стеной, но его поведение сейчас казалось таким искренним...

Я вздрогнула, как от удара током, когда в дверь застучали с такой силой, что дерево затрещало. Сердце провалилось в пустоту, а потом забилось с бешеной скоростью, отдаваясь в висках. Я вжалась в матрас, пальцы судорожно сжали простыню. Они пришли. Это они.

— Милая, я открою. Посиди здесь, всё хорошо, — Киллиан мягко высвободил свою руку из моей судорожной хватки. Его голос был спокоен, но в глазах мелькнула стальная решимость. Он вышел, закрыв за собой дверь.

Следующая минута растянулась в вечность. Каждый удар сердца отдавался в ушах громче стука в дверь. Что, если это не Альфред? Что, если он не справится?

Дверь в спальню с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге, опираясь о косяк, стоял Альфред. Его рубашка была смята, волосы в беспорядке, на лбу блестел пот. Грудь тяжело вздымалась, а в глазах бушевала буря из страха, гнева и безмерного облегчения.

— Дочка, почему не берёшь трубку? — его голос сорвался на хриплый шёпот, в котором читалась вся боль этих минут ужасающей неизвестности.

— Папа... — я сорвалась с кровати и бросилась к нему, чувствуя, как дрожь снова охватывает всё тело.

Альфред молча, но решительно закрыл дверь спальни, отсекая нас от Киллиана. Его движения были быстрыми и точными.

— Дочка, — он опустил голос до едва слышного шёпота, его глаза стали твёрдыми, как сталь, — рядом с тобой будет постоянно ходить охрана. Точнее, они будут на расстоянии, чтобы не привлекать внимание.

Он сжал мои плечи, заставляя встретиться взглядом.

— Всегда носи с собой оружие... — его пальцы слегка впились в мою кожу, — и запомни: рядом с тобой предатель. Возможно, им был Чха Э Ген, возможно — нет.

Эти слова повисли в воздухе, густые и ядовитые. Они означали, что опасность может прийти откуда угодно — даже от того, кого я считала своим защитником.

— И... ты должна знать, — его голос стал ещё тише, а во взгляде появилась тяжёлая, неизбежная серьёзность. — У Киллиана есть человек, который важнее абсолютно всех в этом мире.

Он замолчал, давая мне понять всю значимость своих слов.

— Трудно тебе сказать, кто это... но ты должна знать.

Слова Альфреда впились в сознание, как лезвие. Важнее всех. Эти два слова перечеркнули всё, что я начала чувствовать к Киллиану. Всю ту хрупкую надежду, что, возможно, я стала для него кем-то особенным.

Мысленно я увидела его татуировку — тёмно-фиолетовый тюльпан, по которому стекает кровь. Это она? Та, ради которой он жив? Горький привкус заполнил рот. Я была лишь временной заменой? Утешением? Или, что ещё страшнее, частью какой-то сложной игры?

И самое ужасное — теперь я знала, что этот «кто-то» существует. И это знание делало каждое его прикосновение, каждую нежность — потенциальной ложью.

— Не переживай, дочка, у ва... — он резко оборвал себя, словно поймав на краю опасной пропасти, и поправился: — У них не было романтических отношений.

Его поправка не принесла облегчения, а лишь запутала сильнее. Кто же это, если не любовь?

— И месть за этого человека, — его голос стал твёрдым и неумолимым, — всегда будет у него на первом месте.

Эти слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные. Месть. Теперь всё вставало на свои места. Его ярость, его одержимость, та тень в его глазах, которую я не могла понять, — всё это было посвящено кому-то другому.

— Я не знаю, дочка, на каком у него ты, — заключил Альфред, и в его глазах читалась горькая правда.

Это признание больно ранило. Где я в этой иерархии? После мести? После долга? Была ли я хоть сколько-нибудь важна? Или просто отвлечением на пути к его главной цели?

В груди сжалось от новой боли — боли осознания, что я, возможно, никогда не займу первое место в сердце человека, который сам стал для меня таким значимым.

