3 часть. Начало

Глава XLVII 💭

Честное признание самой себе

Гарретт взял с собой Деву в город за припасами на зиму — обычное, ничем не примечательное поручение, — и не заметил ничего странного в первый час их прогулки по рядам лавок, пока не обратил внимание, что сестра, вместо того чтобы сверяться со списком покупок, все чаще замирает у витрин, глядя вовсе не на выставленный товар.

У лавки скорняка она надолго застыла перед выделанными шкурами, разложенными на прилавке, — не потому что собиралась их покупать, а потому что качество выделки, как отметила она про себя, ничуть не уступало тому, что она видела на рубахе Маленького Пумы, — и, поймав себя на этой мысли, поспешно отвела взгляд, покраснев без всякой видимой причины.

У книжной лавки она застряла еще дольше, разглядывая том с гравюрами, изображающими прерии и предгорья дальнего Запада, — и мысленно уже представляла, как показывает эти страницы ему, объясняя названия городов, которые сама помнила наизусть с четырнадцати лет, воображая его сдержанный, вдумчивый интерес к каждой странице.

— Ты покупаешь книгу или просто с ней разговариваешь? — поинтересовался Гарретт, подходя ближе с уже нагруженной корзиной.

— Что? Нет, я просто... смотрела.

— Ты смотрела на нее так, будто она вот-вот заговорит с тобой первой. — Он приподнял бровь с той же лукавой прямотой, что порой так раздражала Деву в их отце. — Третий раз за сегодня, между прочим. Сначала шкуры у скорняка. Потом узор на платке у миссис Финч, который ты назвала «совсем как у...» — и осеклась на полуслове, сделав вид, что закашлялась. Теперь книга.

— Ты преувеличиваешь.

— Я наблюдательный, а не преувеличивающий. — Гарретт улыбнулся мягче. — Идем, сестренка. Список еще не закончен, а твое сердце, судя по всему, давно определилось с направлением мыслей на сегодня

Дева, не найдя ответа, поспешила за ним, старательно не замечая нескольких дам, которые перешептывались, смотря на нее, — ни она сама, ни Гарретт пока не подозревали, что имя ее в последние дни звучало в этих самых перешептываниях куда чаще, чем ей хотелось бы.

⸻

Домой они возвращались уже ближе к вечеру, и, разгрузив повозку, оба, не сговариваясь, решили, что денек выдался слишком хорош, чтобы завершать его сразу домашними хлопотами, — и вскоре уже неслись верхом по краю пастбища, наперегонки, как в детстве, пока лошади сами не сбавили шаг, утомившись не меньше седоков.

Они остановились на невысоком пригорке, глядя на закат, разгоравшийся все тем же щедрым, медовым оклахомским светом, — и Дева, все еще раскрасневшаяся от скачки, вдруг почувствовала, что молчать дальше попросту не в силах.

— Гарретт, — сказала она, — можно спросить у тебя что-то... глупое?

— Судя по твоему лицу, — заметил он, — это будет что угодно, только не глупость.

— Как ты понял, что любишь Кэтрин?

Гарретт удивленно вскинул брови, но тут же, судя по всему, догадался, куда клонится разговор, и его удивление сменилось мягкой, понимающей улыбкой.

— Я не понял сразу, — признался он. — Просто в какой-то момент заметил, что каждая интересная мысль в голове тут же превращается в желание рассказать ее именно ей, а не кому-то еще. Что ее смех застревает в памяти дольше, чем любая другая мелодия. — Он посмотрел на сестру внимательнее. — А что? Тебя тоже что-то подобное беспокоит?

Дева уставилась на закат, чувствуя, как щеки заливает жар, вовсе не связанный с недавней скачкой.

— Сегодня в городе, — начала она, запинаясь, — я смотрела на шкуры у скорняка и думала не о том, что мне нужно купить, а о том, что кожа такого качества напомнила бы ему о доме, если бы он вообще мог купить ее в городской лавке, чего он, конечно, не станет делать, потому что гордость не позволит, но я все равно об этом подумала, а потом книга, а потом... — Она замолчала, запуталась окончательно, зажмурилась на мгновение, будто собираясь с духом перед прыжком в холодную воду. — Кажется, я люблю его, Гарретт. По-настоящему. Люблю так, что от одной мысли о нем внутри все переворачивается, а язык заплетается в узел, стоит попытаться сказать это вслух, что, собственно, только что и произошло.

