Глава 1. Лимонные капли и девятый хвост

Утро вторника началость херово.

Во-первых, сдох будильник. Во-вторых, Хёнджин проспал. В-третьих, когда он, на ходу застегивая рюкзак, влетел в школьные ворота, его чуть не сбил с ног Чонин на скейте, который с диким ржачем пронесся в сантиметре от локтя.

— Глаза разуй, соня! — крикнул Пак, даже не обернувшись, и врезался в урну.

Хёнджин только выдохнул и прижал сумку к груди. Сердце колотилось где-то в горле. Он ненавидел опоздания. Не потому что боялся учителей, а потому что в этой беготне он всегда чувствовал себя жалким и нелепым. Растрепанные светлые волосы лезли в глаза, рубашка выбилась из-за пояса школьных брюк, и, кажется, он забыл переодеть носки.

В класс он влетел на пятой минуте урока.

— Ли Хёнджин, — учитель математики, старый хрыч с вечно недовольной мордой, даже не повернулся к нему, продолжая чертить графики на доске. — Извольте объяснить.

— Проспал, — выпалил Хёнджин, чувствуя, как уши начинают гореть огнем.

Сзади кто-то хихикнул. Кажется, Джисон.

— Садись, гений. И больше не выёживайся.

Хёнджин прошмыгнул на свое место у окна. Пока он доставал учебник, тетрадь и вечно ломающийся карандаш, он боковым зрением поймал движение. Минхо, сидящий через ряд, обернулся и подмигнул ему. Быстро, одними глазами. Типа: «бывает, расслабься».

Хёнджин кивнул и уткнулся в парту. От этого подмигивания внутри всегда разливалось что-то теплое и одновременно тревожное. Как лимонад с шипучкой, который пьешь слишком быстро, и пузырьки щиплют горло.

Минхо Ким был той самой причиной, по которой Хёнджин ненавидел утро и ждал его одновременно. Видеть его дурацкую улыбку, слышать его громкий смех на переменах, чувствовать запах его парфюма (что-то свежее, с нотками цитруса), когда они стояли рядом в раздевалке на физре. Это был кайф. Но каждый вечер, лёжа в кровати и уставившись в потолок, Хёнджин ненавидел себя за то, что не может просто подойти и сказать. Что именно сказать — он и сам толком не знал. «Слушай, я тащусь от тебя уже пять лет»? Бред.

На большой перемене, когда все ломанулись в столовую, Хёнджин остался в классе. Достал из рюкзака потрепанный блокнот, раскрыл на чистой странице и замер. Рисовать не хотелось. Мысли путались. Он просто водил грифелем по бумаге, выводя какие-то каракули, пока не услышал шаги.

— Че, опять страдаешь?

Феликс. Подкрался незаметно, как всегда. Плюхнулся на соседний стул, закинул ноги на парту и уставился в потолок.

— Не страдаю, — буркнул Хёнджин, захлопывая блокнот. — Думаю.

— О чём? О том, что Минхо сегодня опять подкатывал к той мелкой из параллельного? Видел я, видел. Она смотрела на него, как кошка на сметану.

— Иди ты, — Хёнджин поморщился. — Ничего он не подкатывал. Он со всеми такой.

— Ага, — Феликс зевнул, не стесняясь, во весь рот. — Со всеми такой, но ночует у тебя чаще, чем у себя.

— Мы с детства дружим, — это была мантра. Хёнджин повторял её так часто, что она уже стерлась до дыр.

— Ладно, — Лим спрыгнул со стула. — Пошли жрать. А то Джисон всё сожрет. Он сегодня с утра как саранча.

В столовой было шумно, как в улье. Пахло пригоревшей гречкой и дешевым чаем. Их компания оккупировала длинный стол у окна. Чанбин, как обычно, сидел с каменным лицом и читал какую-то книгу, делая пометки прямо на полях. Банчан разливал по стаканам компот, исполняя роль главного по справедливости. Джисон уже вовсю уплетал вторую порцию, что-то втирая Сынмину про новый стрим.

Сынмин сидел молча. Он вообще всегда молчал. Глаза у него были странные — светлые, почти прозрачные, и смотрели они как-то сквозь человека, будто видели что-то за его спиной. Хёнджин поймал себя на мысли, что старается не встречаться с ним взглядом. Было в этом парне что-то неуловимо чужое. Как будто он не до конца вписывался в реальность. Может, из-за того, как он реагировал на шум, или из-за привычки сидеть в тени, но от него веяло легким холодком.

— Хёнджин, подвинься.

Минхо приземлился рядом, толкнув его плечом. Толкнул сильно, по-свойски, и Хёнджин качнулся, чувствуя, как горячая волна прокатывается по телу.

— Ты где шлялся? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Тренер задержал, — Минхо навалился на него, заглядывая в тарелку. — Фу, опять эта бурда. Будешь?

Он ткнул вилкой в котлету Хёнджина.

— На, жри, — Хёнджин пододвинул тарелку, пряча улыбку.

— Добряк, — Минхо с довольным видом откусил полкотлеты. — Ты сегодня проспал, да? Видел, как ты влетел. У тебя рожа была красная, как помидор.

— Заткнись.

— А волосы торчали во все стороны. Прямо ёжик-мутант.

— Ким Минхо, блядь, заткнись, — Хёнджин ткнул его локтем в бок, но без злости. Минхо заржал, откидываясь на спинку стула.

Джисон поднял голову от тарелки:

— О, Минхо опять издевается над своей женой?

— Иди в жопу, Джисон, — синхронно рявкнули они оба.