— Но... — Альфред сделал паузу, и в его глазах вспыхнула искра чего-то, похожего на надежду, — он к тебе испытывает романтические чувства.

Эти слова прозвучали как противоядие, но ядовитое. Они не отменяли боли от предыдущих, а лишь усложняли и без того запутанную картину. Он испытывает ко мне чувства, но я всегда буду на втором месте после его мести.

— И... — он посмотрел на меня с странной смесью жалости и ободрения, — надеюсь, совсем скоро ты всё поймёшь.

Эта фраза повисла в воздухе, обещая разгадку, но не принося утешения. Что именно я должна понять? Кто этот загадочный человек? Почему месть за него так важна? И какое место я занимаю в этой тёмной истории?

Мысли путались, создавая кашу из страха, неуверенности и слабой, но упрямой надежды. Возможно, правда, когда я её узнаю, всё расставит по местам. Но пока что я чувствовала себя заблудившейся в тумане, где каждое новое открытие лишь усложняло лабиринт.

Альфред молча положил запас патронов в ящик тумбочки. Металлические цилиндры, холодные и безжалостные, легли рядом с пистолетом, превращая мою спальню в арсенал. Прежде чем выйти, он обернулся в дверном проёме, его взгляд был тяжёлым и полным неизбывной грусти.

— Дочка, с этим ничего не поделать, — его голос прозвучал приглушённо, но с пугающей окончательностью. — С этим нужно жить.

Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть в самое нутро, прежде чем добавить:

— Он влюбляется в тебя, это главное. И главное, что мстить будут вовсе не тебе.

Последняя фраза повисла в воздухе, не принося ожидаемого облегчения, а лишь подменяя один страх другим. Не мне? Тогда кому? Мысль о том, что месть Киллиана может быть направлена на кого-то другого, не делало ситуацию менее пугающей. Это означало, что я оказалась в центре чужой войны, даже не понимая её причин.

Его уход оставил после себя гулкую тишину, наполненную неразрешёнными вопросами. Я осталась одна с оружием в тумбочке и знанием, что сердце человека, который должен был стать моим убийцей, теперь принадлежало мне... но его душа навсегда осталась пленницей прошлого, о котором я ничего не знала.

Киллиан вошёл в спальню, держа в руках небольшой поднос. На нём стояли две чашки — одна с тёмным кофе, другая с дымящимся чаем, а рядом лежали несколько конфет. Я приподнялась на кровати, и он ловко поставил передо мной маленький журнальный столик, прежде чем разместиться рядом.

Он протянул мне чашку с чаем, а себе оставил кофе. Я встретилась с его взглядом, внутренне готовясь к привычной маске холодности, отстранённости или наигранной нежности. Но то, что я увидела, заставило сердце замереть — в его глазах была чистая, неподдельная нежность.

— Эм... почему мне чай, а не кофе? — спросила я, пытаясь скрыть своё смятение.

— У тебя слабое сердце. Нельзя тебе кофе, — ответил он мягко, как о чём-то очевидном.

Эти слова пронзили меня. Он знает. Знает о моём слабом здоровье, но не о самом главном — о смертельном приговоре, который я ношу внутри. В его голосе не было ни жалости, ни отвращения — лишь спокойная, твёрдая забота. Это осознание вызвало странную смесь облегчения и новой боли. С одной стороны, он принимал эту часть меня. С другой — его неведение оставляло между нами невидимую, но непреодолимую пропасть.

— Килли... — я начала осторожно, почти боясь нарушить хрупкую атмосферу, — а кто был для тебя самым дорогим человеком?

Он замер. Не на секунду, а на несколько долгих минут, в течение которых в комнате царила лишь тишина, нарушаемая тиканьем часов. Его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел куда-то далеко, вглубь памяти.

— Та девочка, что была мне как сестра, — наконец прозвучал его голос, тихий и лишённый привычной твёрдости. — Она погибла.