Она умолкла, тяжело дыша, будто и вправду только что пробежала целую милю, а не произнесла один-единственный, пусть и сбивчивый монолог.

Гарретт долго молчал, глядя на нее с той смесью нежности и веселого, беззлобного изумления, какая бывает у братьев, наблюдающих собственных сестер в редкие моменты полной, беззащитной откровенности.

— Что ж, сестренка, — сказал он наконец, растягивая слова с явным удовольствием, — кажется, ты попала.

— Гарретт!

— Что? Я просто констатирую факт. — Он усмехнулся, спешиваясь и протягивая руку, чтобы помочь ей тоже слезть с лошади. — Учитывая, как ты только что двадцать раз сменила тему в одном предложении, полагаю, дело серьезное. Поздравляю. Или сочувствую. Возможно, и то и другое одновременно, учитывая, в какое непростое время вы оба умудрились влюбиться друг в друга.

Дева, спрыгнув с лошади, не удержалась и легонько толкнула его в плечо — но легкость этого жеста не могла скрыть того облегчения, что охватило ее после произнесенного вслух признания, которого она сама от себя не ожидала еще час назад, — облегчения человека, наконец назвавшего вещи своими именами

Глава XLVIII 🦬

Праздник большого стада

Приглашение пришло не через записку и не через случайно оброненное слово, а через целый, тщательно продуманный ритуал вежливости, о значении которого Дева узнала лишь позже, от самого Маленького Пумы.

— Мой отец просит тебя присутствовать на празднике большого стада, — сказал он ей у холма, и в голосе его звучала непривычная, почти торжественная серьезность. — Раз в году, перед началом настоящих холодов, весь род собирается в сердце наших земель, чтобы вместе принять последнюю перед зимой большую охоту на бизонов и возблагодарить землю за все, что она дала нам за год. Приглашение постороннего на этот праздник — не простая любезность, Дева. Это признание. Отец хочет, чтобы весь род увидел тебя как человека, которого он готов представить открыто.

Дева ощутила, как к глазам подступают неожиданные слезы благодарности.

— Это огромная честь, — сказала она тихо.

— Знаю. — Он посмотрел на нее серьезно. — Постарайся быть достойной ее — не потому что сомневаюсь в тебе, а потому что знаю, как редко подобная честь оказывается кому-либо со стороны.

⸻

Место празднования лежало в самом сердце осейджских земель — на добрый день пути от фермы Касселей, — и потому Маленький Пума заранее попросил ее взять с собой Ласточку: путь предстоял неблизкий, а места, куда он вел ее, стоили того, чтобы увидеть их верхом, во всей открывающейся с седла широте.

Дева никогда прежде не видела ничего подобного тому пейзажу, что предстал перед ней, когда они наконец достигли долины, выбранной для праздника: пологие, поросшие уже пожухлой осенней травой холмы расступались, открывая широкую, защищенную от ветра низину у излучины реки, где меж редких дубовых рощ и берегов, поросших краснеющим сумахом, раскинулось само стойбище — куда больше и разнообразнее, чем она себе представляла.

Часть жилищ оставалась традиционной — крытые корой продолговатые дома, знакомые Деве по редким, обрывочным описаниям, — но немало было и других, срубленных из дерева на манер, уже позаимствованный у соседей-поселенцев, с печными трубами, из которых поднимался редкий, мирный дымок. Дети — их было куда больше, чем Дева ожидала увидеть в одном месте, — носились между домами, смеясь, играя в какую-то замысловатую беготню с мячом, сшитым из кожи и набитым травой, ничем не отличаясь в своем веселье от детей, которых она знала в собственном городе.

— У нас говорят, — заметил Маленький Пума, перехватив ее удивленный взгляд, — что традиция — это не отказ от нового, а умение выбирать, что стоит сохранить, а что можно перенять без потери себя. Кто-то в роду предпочитает жить, как жили предки. Кто-то строит дома иначе. Мы не спорим об этом так яростно, как, полагаю, спорили бы твои соседи, реши они однажды изменить что-то в привычном укладе.

⸻

Стоящий у Реки встретил ее лично, у самого въезда в долину, — облаченный в праздничные одежды, украшенные куда богаче, чем повседневная одежда, которую Дева видела прежде: тонкая ручная роспись по коже, множество бус, нанизанных в сложный, торжественный узор, — и, вопреки некоторому внутреннему трепету, Дева почувствовала в его приветствии неподдельную теплоту.

