Глава 4

    Воздух в комнате Милины был густым и прогретым, словно бульон. Пылинки, подхваченные косым лучом вечернего солнца, что пробивался сквозь щель между шторами, плясали медленный, ленивый балет. Окно было распахнуто настежь, но с улицы не неслось ни малейшего дуновения - только та самая, знакомая уже, тёплая, тяжёлая тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом машин и редкими криками детей. На календаре висело 28 апреля. Весна.  Слишком тёплая. Слишком яркая.  Слишком пахнущая — смесью цветущей акации, нагретого асфальта и всё того же, неуловимого, но постоянного фона, сладковато-гнилого шлейфа с реки.    Комната Милины была её зеркалом: функциональный хаос, где эстетика безжалостно приносилась в жертву эффективности. Стол, заваленный микросхемами, паяльником и разобранным дроном.  Книжная полка, где тома по квантовой физике соседствовали с комиксами "Хеллбой". На стене - подробная схема кишинёвской шахты и плакат с Че Геварой, на котором она сама дорисовал ему в руку паяльник. Запах — кофе, припой и яблочный освежитель воздуха, безуспешно боровшийся с двумя первыми.    Дана сидела на краю кровати, зажав между коленей подушку, и смотрела в окно, не видя ничего. Её пальцы нервно перебирали бахрому на наволочке.    — ...и вот я ей говорю: "Драга меа, дифференциальное уравнение — это, конечно, сильно, но у меня вчера кот на клавиатуру лёг, это вам не сигмоидальная функция". А она мне, с таким лицом, будто я ей лично в тапки насрала...    Кайла, развалившись в единственном кресле-мешке, с видом полководца, докладывающего о выигранной битве, заканчивала одну из своих бесконечных историй про схватки с учителями.    Сложно было бы вспомнить день, когда Кайла не улыбалась. Её улыбка была не просто гримасой, а её естественным состоянием, реакцией на всю вселенную — от первой утренней чашки кофе до вечерней падающей звезды. Она улыбалась дождю, застигшему без зонта, и чиновнице в муниципалитете, чьё лицо напоминало засохший лимон.   Улыбалась, когда получала пятёрку, и когда её джинсы рвались в самый неподходящий момент. Улыбка Кайлы была её щитом, её языком, её философией.     Хотя нет. Был один день в году, когда щит давал трещину. Всего один.  Семнадцатое июля.    Семнадцатого июля 2013 года сердце её отца, Николая Дамиана, остановилось навсегда. Инсульт. Молниеносный, безжалостный, как удар топора.    Про тот день и последующие недели у Кайлы в памяти остались не воспоминания, а сенсорные ошмётки, вырванные из контекста и окрашенные в один цвет — цвет больничной тоски.    Бесконечный, навязчивый звук кардиомонитора, который потом сменился на ровную, леденящую душу сирену одной прямой линии.  Приглушённые рыдания матери, переходящие в истеричные всхлипы.  Шуршание белых халатов. Тихое бормотание священника где-то на заднем плане. Сырая, холодная земля у свежей могилы.    Кайле было четыре. В четыре года  мир делится на "до" и "после" с пугающей чёткостью, но осмыслить эту катастрофу полностью не получается. Она понимала одно: большое, надёжное, смеющееся солнце её мира погасло. Осталась мама — хрупкая, красивая, с глазами, в которых поселилась постоянная влажная печаль.    Года после этого тянулись медленно, приглушённо, как жизнь в соседней комнате. Мама работала, старалась. Кайла росла, училась, дружила, и её природная жизнестойкость потихоньку затягивала самую страшную рану.  Она научилась жить с этой тихой пустотой внутри, с фотографией на тумбочке, с памятью о запахе стружки в папиной мастерской.    А потом, когда Кайле было девять, в их жизнь, как тяжёлый, чужой танк, въехал дядя Дорел.    Мама вышла замуж. Она сказала: "Нам нужен мужчина в доме. Он сильный. Он нас защитит". В её глазах светилась робкая надежда на спасение от одиночества, на то, что кто-то снова возьмёт на себя тяжесть бытия.    Дорел действительно был сильным. Отставной майор, человек, выточенный из гранита армейских уставов. Его сила была другого рода — не созидательной, как у отца, а подавляющей. Он входил в комнату, и воздух становился гуще, наэлектризованным от его авторитета. У него был "взгляд" — плоский, стальной, лишённый всякой теплоты, взгляд, который не спрашивал, а приказывал. Этим взглядом он мог заставить маму замолчать на полуслове, выпрямить спину Кайлы за столом, выключить "эту дурацкую музыку".     Он потребовал, чтобы Кайла называла его отцом. С самого начала, с первой встречи. "Я теперь глава семьи. И ты будешь звать меня отцом. Поняла?"    Десятилетняя Кайла, сжимая в кармане кулачки, смотрела ему прямо в эти стальные глаза и отвечала твёрдо: "Мой отец умер. Вы — дядя Дорел".     За эту и последующие стычки она платила сполна. Дорел не верил в "психологии" и "разговоры по душам". Он верил в дисциплину, в чёткую иерархию и в "методы воздействия", проверенные годами службы. Пощёчины, подзатыльники, порка ремнём за "неуважение" или "плохие оценки" стали частью её быта. Мать сначала пыталась вступаться, тихо, робко: "Дорел, может, не надо..." Но его взгляд, полный холодного презрения к этой "слабости", обрубал любые попытки.  "Я воспитываю её, как следует. Не мешай". И мать отступала, закусывая губу, её глаза снова наполнялись той самой, знакомой с похорон, беспомощной печалью, смешанной теперь со стыдом.    