В этих словах была такая глубокая, застарелая боль, что моё собственное сердце сжалось в ответ. Я видела, как его пальцы непроизвольно сжали край стола, и понимала, что даже спустя годы эта рана не зажила.

Затем он медленно перевёл взгляд на меня, и в его глазах появилось что-то новое — нежность, смешанная с решимостью.

— Сейчас... этим человеком становишься ты.

Эти слова отозвались во мне странным эхом. С одной стороны, они согрели душу, наполнив её теплом и надеждой. Он признавал, что я занимаю в его жизни место, которое до этого было пустым. Но с другой стороны, в его признании была и горечь. Я становилась заменой? Утешением для боли, которую он носил в себе? Или он действительно видел во мне что-то особенное, что позволяло мне занять такое важное место в его сердце?

Мысли путались, но в этот момент, глядя в его глаза, я видела лишь искренность. И, возможно, этого было достаточно — по крайней мере, сейчас.

— На самом деле, милая... — его голос приобрёл ту самую низкую, сокровенную ноту, от которой по коже бегут мурашки. Он отставил свою чашку, его взгляд стал глубоким, почти пронзительным. — Когда я увидел твои глаза тогда, в библиотеке, когда прижал тебя к стеллажам... у меня снесло крышу.

Он медленно провёл пальцами по моей щеке, и его прикосновение было одновременно нежным и полным скрытой силы.

— Я же тебя тогда начал целовать как сумасшедший. Без разрешения, без мыслей, просто... потому что не мог иначе.

Его слова витали в воздухе, густые и сладкие, как мёд. Но затем его взгляд стал ещё более пронзительным, в нём появилась тень чего-то древнего и болезненного.

— В тебе было что-то такое... будто давно захороненное. Что-то, что я знал, но не мог вспомнить.

В его признании смешались одержимость и какая-то почти мистическая связь. От этого по спине пробежал холодок. Он чувствовал во мне то, о чём я и сама не догадывалась?

Я допила последний глоток чая, поставила фарфоровую чашку на поднос и подняла на него взгляд. Вопрос, который жёг меня изнутри, наконец сорвался с губ, тихо, но отчётливо:

— Киллиан... а какая-то месть... она... на каком месте?

Он замер. Буквально. Движения его остановились, плечи напряглись, а затем он медленно, почти тяжело опустил голову. Он не посмотрел на меня, его взгляд утонул где-то в узорах на одеяле.

И в этой молчаливой реакции, в этом немом признании, мне всё стало ясно. Абсолютно всё.

Месть была не на втором, не на третьем месте. Она была фундаментом, на котором держалось всё его существование. Она была тем воздухом, которым он дышал, и той тьмой, что питала его силы. Всё остальное — его нежность, его забота, даже я — существовало где-то на периферии этой всепоглощающей цели.

Горькое понимание сковало горло. Я получила свой ответ. И он был страшнее любого отказа.

— Киллиан... — его имя сорвалось с моих губ шёпотом, полным надвигающегося ужаса.

— Прости, милая. — Его голос прозвучал с леденящей душу чёткостью, без намёка на сожаление. — Месть за неё будет всегда на первом месте.

Он сделал паузу, и воздух в комнате стал густым, почти невыносимым.

— За мою Лэй. — Каждое слово было как удар молота по наковальне, отчеканивая реальность, от которой не было спасения. — За мою Лэинну Вайдер.

Мир рухнул. Не просто перевернулся, а взорвался в титаническом катаклизме, после которого не осталось ничего, кроме выжженной пустоши.

Лэинна Вайдер.

Это имя прозвучало не как чужое. Оно отозвалось глубоко внутри, в самых потаённых уголках памяти, которые я сама не могла достичь. Оно было... знакомым. Страшно знакомым.

За мою Лэй.За мою Лэинну Вайдер.

Эти слова сплелись в уме в чудовищную, невыносимую истину. Он не просто хотел отомстить за какую-то девочку из прошлого. Он хотел отомстить за меня. За ту, кем я была до того, как всё забыла. За ту, чью смерть он оплакивал все эти годы.