— Дочь Касселя, — произнес он с достоинством, — добро пожаловать на праздник моего рода. Пусть твое присутствие здесь станет еще одним шагом к миру, которого мы все заслуживаем после стольких лет вражды.

Она поклонилась в ответ, как научил ее заранее Маленький Пума, — не слишком низко, но достаточно, чтобы показать уважение, — и почувствовала, как несколько взглядов вокруг, прежде настороженных, чуть смягчились при виде этого простого, но искреннего жеста.

⸻

День начался с песен.

Все собрались у большого костра в центре долины, и старейшины, среди которых был и Стоящий у Реки, запели на своем языке — низко, протяжно, с той особой, тягучей мелодикой, что Дева никогда прежде не слышала ни в одной церкви, ни на одном городском празднике, — благодаря землю, реку, само стадо бизонов за то, что оно вновь позволило себя найти в эту трудную, скудную осень.

Она не понимала слов, но не нуждалась в переводе, чтобы почувствовать их смысл: благодарность, произнесенная не из вежливости, а из глубокого, прожитого поколениями уважения к тому, что дает жизнь, — и, слушая эту песню, Дева поймала себя на мысли, что подобной, неподдельной искренности благодарности ей никогда не доводилось слышать в воскресных проповедях, которым ее учили с детства.

После песен настал черед плясок — сложных, ритмичных, исполняемых сперва мужчинами, затем детьми, под нестихающий стук барабанов, — и Тихая Лань, обнаружив Деву среди зрителей, немедленно утащила ее в сторону женщин, помогающих готовить угощение, всучив ей в руки нож и груду кукурузных початков с тем же деловитым видом.

— Праздник без работы — не праздник, а безделье, — заявила она весело, и Дева, рассмеявшись, покорно взялась за дело, чувствуя себя, вопреки всем обстоятельствам, на удивление своей среди этого шумного, красочного, полного жизни собрания.

⸻

К полудню все взгляды обратились к всадникам, готовящимся к главному событию дня — охоте на бизонов, последней перед наступлением зимы.

— Хочешь поехать со мной? — спросил Маленький Пума, подводя своего темно-гнедого жеребца туда, где Дева уже успела оседлать Ласточку по его давней просьбе.

— А это разрешено? Мне, чужачке?

— Сегодня, — сказал он с легкой, гордой улыбкой, — ты не чужачка. Сегодня ты гостья моего отца, а значит, гостья всего рода. Так что да — если ты готова.

Она была готова.

⸻

Стадо оказалось больше, чем Дева когда-либо могла вообразить, — темная, шевелящаяся масса, растянувшаяся по всей ширине дальней долины, наполнявшая воздух низким, вибрирующим гулом тысяч копыт и хриплого дыхания могучих зверей.

— Держись рядом, — велел Маленький Пума, пуская коня вперед, в сторону края стада. — Выбери одного зверя и не своди с него глаз, что бы ни происходило вокруг. Остальное стадо будет метаться — не позволяй этому сбить тебя с цели.

Сердце Девы колотилось где-то в горле, но страх, как ни странно, отступал перед азартом, охватившим ее с той же силой, с какой охватывал, судя по всему, всех остальных охотников, устремившихся в галоп вслед за стадом.

Она выбрала молодого, крепкого бизона, чуть отставшего от основной массы стада, — и, пришпорив Ласточку, устремилась за ним, чувствуя, как ветер бьет в лицо, а земля гулко дрожит под копытами лошади.

— Сейчас! — крикнул Маленький Пума, поравнявшись с ней, его голос едва перекрывал грохот погони. — Стреляй между ушами и шеей — там, где шкура тоньше всего!

Дева, дрожащими от напряжения руками, вскинула лук, который он же и вложил ей в руки этим утром, натренировав хоть немного за те недели, что они провели вместе у ручья, — и, задержав дыхание, как он учил, выстрелила почти вслепую, полагаясь больше на выученное чутье, чем на уверенность.

Стрела вошла точно в указанное место.

Бизон замедлил бег, покачнулся — и через несколько долгих, напряженных мгновений тяжело осел на землю, окончательно остановившись.

⸻

Маленький Пума, спрыгнув с коня раньше, чем зверь испустил последний вздох, издал протяжный, торжествующий клич на своем языке — древний сигнал, разносящийся далеко над долиной, возвещающий сородичам: добыча взята, охота одного из охотников завершена успехом, который в этот трудный, скудный на дичь год выпадал далеко не каждому.

