Кто он

«Иногда самые тёплые дни становятся началом самой холодной правды.»

Элария сидела рядом с Эймоном — они с удовольствием трапезничали и весело болтали, полностью погружённые в разговор. В этот особенный день Элария взяла выходной: они решили провести время вместе, ведь такие моменты случались редко.

Перед зеркалом она стояла, глядя на свой гардероб, заваленный множеством нарядов.— Что мне надеть? — спросила Элария, не отрывая взгляда от одежды.

За её спиной появился Эймон.— Мы ведь посетим сегодня множество мест, так что... — он задумался, внимательно рассматривая наряды, — считаю, что...Он чуть прищурился, изучая каждую деталь, а Элария наблюдала за его лицом, ловя малейшие движения мускулов, каждый взгляд его глаз.

— Надень вот то белое платье. К нему я подберу украшения, — сказал он наконец, направляясь к туалетному столику.

Пока Эймон выбирал украшения из шкатулки, Элария уже держала в руках платье. Она скрылась за дверцей гардероба и вскоре вернулась — когда Эймон ждал её, сидя на мягком пуфике посреди комнаты. На туалетном столике уже лежали подобранные им украшения.

Когда она подошла, Эймон поднял глаза и улыбнулся.— Ты, как всегда, выглядишь прекрасно... но в этот раз — ещё лучше.

Он взял её за руку, поцеловал тыльную сторону ладони и мягко провёл большим пальцем по тонкому шраму. Его взгляд на миг задержался, но вскоре он резко поднялся, улыбаясь:— Что ж, пора тебя наряжать?

Элария села перед зеркалом, а Эймон принялся за дело — аккуратно подбирая украшения и приводя в порядок каждую прядь волос. Через полчаса он закончил, отступил на шаг и посмотрел на созданную им красоту.

Элария стояла с лёгкой улыбкой. Украшения — рубиновые, в цвет её глаз — подчёркивали естественную нежность. Особенно выделялось ожерелье, тонко очерчивавшее её изящную шею. Макияж делал губы чуть пухлее, а глаза — глубокими и выразительными. Белое платье мягко сливалось с оттенком её кожи; туфли на шпильках были удобными, не слишком высокими. На правой руке — короткие белые перчатки до кистей, а на них — единственное украшение в форме красной бабочки, такое же, как на серёжках.

Платье было чуть выше колена: облегало талию и свободно ниспадало вниз. Волосы собраны в изящный пучок, украшенный теми же алыми бабочками. Открытая спина подчёркивала плавные изгибы её фигуры.

Эймон тихо улыбнулся.— Всё же ты писанная красавица.

Элария слегка покраснела и ответила:— Ну что, пошли?

Он утвердительно кивнул.

Первым делом они посетили мечту всех детей — огромный развлекательный центр. Катались на всех безумных аттракционах, и, несмотря на вихрь скорости, платье Эларии не подвело — ведь Эймон применил одну хитрость. Когда они вышли наружу, вокруг стояли дети, бледные после каруселей, а они лишь улыбались друг другу.

— Пошли поедим чего-нибудь сладкого, — предложила Элария, наклоняясь к нему с лёгкой улыбкой.Эймон тихо рассмеялся:— Не смею отказывать такой красивой девушке.

Они шли по улице, собирая на себе взгляды прохожих. Люди не могли отвести глаз — Элария, словно луч света, а рядом с ней — высокий мужчина с широкими плечами, чья аура будто притягивала внимание. Почти два метра ростом, идеально одетый: выглаженная рубашка, жилетка, тёмные брюки. От его фигуры исходила сила и спокойствие. Пиджак он держал в руке — на случай, если Эларии станет холодно.

Среди толпы они выглядели так, будто сошли со страниц журналов.Но было нечто странное: никто не мог потом вспомнить его лицо.Да, люди видели Эймона, разговаривали с ним, но стоило ему исчезнуть из поля зрения — воспоминания о нём растворялись, как дым. Оставался лишь лёгкий осадок, чувство утраты — словно кто-то вырвал кусочек памяти.

Никто не помнил его голоса, цвета глаз, даже оттенка волос.Только Элария — единственная, кто всегда помнила.

Почему?Кто он такой?И действительно ли его зовут Эймон?..

Когда солнце стало клониться к закату, небо окрасилось в мягкие оттенки золота и розы.Элария и Эймон сидели за столиком у окна небольшого кафе. Вокруг звенели чашки, пахло ванилью и жареными орешками, но они словно были в отдельном мире — их взгляды говорили громче слов.

Элария играла ложечкой в кружке, наблюдая, как сахар медленно растворяется в чае.— Знаешь, — произнесла она, не поднимая взгляда, — с тобой всё кажется... нереальным. Как будто я во сне.Эймон слегка улыбнулся, но в его глазах на миг мелькнула тень.— Возможно, так и есть, — ответил он тихо.

Элария подняла глаза — в его голосе было что-то другое, не шутка, не легкомыслие.Она хотела спросить, но промолчала. Интуиция шептала: некоторые ответы нельзя услышать слишком рано.

Через некоторое время они вышли на улицу. Город сиял огнями, но ветер стал прохладным. Эймон, не говоря ни слова, набросил свой пиджак ей на плечи.Её сердце дрогнуло. Он был рядом — и в то же время где-то далеко, словно за прозрачной стеной, которую она не могла пробить.

Они шли вдоль тихих улиц. Мимо проходили люди, смеясь, разговаривая, но стоило им приблизиться к Эймону — и на их лицах возникала странная пустота. Взгляд становился рассеянным, как будто что-то внутри на мгновение выключалось.А потом — ничего.Они проходили мимо, не замечая ни его, ни Эларию.

Элария остановилась.— Эймон... — её голос стал тихим, почти шёпотом. — Почему они... будто не видят тебя?

Он тоже остановился, не сразу обернувшись. Ветер коснулся его волос, и в свете фонаря они показались чуть светлее, почти серебристыми.— Потому что я не должен быть здесь, — произнёс он наконец.— Что ты имеешь в виду?.. — она сделала шаг к нему, но он не ответил.

Его взгляд задержался на ней — тёплый, но наполненный какой-то глубокой, древней печалью.— Не сегодня, Лари. Просто запомни: если однажды я исчезну... не ищи меня.

Она стояла, будто околдованная, не в силах произнести ни слова.А он лишь улыбнулся — так, как улыбаются те, кто прощается, но не может сказать это вслух.

И когда она моргнула, он уже стоял чуть дальше, в лучах фонаря. Свет дрогнул, будто отражаясь в воде, и фигура Эймона на миг расплылась, растворяясь в воздухе.

Элария зажмурилась — а когда открыла глаза, он снова был рядом, как ни в чём не бывало.Он спокойно взял её за руку и сказал:— Пошли. У нас ещё есть немного времени.

Но в тот момент она впервые почувствовала — его рука была холодной. Неестественно холодной.

«Некоторые прикосновения оставляют след не на коже, а в душе. Особенно те, что становятся последними.»