Лёд пронзил каждую клетку моего тела, сменившись адским жаром осознания. Вся его ярость, вся его одержимость, вся его боль... они были направлены на призрак, которым я сама и была. Он жил, чтобы наказать тех, кто отнял у него меня, даже не подозревая, что я жива и нахожусь прямо перед ним.

Горло сжалось так, что нельзя было дышать. Слёзы, горячие и солёные, хлынули из глаз, но это были не слёзы обиды или страха. Это были слёзы абсолютной, всепоглощающей экзистенциальной тоски. Я смотрела на человека, который любил призрак больше, чем мог когда-либо полюбить живую женщину рядом с ним. Его «милая», его «мышка» — всё это было обращено к тени, а не ко мне.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то — признаться, крикнуть, обрушить на него всю чудовищную правду, — но издала лишь сдавленный, бессильный стон. Как сказать ему, что объект его вечной мести — это я? Что его Лэй и его Селеста — одно лицо?

В его глазах я увидела ту самую преданность призраку, о которой говорил Альфред. И поняла, что, возможно, эта правда убьёт его окончательно.

Я вспомнила предупреждение Альфреда, его суровый наказ молчать. Слова, готовые сорваться с языка, застряли комом в горле. Я сжала челюсть так, что зубы затрещали, чувствуя, как от этого усилия начинает болеть голова.

— Но ты... ты другая, — его голос прозвучал тише, словно он пытался не столько убедить меня, сколько самого себя. — Она была мне как сестра. Ты — моя женщина. Это абсолютно разное.

Он говорил это с усилием, разделяя прошлое и настоящее резкой чертой. Но затем его взгляд снова стал твёрдым, непроницаемым.

— А месть... — он выдохнул, и в этом выдохе была вся тяжесть его одержимости, — это вовсе другое.

Эти слова прозвучали как приговор. Он чётко отделял свои чувства ко мне от своей миссии. Я могла быть его «женщиной», его «милой», но я всегда оставалась бы на втором месте после тени моего же собственного прошлого «я». Горькая ирония ситуации сдавила горло. Он делил своё сердце между мной и призраком, даже не подозревая, что мы — одно лицо.

— Получается... главное — это Лэй и месть. — мои слова прозвучали плоско, без интонации, просто констатация ужасающей реальности.

Киллиан вздохнул, но не с раздражением, а с какой-то странной, почти отчаянной попыткой донести до меня сложность того, что происходило в его душе.

— Милая, ты, походу, не поняла, — он посмотрел на меня, и в его глазах плескалась целая буря — верность прошлому, ярость, боль и что-то ещё, тёплое и живое, что он, казалось, берег для меня. — Из всех сестёр я бы выбрал Лэй. Из всех вариантов я бы выбрал месть.

Он сделал паузу, и его взгляд стал глубже, серьёзнее.

— Из всех женщин я бы выбрал... тебя.

В этой фразе не было утешения. Она была страшной. Он ставил меня в один ряд с самой тёмной одержимостью своей жизни. Я была не вместо, а наряду с. Его любовь ко мне не отменяла его мести, а существовала параллельно, в отдельной, изолированной камере его сердца.

Быть избранной из «всех женщин» звучало как триумф, но на фоне двух других, безоговорочных выборов, это ощущалось как поражение. Он бы выбрал меня... если бы не призрак девочки, которую он похоронил, и не всепоглощающий огонь возмездия, который он разжёг на её могиле.

— Похоже, ты перестаёшь мне доверять. — Его голос прозвучал приглушённо, с лёгкой хрипотцой. — Поэтому я скажу то, что вынашивал всю последнюю неделю.

Его рука, тёплая и уверенная, накрыла мою, сжимая пальцы с такой силой, будто пытаясь передать что-то, что невозможно выразить словами.

— Я влюбляюсь в тебя, Селеста.

Он как-то отчаянно, почти болезненно усмехнулся, и в его глазах вспыхнула смесь страха и изумления перед самим собой.