Дева, все еще не пришедшая в себя от пережитого волнения, соскользнула с седла нетвердыми от напряжения ногами — и не успела осознать собственного порыва, как уже обнимала его крепко, порывисто, смеясь и чуть не плача одновременно от переполнявшего ее восторга.

— Мы сделали это! — воскликнула она, уткнувшись лицом ему в плечо. — Мы правда это сделали!

Он на мгновение застыл от неожиданности, а затем, вопреки своей обычной сдержанности, обнял ее в ответ — крепко, искренне, — и Дева, подняв голову, встретила его взгляд так близко, что почувствовала, как между ними будто проскочила невидимая, ощутимая искра, куда более жаркая, чем азарт недавней погони.

Он не поцеловал ее — не сейчас, не здесь, на виду у приближающихся, ликующих сородичей, — но что-то в этом долгом, незащищенном взгляде обещало: момент этот, пусть отложенный, все равно рано или поздно настанет.

С холмов уже неслись остальные охотники и жители лагеря, привлеченные его торжествующим кличем, — и Маленький Пума, неохотно выпустив ее из объятий, повернулся, вскидывая руку и вновь выкрикивая клич, теперь уже призывный, зовущий весь род разделить с ними эту добычу и эту нежданную, честно заслуженную радость короткого, но незабываемого дня.

Глава XLIX 🌅

Закат судьбы

Пока несколько крепких мужчин рода — среди них, разумеется, и Маленький Пума — отправились разделывать добытых бизонов, работа, требовавшая силы, сноровки и терпения, растянутого на добрый час кропотливого труда, женщины лагеря занялись своими, ничуть не менее важными делами: раскладывали шкуры для последующей выделки, готовили место для вечернего пиршества, присматривали за многочисленной, неугомонной детворой.

Дева, к собственному удивлению, обнаружила себя среди них скорее не гостьей, а полноправной, пусть и не слишком умелой участницей общей работы, — и именно там, разбирая с другими женщинами пучки поздних трав для вечернего угощения, она впервые ощутила на себе ту особую, теплую волну признания, что редко достается чужакам так скоро.

— Бизон! Хорошо! — воскликнула одна из женщин постарше, чье имя Дева пока не успела запомнить, на ломаном, но искреннем английском, энергично тряся ее за плечо в знак одобрения. — Мясо этот год нет, теперь мясо есть! Ты — хорошо стреляешь!

— Спасибо, — рассмеялась Дева, тронутая этой неуклюжей, но абсолютно искренней похвалой куда сильнее, чем тронула бы ее самая изысканная светская любезность. — Мне очень повезло. И мне помогли.

— Повезло — нет, — покачала головой женщина с той же убежденной прямотой. — Ты — целилась хорошо. Удача — потом. Сначала — рука твердая.

Другие женщины, услышав этот обмен репликами, закивали одобрительно, и Дева, поймав на себе несколько искренне теплых, дружелюбных взглядов, почувствовала, как в груди разливается непривычное, но приятное чувство настоящей, заслуженной принадлежности к чему-то большему, чем она сама.

⸻

Тихая Лань нашлась неподалеку, разбирающая кожаные ремешки для вечерних плясок вместе с двумя другими девушками, — и, заметив приближение Девы, она не отвернулась и не изобразила привычную холодную вежливость, а, напротив, подвинулась, освобождая место рядом с собой.

— Присаживайся, — сказала она просто. — Лишние руки не помешают.

Некоторое время они работали молча, разбирая и связывая ремешки, — и именно в этой негромкой, занятой руками тишине Дева наконец решилась на разговор, который откладывала слишком долго.

— Могу я спросить тебя кое о чем честно? — сказала она тихо, чтобы не привлекать внимания остальных женщин, занятых собственными разговорами неподалеку.

— Спрашивай.

— Что ты на самом деле думаешь обо мне? Не то, что вежливо сказать вслух. Настоящее.

Тихая Лань на мгновение замерла, а затем, отложив ремешок, посмотрела на Деву прямо, с той же прямотой, что Дева уже успела в ней полюбить, невзирая на всю тяжесть их прежних отношений.

