Пьянь

На часах 00:30.

Японка сидит в кресле возле окна. Она одна в предоставленных Фюрером апартаментах. На фарфоровую кожу накинут простой банный халат, распущены длинные мокрые волосы, она босиком.

Сейчас она выглядит совсем беззащитно — маленькой и хрупкой девушкой. В руках книга, ей нравится читать, это успокаивает нервы.

Империя слышит шаги задолго до того, как они останавливаются у её двери. Тяжёлые, нетвёрдые, с периодическим спотыканием. Солдат? Вряд ли они будут ходить по жилым коридорам в такое время.

Дверь распахивается без стука.

Немец заваливается внутрь, ударившись плечом о дверной косяк, чуть ли не падает, но вовремя удерживается рукой о стену. Мягко говоря, выглядит он ужасно. Галстук болтается, рубашка расстёгнута на две пуговицы, фуражка криво сидит на голове, волосы растрёпаны. Алкоголем от арийца несёт с другого конца комнаты.

Японка встаёт в ступор. Такого явно не ожидаешь увидеть поздно ночью, тем более от такого человека. Даже на долю секунды она теряет самообладание и вскидывает брови, показывая удивление, но быстро опоминается и снова делает каменное лицо. Запах спиртного бьёт в нос, она морщится.

ЯИ откладывает книгу в сторону, встаёт с кресла и подходит к прихожей. Смотрит на него.

— Вы, по-моему, что-то перепутали. — В голосе проскальзывает раздражение: немец явно нарушил её покой, но она не показывает этого.

— Не... не перепутал! Я специально пришёл, — говорит Третий Рейх заплетающимся языком.

— Зачем? — голос всё такой же спокойный.

— Они мне все... надоели! Осточертели совсем! — пьяный ариец кое-как снимает обувь на пороге и, не спрашивая разрешения, проходит дальше в квартиру. — Идиоты, которых поискать ещё нужно... Чего только стоит Италия, я вообще... не... не понимаю, как он дожил до своих лет. — Пьяный бред продолжает литься из его рта потоком; создаётся впечатление, будто он просто пришёл пожаловаться на подчинённых.

Японка молча выслушивает и ходит за ним, надеясь, что он ничего не разобьёт и сам не расшибётся.

— Вы мне пожаловаться пришли?

— А ещё все врут. Нагло врут в глаза, надоело мне это всё, понимаешь?.. Они не видят дальше своего носа, а я тащу их всех на себе. — Рейх замолкает. Тяжело дышит и смотрит на азиатку мутными глазами. — Я просто не хочу слышать их. Они говорят то, что я хочу слышать. А ты... ты говоришь то, что я не хочу слышать. И это... это лучше.

— Вы устали. Советую идти к себе и проспаться, — немного саркастично отвечает империя. Она слегка усмехается, понимая всю комичность ситуации: ведь всего пару дней назад он говорил, что женщина никуда не годится, а теперь стоит пьяный в её квартире.

Фюрер замечает ухмылку. Сам того не замечая, его рот расплывается в лёгкой улыбке — хотя в адекватном состоянии он никогда бы такого не допустил.

— Ты странная... ты не боишься меня и не пытаешься понравиться. Я... я вот не понимаю. Ты женщина, а женщины... они слабые и глупые. Мешаются.

— Считаете, что я глупая? — Японская империя подходит чуть ближе.

— Нееет... ты первая женщина... с которой мне хочется поговорить. Не приказывать, а говорить... — эту фразу он произносит достаточно тихо.

— Алкоголь сильно развязывает вам язык, вы знали? — ЯИ польщена, ей приятно слышать подобное от такой личности.

— Да... — он пошатываясь проходит дальше, заходит на кухню и садится за стол. Немного погодя кладёт руку на столешницу, а на неё свою голову. Перед глазами всё ещё плывёт, наступает сильная сонливость. Кажется, Рейх уснёт прямо так, не задумываясь о том, где и с кем он сейчас.

Японская империя смотрит на всё это. На его растрёпанные волосы, на его спину и уставшее тело. Она не знает, что делать.

---

Утро. 06:42.

Немец просыпается с головной болью, в ушах небольшой звон, а по вискам будто бьют молотки. Он лежит на диване в её квартире, накрытый пледом. На кофейном столике лежат фуражка с галстуком, а рядом с ними стоит чашка свежего зелёного чая.

Он садится. Ничего не помнит. Последнее, что осталось в памяти, — коридор, а затем кусок жизни будто вырезали.

ЯИ сидит в кресле неподалёку, в руках книга, она не поднимает глаз на арийца.

— Что я тут делаю? — Третий Рейх морщится — голова снова трещит.

— Вы пришли пожаловаться на подчинённых и на глупых женщин.

Рейх замирает. Внутри полный ужас.

— Вы ничего не помните?

Он качает головой, не глядя на империю.

— Вы сказали, что я первая женщина, с которой вам хочется говорить. Вы сказали много такого, чего не сказали бы трезвым.

Он закрывает лицо руками. Ему стыдно. Первый раз в жизни по-настоящему стыдно. Немного погодя берёт чашку и отпивает чая — голова всё так же гудит.

— Если захотите поговорить, моя дверь для вас открыта. — Эта ночь переубедила японку остаться ещё ненадолго, хотя бы для того, чтобы правда посмотреть на ведение европейской войны.

Третий Рейх медленно встаёт и идёт к выходу. Он не говорит спасибо, просто уходит. Но на пороге оборачивается:

— Твой чай... он лучше, чем у меня.

После этой фразы дверь за ним захлопывается. ЯИ остаётся одна. На столике остались забытые галстук и фуражка.

---Лол