Чанбин хмыкнул, не отрываясь от книги. Феликс закатил глаза. Банчан только покачал головой, но в уголках его губ дергалась усмешка.

И в этот момент случилось то, что должно было случиться.

К столу подвалили трое. Те самые, из неформалов. Чонин был с ними, но держался чуть поодаль, делая вид, что просто проходил мимо. Главный, здоровый лоб по кличке Таракан (кажется, его реальное имя знала только завуч), уперся грязными кроссовками в край стола.

— Слышь, мелюзга, — начал он, скалясь щербатым ртом. — Освободите место. Нам тут сесть негде.

В столовой было полно мест.

Банчан медленно отложил ложку и поднял глаза. В воздухе запахло порохом.

— Ты, кажется, попутал, — голос у Чо был низкий, спокойный, но от него веяло угрозой. — Вали отсюда, пока вежливо просят.

— Ой-ой-ой, президент школы грозит пальчиком, — Таракан обернулся к своим, ища поддержки. Те заржали, как кони. — А мы не пальчик хотим.

Он перевел взгляд на Минхо, который сидел ближе всех.

— Ты, футболист, вали-ка отсюда. Я с твоей телкой посидеть хочу.

Он ткнул пальцем в сторону Хёнджина.

Минхо даже не шелохнулся. Он медленно, очень медленно, повернул голову и посмотрел на Таракана. Улыбка исчезла с его лица. Глаза стали узкими, холодными.

— Ты, — сказал он тихо, но так, что даже Джисон перестал жевать. — Ещё раз на него так посмотришь, и я тебе эту руку в жопу засуну.

У Хёнджина внутри всё оборвалось. Страх? Нет. Что-то другое. Дикий, сладкий ужас от того, что Минхо заступается за него. Что он готов лезть в драку. Из-за него.

Таракан опешил. Он явно не ожидал такой реакции от обычно улыбчивого парня.

— Ты че, петушара? — оскалился он, но голос его предательски дрогнул. — За своего педика трясешься? Вы там, говорят, с ним того... спите?

Хёнджин побелел. Слова ударили под дых. Не потому что они были правдой (никто не знал, что они были почти правдой с его стороны), а потому что их произнесли вслух. Грязно, мерзко, при всех.

Минхо резко встал. Стул с грохотом упал назад.

— Ты, сука, — выдохнул он, сжимая кулаки.

— Минхо, не надо, — Хёнджин дернул его за руку, но тот вырвался.

В следующую секунду всё смешалось. Минхо прыгнул на Таракана, но их перехватили. Банчан и Чанбин вскочили, оттаскивая друзей. Таракана держали свои. Поднялся галдеж, визг, крики.

В этом хаосе Хёнджин сидел, вжавшись в стул, и смотрел на Минхо. На то, как тяжело вздымается его грудь, как побелели костяшки на сжатых кулаках, как горят его глаза. Он был готов драться. За него.

А потом Хёнджин перевел взгляд на Сынмина.

Тот не встал. Он даже не пошевелился. Он просто сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на всю эту сцену. Его лицо было спокойным, даже скучающим. Но глаза... Хёнджин готов был поклясться, что в какой-то момент зрачки Сынмина вытянулись в вертикальные щелки. Всего на секунду. А может, просто показалось из-за бликов света.

Но в следующее мгновение Сынмин повернул голову и посмотрел прямо на Хёнджина. Взгляд был тяжелым, немигающим. И в уголках его губ застыла едва заметная, ледяная усмешка.

Хёнджина пробрал озноб.

— Расходитесь, бля! — рявкнул подоспевший дежурный учитель, расталкивая толпу. — Кто начал? Быстро к завучу!

Таракана и его свиту погнали прочь, но они оглядывались и плевались проклятьями. Минхо наконец отпустили. Он поправил рубашку, поднял стул и сел обратно за стол, тяжело дыша.

— Успокойся, — Чанбин положил ему руку на плечо. — Не рыпайся. Они этого и добивались.

— Знаю, — буркнул Минхо. Он повернулся к Хёнджину. — Ты как? Не ссы, они просто шавки. Слов не стоят.

— Я в порядке, — выдавил Хёнджин, но голос дрогнул. Его трясло не от страха перед хулиганами. Его трясло от всего сразу.

Минхо, видимо, понял это по-своему. Он полез в рюкзак и достал помятый леденец — лимонный, круглый, который они в детстве обожали.

— На, сожри. Сладкое успокаивает.

Хёнджин взял леденец, чувствуя тепло его пальцев на шершавой обертке. В груди снова заплескалась липкая, теплая волна.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не за что, — Минхо легонько стукнул его кулаком в плечо. — Мы ж свои.

Свои. Хёнджин развернул леденец и сунул в рот. Лимонная кислинка обожгла язык, но во рту почему-то стало горько.

Он снова украдкой взглянул на Сынмина. Тот уже смотрел в окно, на серое, затянутое облаками небо. Солнца не было, но на его лицо, казалось, падал какой-то призрачный, холодный свет.

«Мне показалось», — подумал Хёнджин. — «Точно показалось».

Звонок прозвенел резко, обрывая тишину. Все зашевелились, засобирались.

Хёнджин встал, закинул рюкзак на плечо, чувствуя во рту тающий леденец. Лимонная горечь смешивалась с привкусом страха и странного, сладкого предчувствия. Этот день, начавшийся так херово, обещал стать еще более странным.

---

Лимонная кислинка обожгла язык, но во рту почему-то стало горько. Сладкое успокаивает, сказал он. Вот только от этого «сладкого» внутри всё почему-то болело сильнее.