— Сначала я тебя не любила, — призналась она честно. — Не потому что ты сделала что-то плохое. Просто я долго ждала, что Маленький Пума однажды посмотрит на меня так, как я хотела, чтобы он смотрел, — а вместо этого он начал смотреть так на тебя. Мне было больно, а боль редко бывает справедливой к тому, кто ее причиняет невольно.

— Понимаю.

— Но потом, — продолжила Тихая Лань, — я увидела его рядом с тобой. Не издалека, не сквозь собственную ревность, а честно. Он другой рядом с тобой. Спокойнее. Живее. Такой, каким я никогда не видела его прежде, сколько бы ни ждала этого сама. — Она слабо улыбнулась. — Теперь я хочу, чтобы вы оба были счастливы. Не потому что смирилась через силу, а потому что вижу: это правильно, даже если правильное не всегда совпадает с тем, чего мы сами когда-то желали для себя.

Дева почувствовала теплоту в этих словах, искренне улыбнувшись в знак благодарности, — и в этот момент обе женщины, не сговариваясь, взглянули в сторону низины, где в паре десятков метров от них мужчины продолжали разделывать добычу.

Маленький Пума работал сосредоточенно, старательно, время от времени вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, — а чуть в стороне от него, Черный Ворон, обычно столь суровый и немногословный, вдруг поднял голову от работы и, поймав взгляд Тихой Лани, издалека послал ей короткую, теплую улыбку, прежде чем вернуться к прерванному делу.

Дева, заметив это, не удержалась от собственной улыбки.

— Кажется, — сказала она тихо, — не только я нашла кое-что неожиданное там, где не искала.

Тихая Лань, проследив за ее взглядом, покраснела — едва заметно, но безошибочно, — и, не отрицая и не подтверждая напрямую, вернулась к работе с тем же деловитым видом, каким Дева уже научилась распознавать искреннее, хоть и застенчивое, счастье.

⸻

Работа с мясом закончилась ближе к вечеру, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо над долиной в те самые глубокие, медовые тона, что Дева успела так полюбить за последние месяцы, — и именно тогда, у самого края лагеря, показался Маленький Пума верхом на своем темно-гнедом жеребце, уже отмывшийся от дневных трудов, с непривычно серьезным, сосредоточенным выражением лица.

— Хочешь покататься? — спросил он, останавливая коня рядом с ней.

— Вдвоем? На одной лошади? — Дева удивленно приподняла брови. — А твой конь выдержит нас двоих?

— Выдержит, если ты не будешь ерзать всю дорогу, — заметил он с тенью привычной сухой иронии, тут же протягивая ей руку, чтобы помочь взобраться первой.

Она устроилась в седле, чувствуя себя непривычно высоко, а он, легко вспрыгнув следом, устроился позади нее — так близко, что она ощущала тепло его тела за спиной, — и, перегнувшись, взял поводья вместе с ней, накрывая ее руки своими.

— Держи их так, — сказал он тихо, у самого ее уха, — свободно, но уверенно. Не бойся. Я рядом.

Дева, ощущая абсолютно спокойное чувство защищенности, кивнула, и они тронулись неспешным шагом прочь от лагеря, туда, где за невысоким гребнем холмов виднелась узкая полоса реки, отливающая закатным золотом.

⸻

Место, куда он привел ее, оказалось маленькой, укромной поляной у самого берега — той самой, что он, судя по всему, выбрал заранее, — окруженной редкими деревьями, чьи листья, тронутые осенью, отбрасывали причудливые, теплые тени в свете заходящего солнца.

Он спрыгнул первым, а затем, обойдя коня, протянул руки, помогая спуститься и ей, — и на мгновение задержал ее в воздухе чуть дольше необходимого, прежде чем бережно опустить на землю.

Они сели у самой кромки воды, и некоторое время оба молчали, глядя на реку, отражающую пылающее закатное небо, — а затем Маленький Пума, явно собираясь с духом, извлек из-за пазухи небольшой, тщательно завернутый в мягкую ткань сверток.

— Это тебе, — сказал он, и голос его впервые за все время их знакомства прозвучал неуверенно.

Дева, дрожащими пальцами развернув ткань, увидела внутри искусно украшенный чехол для ножа — тот самый, над которым он, как она теперь понимала, трудился все эти недели: мягкая, тщательно выделанная кожа, украшенная тонким, продуманным узором, в котором, приглядевшись, она различила изображение — стилизованную ласточку, парящую над волнистой линией реки.