Но Дорел совершил стратегическую ошибку. Он недооценил материал, с которым имел дело. Кайла не была хрупкой фарфоровой куклой. Она была дикой, упрямой лозой, которую чем сильнее пригибали к земле, тем яростнее она стремилась выпрямиться. Она не плакала при наказаниях. Она стискивала зубы и смотрела в стену, её взгляд становился таким же твёрдым и холодным, как его собственный. Она не мирилась. Она давала отпор.  Молчаливым, упорным неповиновением. Она продолжала называть его дядя Дорел. Прятала дневник. Нарочно громко смеялась с друзьями по телефону, когда он был дома. Её бунт был тихим, но тотальным.    Сейчас, в шестнадцать, открытую войну они не ведут. Дорел, будучи практичным человеком, понял, что физически сломить окрепшую, спортивную, духом не сломленную девушку — задача бесполезная и чреватая ответным ударом, который он уже не сможет легко подавить. Его тактика сменилась. Он перешёл к позиционной, изматывающей осаде.       Теперь он постоянно, каждодневно, точечно придирается ко всему.Не так поставила чашку в раковину "Всю столешницу залила, неряха!".Слишком громко закрыла дверь в свою комнату "Ты что, в казарме? Сломаешь петли!". Слишком тихо ответила на вопрос "Что бормочешь под нос? Выражайся чётко!".    Каждый её шаг, каждое слово, каждая вещь в её комнате были потенциальными мишенями для его холодной, язвительной критики. Его голос, ровный, без повышения тона, звучал как скрежет металла по стеклу, методично подтачивая нервы.    И потому улыбка Кайлы — это не просто черта характера. Это её главное оружие, её доспехи и её самый изощрённый способ мести.   Она отшлифовала его до блеска. Чем язвительнее замечание Дорела, тем шире и беззаботнее может сиять её улыбка. Чем тяжелее атмосфера за семейным столом, тем громче и искреннее она может смеяться над шуткой в телефоне. Она превратила свою жизнерадостность в неприступную крепость.    И каждый раз, выходя из дома, она делала глубокий вдох, будто сбрасывая с плеч невидимый, тяжёлый плащ. Её улыбка на улице становилась ещё ярче, ещё заразнее.  Потому что это была уже не только защита. Это был её триумф. Она выжила. И она продолжала улыбаться миру, этому абсурдному, прекрасному, ужасному миру, который забрал у неё одного отца и подсунул взамен вот такого "защитника". Смех был её свободой. И этой свободы у неё никто не мог отнять.    — И что дальше? — спросила Лада, не отрываясь от телефона. Она сидела на полу, прислонившись к стеллажу, и изучала сканы страниц из той самой тетради с гидрометеостанции. Рядом лежала её тетрадь, испещрённая аккуратными пометками.    — А ничего. Поставила тройку и отстала. Потому что поняла — со мной лучше не связываться. У меня аура несгибаемой правды. Она режет глаза закомплексованным системам,    — с пафосом заключила Кайла, отхлёбывая из банки колы.    — Аура у тебя от лука и чёрного хлеба, который ты на перемене умяла, — не поднимая глаз, парировала Милина. Она возилась с паяльником у стола, её движения были точными и быстрыми. — И перестань дрыгать ногой, весь мешок трясётся. Не достроили тут, понимаешь, сейсмоустойчивость.    — Ой, простите, ваше величество, главный инженер, — Кайла преувеличенно замерла. — Чего это мы такое важное паяем накануне культурного похода в храм кинематографа?    — Антенну усиливаем, — коротко бросила Милина. — Приём тут, в этой бетонной коробке, хуже некуда. А мне завтра стрим прошивки смотреть. Мировая премьера.    — Романтика, — вздохнула Кайла. — А мы пойдём смотреть, как главные герои два часа бегают от маньяков и в итоге всё равно умирают. Классика.    — Ты же сама голосовала за этот фильм, — напомнила Лада.    — Ну да. Потому что альтернатива — дешёвые скримеры и плохо смонтированные взрывы. Лучше уж корейские ужастики. Они хоть интересней.    Дана вслушивалась в этот разговор лишь краем сознания. Её внутренний диалог был куда громче и беспощаднее. "Он сядет рядом? Нет. Зачем ему садиться рядом? Скорее всего, сядет с Дэном. Или с Назаром.  Или... Или Виола как-нибудь подсядет. Она же обещала. Боже, зачем я вообще туда иду? Могла бы заболеть. Внезапно. Температура. Или аппендицит. Нет, аппендицит вырезают, это слишком радикально. Но температура... Сказать, что плохо себя чувствую. Милина не поверит.  Она посмотрит своим рентгеновским взглядом и скажет: "Сердечко пошаливает? Иди умойся холодной водой, пройдёт".    — Дан, ты жива там? — Кайла щёлкнула пальцами перед её лицом.    — Ты на нас уже минут пять смотришь, как будто мы экспонаты в музее твоей печали.    Дана вздрогнула. — Что? Я просто задумалась.    — О чём? О высоком? О вечном? О Марке? — Кайла ухмыльнулась.    — Кайла! — бросила ей предупредительный взгляд Милина, но та только отмахнулась.    — Да ладно, Милин, мы все всё знаем. Это же не государственная тайна, это уже достояние общественности. Дана тут у нас ходит, как лунный прилив, целиком и полностью зависящий от гравитационного поля определённой планеты по фамилии Голбан.    Жарко вспыхнув, Дана уткнулась лицом в подушку. — Харош...    — Не буду, не буду, — Кайла подняла руки в жесте капитуляции, но глаза её весело блестели. — Просто интересно. Ну, и как план? Стратегия? Тактика? Ты ж не просто так сегодня эту юбку новую надела? И, кажется, даже глаза подвела? Очень тонко, кстати, я бы не заметила, если бы не знала, что в обычной жизни ты наносишь только тушь и хайлайтер.    — Я... просто... — Дана беспомощно замолчала. Она и правда надела новую коричневую, под цвет кофты юбку и совсем немного подвела глаза, и теперь чувствовала себя переодетой шпионкой на вражеской территории.    — Оставь её, — спокойно вмешалась Лада, наконец оторвавшись от экрана. — Эмоциональное состояние перед социальным взаимодействием с объектом симпатии — это сложный коктейль из гормонов и социальных страхов. Давление на неё только увеличит выброс кортизола и приведёт к неадекватному поведению.    — Спасибо, доктор, что перевела на человеческий, — сказала Кайла. — То есть, если проще, она сейчас так переживает, что в кино может случайно хрюкнуть от смущения.    — Вполне вероятно, — серьёзно кивнула Лада.    Дана простонала. Милина, закончив пайку, отложила паяльник и повернулась к ним.    — Всё это, конечно, увлекательно, — сказала она своим ровным, техническим голосом, — но есть практический вопрос. Виола. Она придет.    В комнате повисло тягостное молчание. Даже Кайла перестала улыбаться.    — Она просто пиздаболка, — неуверенно произнесла Кайла. — Может, и не придёт.    — Придёт, — твёрдо сказала Милина. — Она сказала, что придёт. Для неё это вопрос принципа. Испортить нам всем настроение — её высшая цель.    — Может, её не пустят? Билетов нет? — предположила Дана слабым голосом.    — В нашем кинотеатре? В воскресенье вечером? — Милина хмыкнула. — Там ползалища будет пустое, нас и её. Нет, она будет. И будет гадить. Вопрос — как именно.    — Я могу нечаянно пролить на неё колу, — предложила Кайла. — Очень нечаянно. И липкую.    — Это только раззадорит, — покачала головой Лада. — Лучшая тактика — полное игнорирование. Лишить её реакции. Без горючего её двигатель внутреннего сгорания заглохнет.    — В теории — да, — согласилась Милина. — Но на практике это как игнорировать неработающую дрель. Возможно, но невыносимо.    Дана слушала, и ком в горле рос. Виола. Её слова вчера. "Я просто сделаю это... А ты будешь наблюдать. Со стороны. Как всегда". И этот взгляд — злой, торжествующий.    — А если она действительно начнёт с ним флиртовать? — тихо спросила она.    Все посмотрели на неё.    — А что, Марк — не ребёнок, — сказала Милина. — Сам разберётся. И, между нами, у него иммунитет к такому... сорту. Помнишь, в девятом, к нему эта Лаура из параллели приставала? Так он за неделю так извел слухами про нее, что она в итоге в другую школу перевелась. Тихий, но эффективный.    — Но Виола настойчивее, — мрачно заметила Кайла.    — И глупее, — добавила Лада. — Что делает её предсказуемой. Её тактика будет примитивной: физический контакт, громкие намёки, попытки унизить других, чтобы возвысить себя. Классика буллинга.    — Блин, Лад, ты как энциклопедия психопатий, — уважительно протянула Кайла.    — Я просто читаю правильные книги, — пожала плечами Лада.    Но слова подруг не помогали. В голове у Даны крутился один и тот же кадр: Виола, томно опершись на подлокотник кресла Марка, что-то шепчущая ему на ухо. А он... а он вдруг улыбнётся. Нет, не улыбнётся. Но и не оттолкнёт. Просто будет слушать с тем своим, немного отстранённым видом. И этого будет достаточно. Достаточно, чтобы у Даны внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.    — Я не могу, — вырвалось у неё вдруг. Её голос дрожал, выдавая всю накопленную тревогу. — Я не могу просто сидеть и смотреть на это. Я... я буду как идиотка. Она будет смотреть на меня, и я буду знать, что она думает. Что я проиграла, даже не начав. Я вообще, может, не пойду.    Она сказала это и тут же испугалась собственных слов. Не пойти — значит признать поражение. Значит оставить поле боя Виоле. Но пойти — это пытка.    Милина пристально посмотрела на неё, отложив в сторону микросхему. Её взгляд был не осуждающим, а аналитическим.    — Слушай, — сказала она без обычной резкости. — Ты сейчас себя накрутила до состояния перегретого процессора. Сбрось напряжение. Забей.    — Легко сказать, — прошептала Дана.    — Я не говорю, что легко. Я говорю — необходимо. Иначе ты сломаешься в самом начале. Виола хочет именно этого — чтобы ты трещала по швам. Не давай ей этого удовольствия. Ты сидишь, думаешь о каждом своём жесте, о каждой возможной фразе. Перестань. Будь как я: смотри на это как на инженерную задачу. Цель — выжить вечер без эмоциональных потерь. Не цель — понравиться Марку. Не цель — унизить Виолу. Просто — выжить. Сможешь?    Дана медленно выдохнула, пытаясь впустить в себя эту холодную, прагматичную логику. "Выжить". Это звучало как план. Не самый радостный, но чёткий.    — А если она полезет к нему? — повторила она свой главный страх.    — Тогда это его проблема, — пожала плечами Кайла. — И, честно, мне его даже жаль станет. Он как тот кот, на которого надели бантик и заставили фоткаться. Будет выглядеть глубоко несчастным.    Неожиданно это вызвало у Даны слабую улыбку. Представить Марка в роли кота в бантике было... освежающе.    — Ладно, — сказала она, наконец отрывая лицо от подушки. — Выжить. Я попробую.    — Вот и умница, — одобрительно кивнула Милина. — А теперь иди умойся холодной водой. Правда, поможет. Физиология.    Дана послушно встала и вышла в коридор. У зеркала в ванной она долго смотрела на своё отражение: раскрасневшееся лицо, слишком широко открытые глаза. "Выжить", — повторила она про себя, как мантру. И добавила, уже шепотом: "Просто пережить этот вечер. А там... там видно будет".    Когда они вышли на улицу, было без пятнадцати четыре. Солнце, всё ещё яркое, уже начало клониться к крышам, отливая всё вокруг густым, медовым светом. Но этот свет, как и тепло, казался обманчивым, натянутым, как дешёвый фон. Воздух по-прежнему не двигался. Запах  цветущих деревьев, пыли и той вездесущей, сладковатой гнили висел не рассеиваясь.    Они шли не спеша. Кайла и Лада спорили о символике в трейлере к фильму. Милина шла впереди, её взгляд скользил по домам, по проводам, будто она подсчитывала потенциальные точки отказа в этой городской системе. Дана молчала, сжимая в кармане телефон. Внутри снова начинала нарастать знакомая дрожь, но теперь она пыталась её подавить, переводя в раздражение.  На саму себя. На ситуацию. На весь этот нелепый, дурацкий день.    У ели уже стояли Руслан и Назар. Руслан, прислонившись к стволу, что-то читал в телефоне, его лицо было сосредоточенным и закрытым.  Назар, напротив, был воплощением энергии: он расхаживал взад-вперёд, что-то оживлённо рассказывая, размахивая руками.    — ...и вот этот кадр, понимаешь, где вода с этой... плёнкой радужной, он идеально передаёт ощущение тотального факапа! Я его даже в инсту выложил, под тегом «экохайп», посмотрим, щас эти экоактивисты набегут...    -- Набегут и закидают тебя гнилыми овощами, — мрачно заметил Руслан, не отрываясь от экрана.    — И пусть! Искусство требует жертв! О, привет, красотки! — Назар заметил девочек и щёлкнул камерой.    — Фиксирую момент перед культурным шоком. Улыбочки!    — Отстань, Назар, — буркнула Лада, но беззлобно. — Ты чего такой воодушевлённый? Кофе перепил?    — У меня естественный уровень эндорфинов зашкаливает, — гордо заявил Назар. — Я человек впечатлений. А вчера — это было впечатление. Сегодня будет ещё одно, но уже искусственное, с попкорном. Жизнь удалась.    Руслан наконец поднял глаза. Его взгляд скользнул по всем, на мгновение задержался на Дане — чуть дольше, чем на других, но без явного выражения, — и снова упал в телефон. Он просто кивнул в знак приветствия.    — А где остальные? — спросила Кайла.    — Марк с Дэном скоро должны подойти, — сказал Руслан коротко. — Эмил с Янушем, наверное, тоже. Ждём.    И снова погрузился в своё. Он был всегда таким — тихим, несколько отстранённым. Но его тишина была не пустой. Она была плотной, наполненной, как тишина перед выстрелом. Он редко проявлял инициативу в разговоре, но когда говорил, его слова всегда были взвешенными, часто язвительными, и попадали точно в цель. Дана всегда чувствовала с ним какую-то странную лёгкость. Он не давил, не требовал быть "весёлой" или "интересной". С ним можно было просто молчать, и это не было неловко. Иногда он мог сказать что-то неожиданно глубинное или показать какую-то свою, скрытую от других, сторону: знал наизусть странные стихи, мог рассуждать о музыке, которую никто не слушал. Но стоило появиться кому-то ещё, особенно Марку, как Руслан словно втягивал голову в плечи, становился тенью, его комментарии становились ещё реже и суше. Это было едва уловимо, но Дана чувствовала эту разницу. Она не анализировала её, просто принимала как факт: Руслан рядом — это спокойно. Руслан рядом с Марком — это невидимка.    Подошли Эмил и Януш. Эмил выглядел уставшим, Януш — настороженным, как всегда.    — Привет, — кивнул Эмил. — Вы тут все в сборе? Отлично, пошли тогда, а то я уже от этой жары плавлюсь.    — Куда торопиться? — сказал Назар. — Сеанс же не сбежит. Главные звёзды ещё не прибыли.    Как по заказу, в конце улицы показались Марк и Дэн. Они шли не спеша, о чём-то разговаривая. Марк слушал, слегка склонив голову, и Дане показалось, что по его лицу скользнула тень улыбки. Тот самый, едва заметный, полунамёк на эмоцию, который сводил её с ума.    Внутри всё сжалось. Командный центр в голове завопил: "Внимание! Объект в зоне видимости! Принять боевую стойку!"    Она непроизвольно выпрямилась, провела рукой по волосам, потом судорожно засунула её в карман, понимая, что это выглядит неестественно. "Выжить, — яростно прошипела она себе. — Просто выжить".    — Опоздали на семь минут, — Констатировала Лада.    — Вину признаю, — парировал Дэн. — Марк здесь не виноват, это я уговорил его зайти в магазин за новой пачкой батареек. Для фонарика. На всякий.    — Какой еще фонарик? Мы в кино идем, а не в экспедицию, — фыркнула Кайла.    — А ты знаешь, что у них в этом кинотеатре с электричеством? В прошлый раз в середине сеанса свет гас на пять минут. Я готов.    — Всем привет, я вас уверяю, вы нам за фонарики еще спасибо скажете, — Сказал Марк ухмыляясь осматривая всех.    Его "привет" было общим, но взгляд, скользнув по группе, на долю секунды встретился с Даной. Она немедленно отвела глаза, уставившись на кору ели, и почувствовала, как щёки начинают гореть. "Идиотка! Надо было кивнуть! Или улыбнуться! Боже..."    — Так, кинокритики, в студию, — скомандовала Милина. — Идём, а то хорошие места разберут.     — Какие хорошие места? — фыркнул Руслан, наконец убрав телефон. — Там, кроме нас и пары пиздюков, никого не будет.    Группа тронулась в сторону кинотеатра. Шли нестройной толпой, разбившись на маленькие группки.  Януш, Назар и Кайла завели спор о режиссёрском замысле. Лада и Дэн шли рядом, что-то тихо обсуждая — вероятно, ту самую тетрадь. Эмил и Милина говорили о чём-то техническом. Марк и Руслан шли чуть в стороне. Марк по видимому что-то объяснял Руслану который увлеченно слушал его изредка кивая.    Дана оказалась в своего рода вакууме. Она шла не с кем-то конкретно, а просто "в толпе", и это было хуже всего. Она чувствовала себя невидимкой, призраком, который боится материализоваться, чтобы не сказать что-то не то. Её взгляд раз за разом тянулся к Марку, к его профилю, к тому, как он смеялся с шутки Руслана. И каждый раз она резко отворачивалась, боясь быть пойманной.    Они уже подходили к площади, где стоял кинотеатр "Октябрь" — унылая бетонная коробка позднесоветской эпохи с потускневшей вывеской, — когда из-за угла кафе "Выпечка" вынырнули две фигуры.    — Ого, какая встреча! — раздался сладкий, фальшивый голос.    Виола. Рядом, как тень, — Камелия. Виола выглядела так, будто готовилась не в кино, а на съемки для "студенток". Камелия, как всегда, была её бледным эхом в простых штанах и футболке.    Вся группа замерла на секунду. Воздух натянулся, как струна.    — О, Виола, — без эмоций произнесла Кайла. — Предсказуемо.     — А я разве обещала что-то другое? — Виола сделала несколько шагов навстречу, её глаза бегали по лицам, выискивая слабые места. Они остановились на Марке. И заискрились. — Марк, привет! Я рада, что ты тоже идёшь. А то думала, будет скучно.    Марк медленно перевёл на неё взгляд. Его лицо не выражало ничего. Ни раздражения, ни интереса. Просто нейтральная маска.    — Привет, — сказал он ровно.    — Мы как раз обсуждали, — Виола, игнорируя остальных, подошла к нему чуть ближе, чем того требовали нормы приличий, — что этот фильм, наверное, жутко занудный. Но с хорошей компанией и самое скучное кино может быть веселым, правда?    Она бросила взгляд на Дану — быстрый, колючий, полный торжества. Смотри, говорил этот взгляд. Смотри, как это делается.    Дана почувствовала, как земля уходит из-под ног. Всё внутри похолодело. Она сжала кулаки в карманах так, что ногти впились в ладони.    — Не знаю, — ответил Марк, его голос был спокоен, как поверхность того самого мертвого озера. — Я ещё не смотрел.    — Ну так сейчас посмотрим вместе! — Виола звонко засмеялась и сделал шаг, намереваясь идти рядом с ним. — Я, кстати, прочла про него рецензию. Говорят, там глубокий подтекст про одиночество люд...    — Виола, — Марк остановился и наконец посмотрел на неё прямо. Взгляд его был не злым, а усталым, словно он смотрел на надоедливого комара. — Ты идёшь в кино. Я иду в кино. Мы идём в одно и то же кино. Это не значит, что мы идём вместе. Поняла?    Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительной. Даже Назар перестал жестикулировать. Виола замерла с полуоткрытым ртом, её разыгранная невинность мгновенно испарилась, сменившись растерянностью и злобой.    — Я просто... — начала она.    — Ты просто идёшь в кино, — закончил за неё Марк. — Иди. Но, пожалуйста, не мешай другим готовиться к "глубокому подтексту".    Он развернулся и пошёл дальше к входу в кинотеатр, не оглядываясь.   Дэн, скрывая ухмылку, последовал за ним. Вся группа, стараясь не смотреть на Виолу, тронулась следом.    Дана прошла мимо, чувствуя, как взгляд Виолы прожигает ей спину.   Это был уже не торжествующий, а яростный, полный ненависти взгляд.    Кайла, проходя, тихо прошипела: — Ну что, рыжая, как успехи в "ведении вместе"?    Виола ничего не ответила. Она стояла, багровея, а Камелия беспомощно теребила край своей футболки.    Это была маленькая, но важная победа. И всё же, внутри у Даны не было радости. Была лишь гложущая тревога. Виола теперь точно будет мстить. И её мишенью станет не Марк, который её отшил, а она, Дана. Потому что это проще. Потому что это больнее.    Фойе кинотеатра пахло старым ковром, попкорном и отчаянием.    Свет был тусклым, на стенах висели потёртые постеры фильмов пятилетней давности. Кассирша, женщина лет пятидесяти с лицом, выражавшим полную капитуляцию перед жизнью, без интереса протянула им билеты.    — Посмотрите-ка, — сказал Януш тихо, указывая на старую, потрескавшуюся фреску на стене. На ней были изображены какие-то аллегорические фигуры, но время и влага сделали свое: одна из женских фигур, державшая что-то вроде свитка, теперь из-за отслоившейся краски казалась, будто плачет черными слезами, а у ее ног проступал темный размытый силуэт, похожий на корни или щупальца.    — Жутковато, — пробормотал Эмил, отводя брата подальше.    — Третий зал, налево, — пробормотала кассирша, уставившись в экран своего телефона.    Зал и правда был почти пуст. Кроме них, в нём сидела только парочка детей в первых рядах и какой-то одинокий мужчина с огромным ведром попкорна посередине. Прохлада кондиционера после уличной духоты была благословением.    — О, свобода выбора! — провозгласил Назар. — Занимаем стратегические позиции!    