— Знала, что любить мне вообще не свойственно? — его шёпот был грубым, обнажённым. — Это как... жара в Антарктиде.

Воздух застыл в лёгких. Его слова повисли между нами не как признание, а как приговор. Влюбляюсь. Это слово, сказанное им, звучало противоестественно, будто хищник, научившийся говорить на языке жертв.

Его пальцы сжимали мою руку с почти болезненной интенсивностью. В этом прикосновении была не нежность, а отчаянная попытка ухватиться за что-то реальное в мире, где он сам для себя стал загадкой.

Эта метафора пронзила меня до глубины души. Он описывал своё чувство как нечто невозможное, противоестественное, нарушающее все законы его внутренней вселенной. В его усмешке сквозила растерянность человека, столкнувшегося с чудом, которое он не мог ни принять, ни объяснить.

И в этот момент я поняла страшную правду: его любовь ко мне была для него таким же проклятием, как и спасением. Она угрожала разрушить всё, что он считал своей сущностью — ледяную крепость мести, возведённую вокруг сердца.

— Поверь мне, милая. — Он притянул меня к себе, и его объятие было не просто жестом, а целым признанием. В нём была и сила, и какая-то почти отчаянная нежность. — Ты — отдельный вид искусства. Ты всё живое, что действительно я хочу.

Слова «отдельный вид искусства» отозвались в душе странным эхом. Это была не просто красивая фраза. В его устах это звучало как высшая форма признания. Он, видевший мир в категориях силы, мести и выживания, нашёл для меня место вне этих категорий — в сфере чего-то прекрасного, хрупкого и безусловно ценного.

А фраза «всё живое, что действительно я хочу»... Она обожгла. Потому что я знала другую правду — правду о слабости моего сердца, о тикающих внутри меня часах. Живое. Насколько ещё?

В его объятиях я чувствовала одновременно и абсолютную безопасность, и леденящий ужас. Он держал в руках то, что, сама того не зная, уже давно считал самым ценным в своей жизни. И эта ценность была обречена.

Он нежно заправил за мое ухо выбившуюся прядь волос, его пальцы ненадолго задержались на щеке.

— Милая, прогуляемся? Тебе нужно подышать воздухом, — предложил он, и в его голосе слышалась забота.

Я кивнула, с удивлением осознавая, что прежний ужас, сковавший меня вчера, отступил, уступив место странному, хрупкому спокойствию.

Он одобрительно кивнул и поднялся с кровати.

— Собирайся, едем на пляж.

Спустя время машина остановилась на безлюдном участке трассы. Я вышла, поправив широкий спортивный костюм. В кармане беззвучно покачивался пистолет — тяжёлый, заряженный, чужеродный комок металла, напоминающий об опасности, которая теперь витала вокруг меня незримой тенью.

Киллиан взял меня за руку и повёл через густые заросли, напоминающие заброшенный палисадник. Ветви цеплялись за ткань, словно пытаясь удержать. И вот мы вышли к дикому, нетронутому пляжу.

Передо мной расстилалось море. Оно было... до боли знакомым. Я узнавала этот особый оттенок бирюзы на мелководье, переходящий в глубокий синий цвет у горизонта. Узнавала запах — солёный, свежий, с примесью влажного песка и водорослей. Это знание жило где-то глубоко внутри, на уровне инстинктов, вызывая щемящее чувство ностальгии по чему-то, о чём мой разум не мог вспомнить. Откуда?

— Вау... здесь так красиво... — прошептала я, не в силах оторвать взгляд от бескрайней морской глади.

— Это море — цвета твоих глаз, — тихо сказал Киллиан, стоя рядом. — Вообще... я редко здесь бываю. Мне здесь плохо.

Он сделал паузу, и его взгляд на мгновение стал отстранённым, будто в памяти всплыли какие-то тяжёлые воспоминания.

— Но с тобой... намного спокойнее, — добавил он, и в его голосе послышались нотки облегчения.