— Это же... — Она подняла на него взгляд, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Это ведь означает то, о чем ты рассказывал мне тогда, на холме?

— Означает, — подтвердил он тихо, и в его взгляде, устремленном на нее, она увидела то самое открытое, беззащитное выражение, какое прежде замечала за ним лишь мельком, урывками, — теперь же оно не пряталось вовсе, явленное полностью, без остатка привычной сдержанности.

— Дева, — сказал он, и голос его дрогнул едва заметно, — я делал это потому что каждый вечер, проведенный за этой работой, я думал только об одном: о том, что хочу защищать тебя, доверять тебе, идти рядом с тобой столько, сколько позволит нам жизнь, вне зависимости от того, сколько препятствий еще встанет на нашем пути. Я хочу спросить тебя прямо, без обиняков и без осторожности, которой я обычно так дорожу...

Он не успел закончить вопрос.

Дева, не выдержав тяжести собственного, наконец прорвавшегося наружу чувства, подалась вперед и накрыла его губы своими — быстро, порывисто, безо всякого раздумья, — и в это самое мгновение солнце, будто дожидавшееся именно этого момента, опустилось за дальнюю линию холмов, заливая всю поляну последним, самым ярким всплеском золотисто-розового света.

Маленький Пума на долю секунды застыл от неожиданности — а затем, справившись с изумлением, ответил на поцелуй с той же неторопливой, но абсолютно искренней нежностью, с какой делал все по-настоящему важное для себя, обхватив ладонью ее щеку так бережно, будто держал в руках нечто самое драгоценное из всего, что ему доводилось держать прежде.

Когда они наконец отстранились друг от друга, оба тяжело дышащие, оба ошеломленные произошедшим, Дева не удержалась от смущенного, счастливого смеха.

— Ты не дала мне закончить вопрос, — заметил он, хотя в голосе его не было ни капли настоящего упрека — лишь искреннее, все еще недоверчивое изумление.

— Мне не нужно было слышать вопрос целиком, чтобы знать ответ, — сказала она тихо, прижимаясь лбом к его лбу,  — Да. Что бы ты ни хотел спросить — да.

Он тихо, искренне рассмеялся — редким, драгоценным смехом, который Дева научилась ценить как одну из величайших наград, какие только могла получить, — а затем притянул ее ближе, и оба они остались сидеть у реки, обнявшись, пока последние отблески заката медленно уступали место первым, робким звездам, зажигающимся над их отныне уже не разделенным, а по-настоящему общим миром

Глава L

Ночь не в своем доме

К тому времени, как они вернулись в лагерь, солнце скрылось окончательно, а Поющая Вода, увидев их порозовевшие лица и то, с каким трудом оба старательно избегали смотреть друг на друга, немедленно вынесла вердикт, не терпящий возражений.

— Ночью через прерию одной не поедешь, — заявила она Деве без обиняков, уперев руки в бока. — Переночуешь здесь. У нас есть место.

— Не стоит беспокоиться, я вполне могу...

— Не стоит спорить, — вставил Маленький Пума тихо, и в голосе его прозвучало плохо скрытое веселье. — Поверь мне, спорить с моей матерью — занятие столь же безнадежное, как спорить с тобой.

Так Дева, к собственному изумлению, обнаружила себя тем же вечером сидящей у очага в доме Поющей Воды, закутанной в непривычно тяжелое, но удивительно теплое одеяло, а сама хозяйка дома тем временем деловито готовила для нее место для ночлега.

⸻

— Значит, — протянул Идущий Быстро, объявившийся у порога с тем видом человека, который прослышал новость быстрее, чем она успела толком случиться, — теперь весь лагерь обсуждает не только удачную охоту моего брата, но и то, что случилось после нее.

— Ничего не случилось, — пробормотал Маленький Пума с плохо скрытым смущением.

— Ничего? — Идущий Быстро вскинул брови с преувеличенным недоумением. — Странно, потому что три человека уже успели сообщить мне, что видели, как вы возвращались верхом, оба порядком раскрасневшиеся, а закат в тот вечер, говорят, был особенно хорош.

— Идущий Быстро.

— Молчу, молчу. — Он поднял руки в притворной капитуляции, хотя ухмылка на его лице выдавала, что молчать он собирается ровно до следующей подходящей возможности для подкола. — Просто отмечу для протокола: поздравляю, братишка. Наконец-то это свершилось

Дева, наблюдавшая за этой перепалкой с нескрываемым весельем, почувствовала, как щеки заливает предательский жар, — а Маленький Пума одарил брата взглядом, способным, казалось, испепелить добрую половину лагеря, если бы взгляды действительно обладали подобной силой.