Началась негласная, но напряжённая игра в рассадку. Дана замерла у прохода, её мозг лихорадочно соображал. Сесть рядом с Марком? Слишком навязчиво. Сесть через одно кресло? Тоже странно. Сесть с подругами? Безопасно, но... трусливо.    Марк, не задумываясь, выбрал место в середине ряда и сел. Дэн плюхнулся рядом с ним. Кайла и Лада заняли места перед ними. Милина села рядом с Кайлой. Эмил и Януш устроились с краю. Назар метался, выбирая лучший ракурс для потенциальных кадров экрана.    Руслан медленно прошёл вглубь ряда и сел на два кресла правее Марка, оставив между ними одно пустое.    И вот этот пустой стул стал для Даны центром вселенной. Сесть на него? Это будет прямо рядом с Марком, но и как бы рядом с  Русланом. Слишком близко. Слишком... очевидно.    Пока она колебалась, позади раздались шаги. Вошли Виола и Камелия. Виола, оправившись от удара, снова пыталась изобразить небрежное состояние. Она посмотрела на ряд, оценила расклад и увидев свободное место рядом с Марком поспешила туда.    "Да щас, конечно! Размечталась!" — пронеслось в мыслях у Даны. Она ни секунды не колеблясь заметив это села на кресло к которому почти успела добежать Виола. Увидев это девушка фыркнула и села прямо сзади Марка. Камелия, поколебавшись, села через кресло.    — Привет, — тихо сказала она, не глядя ни на того, ни на другого.    Марк кивнул, уже погрузившись в экран телефона. Руслан лишь слегка повернул голову в её сторону и тоже кивнул, его лицо в полумраке зала было нечитаемым.    Дана устроилась, положив сумочку на колени, и попыталась смотреть на пустой экран. Она чувствовала тепло от тела Марка слева. Слышала, как Руслан справа тихо вздохнул и откинулся на спинку кресла. А сзади доносился шепот Виолы, преднамеренно громкий. Сердце колотилось так, что, казалось, его видно сквозь кофту. Нужно что-то сказать. Хоть что-то. Сейчас, пока темно и пока не началось. Иначе весь вечер пройдет в мучительном молчании.    Она украдкой посмотрела на Марка. Он медленно листал ленту "тредов" с обсуждением какого-то очередного бытового спора. Его лицо в полумраке было спокойным и отстранённым.    — Э-э... Жарко сегодня, да? — выпалила она, и тут же мысленно себя прибила. "Жарко. Боже, Дана, ну кто так начинает разговор? Ты же не с бабушкой на лавочке".    Марк медленно перевел на неё взгляд, слегка приподняв бровь. — Да. Душно.    — Ага... — прозвучало у неё глухо.   Пауза повисла тяжёлым, неловким одеялом. Она чувствовала, как потеют ладони. Что дальше? Спросить про фильм? Все и так про него знают. Про погоду уже спросила. Про учёбу? На выходных? Идиотка, идиотка!    — Ты смотрел трейлер? — наконец выдавила она, чувствуя, как горит всё лицо.    — Нет, — ответил он. — Я стараюсь не смотреть. Спойлерят всё.    — Да, правильно, — она кивнула слишком оживлённо. — Я тоже... то есть, я посмотрела, но мне ничего не спойлерили. В смысле, я сама себе не... — она замолчала, понимая, что несёт околесицу. Глотнула воздуха. — Дэн говорит, там сильный психологический подтекст.    — Дэн много чего говорит, — заметил Марк, и в углу его рта дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Но, может, это просто игра света.     Это была не улыбка. Но и не отторжение. Маленькая щель. Нужно было просунуть в неё хоть что-то.    — А... тебе нравится такое? Психологическое? — спросила она, и голос прозвучал чуть менее надтреснуто.     Он пожал плечами, снова глядя в пространство перед собой. — Не знаю. Зависит от того, насколько умно сделано. Чаще всего это просто претензия.    — А... а что не претензия? — Она уже ненавидела себя за этот допрос, но остановиться не могла. Это был единственный способ удержаться на связи, не дать ему полностью уйти в себя.     Марк на секунду задумался. — Искренность. Даже в глупости. Если история честная, а не собрана из пазлов "как надо". Вот старые вестерны, например. Или "Бегущий по лезвию". Там есть... честность мира. Даже если он сломанный.     Он сказал это тихо, задумчиво, и Дана поймала себя на мысли, что он, кажется, впервые говорит с ней не как с одноклассницей, а как... с кем-то, кому можно сказать что-то небанальное. В её груди вспыхнула маленькая, тёплая искра.    — Я... "Бегущего по лезвию" не смотрела, — призналась она, и это была правда.    Он снова посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде лёгкого удивления. — Стоит. Если любишь, когда атмосфера — это почти персонаж.    — Люблю, — тут же сказала она, хотя не была до конца уверена. Главное — был повод. — Может... как-нибудь посмотреть? — она произнесла это на выдохе, почти шёпотом, готовая в любую секунду сгореть от стыда.    Пауза длилась вечность. — Может, — наконец сказал он нейтрально. — Только это не для всех. Дэн, например, уснёт на пятой минуте.    Искра внутри неё разгорелась в маленькое пламя. "Может". Это не "да". Но это и не "нет". Это дверь, приоткрытая на миллиметр.    — Я не усну, — пообещала она серьёзно. — Я... я очень внимательно смотрю кино.    В этот момент в зале окончательно погас свет, и на экране с грохотом появился логотип кинокомпании.  Разговор прервался. Но Дана сидела, вся в каком-то сладком, головокружительном оцепенении.    