Его слова отозвались во мне двойным эхом. Сравнение моих глаз с морем вызвало прилив тёплой нежности — он видел в них что-то прекрасное, достойное восхищения. Но следом пришла острая боль за него. «Мне здесь плохо». Эта простая фраза говорила о многом. Этот пляж, это море были для него не местом покоя, а местом, связанным с какой-то глубокой, личной болью. С тем самым прошлым, о котором я почти ничего не знала, но которое не отпускало его.

И в этом осознании было что-то щемящее. Он привёл меня сюда, в место своих терзаний, потому что рядом со мной ему становилось легче. Моё присутствие смягчало его демонов. Это доверие было одновременно пугающим и бесконечно ценным.

А в кармане моём лежал холодный металл — грубый и бездушный символ той реальности, в которой мы теперь существовали. Я стояла между его прошлой болью и настоящей опасностью, не в силах исцелить ни то, ни другое, и лишь ощущая, как моё собственное сердце сжимается от этой двойной тяжести.

Мы устроились на песке, и разговор наш тек легко и непринуждённо. Он рассказал, что любит «Марвел», а я поделилась, что недавно досмотрела «Эйфорию» и «В метре друг от друга». Мы говорили о пустяках, о простых вещах, и в этой простоте была невероятная лёгкость.

Постепенно и во мне самой что-то отпускало. Тяжёлый камень страха и недоверия, давивший на грудь, становился меньше. Он влюблялся в меня. В этом больше не было сомнений — его собственные слова и подтверждение Альфреда складывались в ясную картину.

Самое поразительное было в том, что он, сам того не ведая, любил обеих — и ту, прежнюю меня, чью потерю так и не пережил, и ту, что была сейчас, с ним на этом пляже. В его сердце для нас обеих находилось место.

Я вскочила на ноги и побежала к самой кромке прибоя, чувствуя, как песок просачивается между пальцами ног. Вода оказалась прохладной, но не ледяной — освежающие волны омывали ступни, смывая остатки напряжения.

Присев на корточки, я пальцем вывела на влажном песке «С + К» и обвела буквы неровным сердечком. Простая, почти детская шалость вызвала прилив беззаботной радости. Я встала и побежала обратно к Киллиану, и на моём лице сияла улыбка — широкая, искренняя, рождённая лёгкостью момента и тёплым чувством, которое наконец перевесило груз страхов и сомнений.

Он нежно улыбнулся, встал и обнял меня. Его объятие было крепким, но в нём не было привычной властности — лишь глубокая, почти благоговейная нежность. Затем он поцеловал меня в губы, и этот поцелуй был не страстным, а каким-то... благодарным.

— Спасибо, — прошептал он, прикасаясь лбом к моему.

— За что? — тихо спросила я, ещё не понимая.

— Спустя двенадцать лет это место наконец-то ассоциируется не с плохим.

Его слова пронзили меня. Двенадцать лет. Все эти годы этот прекрасный пляж был для него источником боли. А теперь... теперь он был здесь со мной. И боль отступила.

В этот момент я с невероятной ясностью осознала свою силу — силу исцелять его раны просто своим присутствием. И одновременно с этим — страшную ответственность. Я стала тем, кто смог затмить собой двенадцатилетнюю боль. Но что, если я не оправдаю этого доверия? Что, если моё собственное бремя окажется слишком тяжёлым?

Но пока его губы касались моего лба, а руки держали так, будто боялись отпустить, все страхи отступали. Впервые за долгое время я почувствовала себя не жертвой обстоятельств, а тем, кто может дарить покой. И в этом чувстве была горькая, но прекрасная правда.

Ночь.

Ночью, пока Киллиан был в душе, я уткнулась в телефон на кровати. Целый день мне названивали и писали с незнакомых номеров, но почему-то мне было абсолютно всё равно. Даже на сообщения от знакомых я смотрела с безразличием.

Руки сами потянулись к Instagram. Я зашла на аккаунт Киллиана. Он выложил новый пост. Я тыкнула на него... и замерла.

Коллаж из двух фото.