Он сказал "может". Он с ней говорил. Не отмахнулся. Не засмеялся. Говорил о чём-то своём.     Она украдкой взглянула на него. Он уже смотрел на экран, и его профиль снова стал закрытым, недоступным. Но тот крошечный мостик, что удалось навести за эти три минуты, уже не рухнул. Он дрожал, был хрупким, но был. И этого пока хватало, чтобы следующий час не казался ей камерой пыток.    Сзади послышался язвительный шёпот Виолы, преднамеренно громкий: — Какие милые посиделочки. Прямо душа в душу.    Дана не обернулась. Она просто выпрямила спину и уставилась на экран, пытаясь удержать на лице намёк на улыбку, которая всё никак не хотела складываться, но теплилась где-то глубоко внутри.    Пусть видит. Пусть злится.Дальше начинались трейлеры, а напряжение вечера лишь сместилось, сменив панический страх на странную, хрупкую надежду и новую, острую настороженность.    Дана не видела и не слышала. Весь её мир сузился до трёх точек: Марк слева, Руслан справа и жгучее присутствие Виолы сзади.    Через несколько минут, в полумраке, её левая рука, лежавшая на подлокотнике, случайно коснулась чьей-то руки. Марка. Она дёрнулась, как от удара током, и отдернула руку, будто обожглась.    — Извини, — прошептала она в темноту.    — Ничего, — так же тихо ответил он, даже не повернувшись.    Её бросило в жар от стыда. "Бляя, он теперь думает, что я специально. Как же это все настойчиво выглядит"     Чтобы как-то отвлечься, она рискнула посмотреть направо.  Руслан сидел, уставившись на экран, но взгляд его был отсутствующим.  Его руки лежали на коленях, пальцы слегка постукивали по джинсам в такт какой-то внутренней мелодии.   Он казался островком спокойствия в этом море её тревоги.    — Страшный фильм? — шепотом, почти неосознанно, вырвалось у неё.    Руслан медленно повернул к ней голову. В мерцающем свете с экрана его глаза казались очень тёмными.    — Ещё не начался, — так же тихо ответил он. — Но да. Должен быть.    — Я... вообще не особо тащусь от ужасов, — призналась она, сама не зная, зачем говорит это.    — Зачем тогда пришла? — его вопрос прозвучал не как упрёк, а с лёгким, едва уловимым любопытством.    Дана замялась. — Компания... Все пошли...    Руслан кивнул, как будто этот ответ всё объяснил, и снова посмотрел на экран. — Иногда компания — худший повод, — тихо сказал он, больше себе, чем ей.    Она хотела что-то ответить, но в этот момент начался фильм. Резкая, тревожная музыка, чёрный экран, потом — кадры дождливого города.    Она замерла.    Первые полчаса прошли в мучительной попытке сосредоточиться. Она украдкой поглядывала на Марка. Он смотрел на экран, его лицо было сосредоточенным, почти неподвижным. Иногда он слегка менял позу, и его плечо почти касалось её плеча. Каждый такой раз был для неё маленьким землетрясением.    А сзади продолжалось. Виола не унималась. Сначала она просто громко вздыхала и комментировала шепотом действия на экране: "Ой, какой тупой!", "Да беги уже!". Потом она, очевидно, решила перейти к активным действиям. Дана услышала лёгкий стук по спинке кресла Марка. Раз. Два.    Марк не реагировал.    Потом раздался её шёпот, уже явно обращённый к нему: — Марк, а у тебя есть салфетка? У меня попкорн рассыпался...    Марк, не оборачиваясь, достал из кармана пачку бумажных салфеток и, протянув её через плечо назад, молча ткнул в сторону Виолы. Даже не глянув.    — Ой, спасибо! — слащаво поблагодарила Виола.    Через минуту: — Марк, а ты понял, что он сейчас имел в виду? Этот диалог такой замудрёный...    На этот раз Марк обернулся. Но не к Виоле. Он повернулся к Дэну, сидевшему с другой стороны, и тихо что-то спросил. Полностью проигнорировав её.    Дана, наблюдая за этим краем глаза, чувствовала странную смесь злорадства и... жалости. Жалости к самой Виоле, которая так отчаянно и так глупо билась головой о стену. И страха, что эта стена в какой-то момент даст трещину.    Фильм шёл своим чередом. Это действительно была медленная, атмосферная драма с элементами психологического триллера. Герои переезжают из шумного Сеула в тихую деревушку дабы отдохнуть от городской суеты, и как в знак уважения зовут своего соседа к себе. В какой-то момент, когда на экране герой входил в тёмный подвал, Дана невольно вздрогнула. Сцена была снята так, что было слышно, как вода тихо, мерно капает с потолка в стоячую, чёрную лужу. Звук был невероятно реалистичным. И от него по спине побежали мурашки. Не от страха перед фильмом. От чего-то другого. От смутного, глубокого воспоминания. От ощущения знакомости этой сырости, этого запаха затхлости, который, казалось, просочился прямо с экрана в зал.    Она украдкой взглянула на Руслана. Он сидел, напряжённо выпрямившись, его пальцы перестали постукивать. Он тоже смотрел на экран с необычной для него сосредоточенностью, даже... настороженностью.    В этот момент Виола предприняла последнюю, отчаянную атаку. Она явно наклонилась вперёд, и её шепот прозвучал прямо над ухом Марка, настолько громко, что услышала и Дана:    — Марк, а тебе не кажется, что тот актер сильно на тебя похож? Тот же взгляд... загадочный.    Это было последней каплей. Дана зажмурилась, ожидая взрыва.     Но взрыва не последовало. Марк просто медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на Виолу. В полутьме его лицо было похоже на маску из тёмного мрамора.    — Виола, — сказал он тихо, но так, что его голос прозвучал на удивление чётко в тишине зала. Даже дети в первых рядах, кажется, обернулись. — Я пришел посмотреть фильм. Не поговорить. Если ты ещё раз откроешь рот во время фильма, я позову администратора. Поэтому закрой рот. Пожалуйста.    В зале воцарилась абсолютная, гробовая тишина. Даже музыка фильма на секунду стихла, перейдя на тихий, напряжённый гул. Виола застыла с полуоткрытым ртом. Её лицо в отблесках экрана побелело.    Она не произнесла ни звука. Просто медленно откинулась назад, в своё кресло.    Марк так же медленно повернулся обратно к экрану, как будто только что отогнал назойливую муху.    Дана выдохнула, не понимая, смеяться ей или плакать. Руслан слева от неё тихо, едва слышно фыркнул. Кайла, сидевшая впереди, подавила смешок. Угроза сработала. На время.    Но облегчение Даны было недолгим. Теперь она сидела рядом с человеком, который только что холодно и методично уничтожил другого человека одной лишь угрозой. Это было восхитительно. И пугающе. Она украдкой посмотрела на его профиль. Он снова смотрел на экран, но выражение его лица изменилось. Былая сосредоточенность куда-то ушла. В нём появилась какая-то... усталая жесткость. Будто та сцена отняла у него больше сил, чем он хотел показать.    Она хотела что-то сказать. Хоть что-то. "Молодец". Или "Жёстко". Но слова застряли в горле комом. Она просто сидела, чувствуя, как дистанция между ними, физически крошечная, стала похожа на пропасть.    Фильм приближался к кульминации. На экране герой, наконец, добрался до центрального зала заброшенного дома. Вода здесь была по колено. Стены покрыты чёрной плесенью, складывающейся в странные, гипнотические узоры. На стене висел старый, разбитый прибор, похожий на барометр или сейсмограф. Его стрелка дёргалась, хотя вокруг была полная тишина. Герой подошёл к нему, его лицо в крупном плане отражало ужас и понимание. Он что-то понял. Что-то ужасное.    И в этот момент, в самый напряжённый момент фильма, когда в зале не было слышно даже дыхания, реальность дала трещину.    Сначала это было едва уловимо. Дане показалось, что музыка фильма как-то странно наложилась на какой-то другой, низкий гул. Но она списала это на спецэффекты.    Потом светильники под потолком кинозала слабо мигнули. Один раз. Люди впереди что-то пробормотали.    Марк нахмурился, оторвав взгляд от экрана и посмотрев на потолок.    Руслан выпрямился.    А потом... потом всё пошло по нарастающей.    Гул стал громче. Он шёл не из колонок. Он шёл отовсюду. Из-под пола. Из стен. Он был низким, вибрирующим, как работа гигантского, невидимого двигателя где-то в самом сердце города.    На экране герой кричал что-то беззвучно, но это уже не имело значения.    И тут свет в зале — все лампы, все экзитовские огоньки — разом погас.    Полная, кромешная тьма, разорванная лишь мерцающим экраном, на котором теперь в полной тишине метались фигурки людей в тумане.     Тишина стала абсолютной,физически давящей. Ее нарушал только этот всепроникающий, неумолчный вой сирен с улицы.    — Что за херня? — громко спросил Назар.    — Наверное, проблемы с электричеством, — сказал Дэн, но в его голосе прозвучала неуверенность.    Когда свет вернулся, он был тусклым, болезненным. На экране изображение поплыло, превратившись в кашу из пикселей, а потом и вовсе погасло.    В наступившей тишине гул был слышен ещё отчётливее. И к нему добавились другие звуки. Далекие, но узнаваемые. Гудки машин. Не обычные, а длинные, панические.     Крики. Очень далёкие, приглушённые стенами, но от этого не менее жуткие.    — Это не пробки. Это тревога. На весь город.    Рядом с Даной зашевелился Марк.Он что-то искал в кармане. Послышался щелчок, и в темноте брызнул узкий, яркий луч фонарика.   Дэн оказался прав. Луч выхватил из мрака перекошенные от недоумения и начинающегося страха лица друзей: широко раскрытые глаза Кайлы, сжатые губы Лады, напряженное лицо Милины.    И в тот самый момент, когда они все уже двинулись к выходу из ряда, ОН раздался.    Звук, от которого кровь стыла в жилах. Не гул. Не крики.Пронзительная, воющая, многотоновая СИРЕНА.    Она врезалась в тишину зала, в мозг, в кости. Это была не сирена полиции или скорой. Это была сирена гражданской обороны. Та самая, звук которой знали все из старых фильмов и учений, но которую в реальной, мирной жизни никогда не слышали. Долгий, поднимающийся вой, затем пауза, и снова вой, ещё более отчаянный.    Он нарастал, заполняя собой всё пространство, вытесняя все мысли, весь страх перед фильмом, все переживания из-за Виолы и Марка.  Это был звук конца обычного мира.  Звук, который вырывал их из уютной, пусть и неловкой, реальности кинозала и швырял прямиком в надвигающийся мрак.    Все замерли, словно парализованные. Дана смотрела на испуганные лица друзей, выхваченные тусклым аварийным светом. На Марка, который остановился, прислушиваясь со смертельной серьёзностью на лице.    На Руслана, чьи глаза в полумраке широко раскрылись, отражая чистый, животный ужас, которого она никогда у него не видела.    Сирена выла и выла, разрывая тишину и прошлые жизни на клочки.