Первое: я, снятая со спины, бегу к нему по пляжу. Вся фигура выражает беззаботную радость, волосы развеваются на ветру. На переднем плане — чётко видимый рисунок на песке: «С + К» в неровном сердечке.

Второе: его лицо, снятое крупным планом. Взгляд, обычно такой жёсткий и насмешливый, теперь был наполнен такой беззащитной нежностью, что по коже побежали мурашки. Он смотрел на меня — на ту, что бежала к нему с улыбкой.

Три миллиона лайков. Цифра плавала перед глазами.

Комментарии. Их были тысячи.

«Наконец-то он встретил её».«Кто эта счастливица? Она прекрасна!»«Никогда не видел, чтобы Лэйм так смотрел на кого-то».«Это та самая? Та, о которой все говорят?»«Она из другого мира... и он это знает».«Боги, он влюблён. По-настоящему».

И самый популярный комментарий, набравший десятки тысяч лайков: «Когда смотришь на неё, как на единственное сокровище в этом жестоком мире».

Всё внутри перевернулось. Все его слова, все взгляды, вся эта непонятная борьба в нём — всё сложилось в единую, ясную картину. Он не просто «влюблялся». Он... любил. И он не скрывал этого. Он показал меня всему своему миру, всем этим миллионам подписчиков, со всей своей нежностью и преданностью.

Я для него... Любовь. Не тайна, не временное увлечение, не тень прошлого. А настоящее, единственное и явленное всем чувство.

Киллиан вышел из душа, и пар клубился за ним в дверном проёме. Капли воды стекали по рельефу его мышц, исчезая в полотенце, небрежно обмотанном вокруг бёдер.

Не говоря ни слова, я широко распахнула объятия, и на моём лице сияла такая безудержная, счастливая улыбка, какой он, возможно, никогда раньше не видел.

— Иди сюда! — позвала я, и в голосе звенело столько любви и принятия, что воздух, казалось, затрепетал.

Он не заставил себя ждать. Словно мощный, послушный зверь, он шагнул вперёд и буквально нырнул в мои объятия, прижимаясь мокрой кожей к моему лицу халату . От неожиданного порыва полотенце соскользнуло и мягко упало на пол, но в этот момент это не имело никакого значения. Было только его крепкое, влажное тело в моих объятиях, его запах — чистый, с оттенком геля для душа — и абсолютное, безоговорочное доверие между нами.

Он поцеловал меня в губы — глубоко, властно, но с той самой нежностью, что видела вся его многомиллионная аудитория. Затем его пальцы нашли шелковый пояс моего халата и развязали его одним точным движением. Ткань бесшумно распахнулась, обнажая кожу.

Не отрывая губ от моих, он позволил халату окончательно соскользнуть с моих плеч на поверхность кровати. Его ладони скользнули по моим бокам, вызывая дрожь. Затем его поцелуи проложили путь вниз — с губ на шею, с ключицы на грудь, оставляя за собой след жара.

Он приподнялся, его взгляд, пылающий тёмным огнем обожания и желания, был прикован к моему лицу. Его пальцы зацепились за тонкую ткань моих трусиков. Медленно, не отрывая от меня глаз, он стал стягивать их, будто впитывая каждую мою реакцию, каждое прерывистое дыхание.

Как только последняя преграда между нами исчезла, я почувствовала знакомое, но от этого не менее волнующее давление его возбуждения у самого входа. Но вместо привычного резкого, властного вторжения, он позволил себе медлительность.

Он вошел в меня с почти болезненной нежностью, растягивая этот миг до бесконечности. Каждый сантиметр его продвижения был осознанным, полным невысказанного трепета. Его толчки, обычно яростные и требовательные, в эту ночь были глубокими, размеренными, будто он боялся причинить малейшую боль или спешкой разрушить хрупкость момента.

Он не закрывал глаз, его взгляд был прикован к моему лицу, читая каждую эмоцию, каждое изменение в моём дыхании. В этой новой, непривычной нежности была такая глубокая, почти пугающая уязвимость, что сердце сжалось от переполнявших его чувств.

Я не смогла сдержать громкий, срывающийся стон, когда он вошел особенно глубоко, заполнив меня до самого предела. Вместо привычного низкого рыка торжества он лишь тихо, сдавленно выдохнул мне в губы, и этот выдох был полон чего-то большего, чем просто наслаждение, — в нём слышалось облегчение, благоговение и полная самоотдача.

Его губы мягко прикоснулись к моим в медленном, почти ленивом поцелуе, пока его бёдра продолжали свои неспешные, размеренные движения.

Инстинктивно я раздвинула ноги шире, приглашая его глубже, ожидая, что это спровоцирует привычный взрыв страсти. Но его ритм не изменился. Он оставался таким же намеренно медленным, выдерживая каждое движение, словно растягивая время и стремясь прочувствовать каждое мгновение этого единения.

Он мягко перевернул нас, садясь и прижимая меня к себе. Я оказалась у него на коленях, и, чувствуя его направляющие руки на моих бёдрах, медленно опустилась на него, снова принимая его в себя.

На этот раз он взял контроль, его сильные руки на моих бёдрах задавали неторопливый, но уверенный ритм. Мне оставалось лишь откинуть голову назад и стонать, полностью отдавшись ощущениям. Я обвила его шею руками, прижимаясь к его груди, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с моим в этом медленном, сладостном танце.

Его ладони сомкнулись на моих ягодицах — не грубо, не причиняя боли, но с такой уверенной силой, что волны удовольствия усилились, достигнув критической точки. Я кончила с почти криком, тело вздрагивая в судорожных спазмах, но он не остановился.

Его движения стали чуть быстрее, всего на одно мгновение, ровно настолько, чтобы продлить мои судорги, но он тут же вернулся к своему прежнему, медленному и трепетному ритму. Он не искал собственной разрядки — он растягивал моё наслаждение, погружаясь в каждое его эхо.

Обессиленная, я полностью обмякла в его объятиях, откинув голову на его мокрое от пота плечо. Ни единой мысли не осталось в голове, только тягучее, сладкое блаженство, разливающееся по каждому нерву. Он продолжал двигаться внутри меня, и эти медленные, глубокие толчки в переполненной чувствительности были почти невыносимы и прекрасны одновременно.

Он медленно, до самого предела, опустил меня на себя, и в тот же миг я почувствовала, как его член пульсирует глубоко внутри, выливая в меня поток горячей жидкости. Её было много, и это ощущение наполнения, смешанное с уже затихающими спазмами моего собственного оргазма, заставило меня снова содрогнуться.

— Ну да... где-то два дня не было секса, — он прошептал это с лёгкой, сиплой усмешкой, и в его голосе слышалась и усталость, и глубочайшее удовлетворение.

Затем он откинулся на спину, но его бёдра, всё ещё напряжённые, продолжали удерживать меня на себе, не давая нашей связи прерваться. Его руки мягко скользнули по моей спине, прижимая меня к его потной груди. В этой позе полного расслабления и одновременного нежелания отпускать была вся суть этой ночи — неутолимая жажда близости, даже когда страсть уже нашла своё завершение.

Мы плавно опустились на матрас, и он, не выпуская меня из объятий, снова вошел в меня. Его движение было не порывистым, а скорее инстинктивным — естественным продолжением близости, поиском ещё большей глубины связи теперь, когда первая, бурная волна страсти схлынула.

— Киллиан... я думала... — начала я, но слова застряли в горле, потерявшись в гуще переполнявших меня чувств.

Он лишь сильнее прижал меня к своей груди, как бы поглощая моё невысказанное предложение, и закрыл глаза.

— Спи, — прошептал он, и это было не приказанием, а мягким, почти отеческим наставлением. Его дыхание уже выравнивалось, тело постепенно расслаблялось, но даже погружаясь в сон, он продолжал нежно и ритмично двигаться внутри меня, будто и во сне его тело отказывалось отпускать моё.

(У меня есть телеграмм канал, где выходят спойлеры : «LILI_sayz»)