⸻

Спать ее уложили в отдельном углу дома, за плотной завесой из шкур, — достаточно уединенно, чтобы соблюсти приличия, но достаточно близко к очагу, чтобы не замерзнуть, — и Дева, непривычная к подобной обстановке, долго ворочалась, прислушиваясь к незнакомым звукам ночного лагеря: далекому лаю собак, потрескиванию углей, редким переговорам ночных дозорных где-то за пределами жилища.

Утро началось для нее катастрофически.

Разбуженная непривычно ранним, деловитым шумом сборов, Дева, спросонья не сразу сообразив, где находится, запуталась в незнакомом одеяле настолько основательно, что, пытаясь выпутаться, с грохотом опрокинула стоявший рядом глиняный кувшин с водой — прямо на собственные, наспех натянутые сапоги.

— Все в порядке? — донесся из-за завесы обеспокоенный голос Маленького Пумы.

— Все прекрасно, — соврала Дева, безуспешно пытаясь промокнуть лужу углом одеяла. — Просто... знакомлюсь с местной посудой.

За завесой раздался короткий, сдавленный смешок, который он, судя по всему, попытался, но не сумел до конца подавить.

⸻

Позже, когда Дева, уже полностью одетая и относительно пришедшая в себя после утреннего конфуза, вышла к очагу, маленький племянник Маленького Пумы, только-только научившийся уверенно ходить, немедленно избрал ее своей новой целью для исследования, вцепившись в подол ее юбки с таким энтузиазмом, что она едва не потеряла равновесие во второй раз за одно утро.

— Кажется, — заметила Летящая Птица, ловко подхватывая расшалившегося сына, — тебя здесь уже приняли за свою куда быстрее, чем принимают большинство взрослых гостей.

Дева, отряхивая юбку и все еще слегка красная от смущения, рассмеялась — искренне, с облегчением человека, только что переживший череду мелких, но неотвратимых неловкостей и вышедшего из нее относительно невредимым.

⸻

Маленький Пума нашел ее чуть позже, у коновязи, где она собиралась седлать Ласточку для обратной дороги, — и, судя по его непривычно серьезному, почти нервному выражению лица, разговор предстоял отнюдь не о вчерашней пролитой воде.

— Мне нужно сказать тебе кое-что важное, — начал он, явно тщательно подбирая слова заранее.

— Судя по твоему лицу, это будет что-то серьезное после вчерашнего вечера.

— Именно поэтому и серьезное. — Он глубоко вздохнул. — То, что я подарил тебе вчера, — это обещание перед моим родом. Но у твоего народа свои обычаи, не менее важные. Прежде чем мы сможем назвать друг друга женихом и невестой по-настоящему, перед обоими мирами, а не только перед одним, — я должен поговорить с твоим отцом. Попросить его позволения на этот брак, как это принято у вас.

Дева удивленно моргнула.

— Ты хочешь просить моей руки у отца? Официально?

— Хочу. — Он произнес это твердо, хотя легкая, непривычная бледность выдавала, что перспектива эта пугала его куда сильнее, чем стадо разъяренных бизонов. — Хотя, признаться, я скорее предпочел бы еще раз сразиться с целым стадом голыми руками, чем вести подобный разговор с человеком, чье одобрение значит для меня почти так же много, как твое собственное.

Дева не удержалась от смеха, представив себе эту картину — невозмутимого, обычно столь уверенного в себе Маленького Пуму, теряющегося перед ее отцом, — и, поддавшись порыву, легко коснулась его руки.

— Он тебя не съест, — заверила она с улыбкой. — Хотя, признаться, за зрелищем твоего смущения перед этим разговором я, пожалуй, готова понаблюдать с большим удовольствием, чем ты готов был бы мне позволить.

— Не сомневаюсь, — пробормотал он, и в голосе его послышалась та же обреченная покорность, с какой он недавно принимал неизбежные насмешки собственного брата.

Глава LI 🐎

Дорога домой

Утром, перед самым отъездом, Маленький Пума вручил ей еще один сверток — куда больше прежнего, — и, развернув его, Дева обнаружила внутри платье из мягкой, тщательно выделанной оленьей кожи, украшенное искусной вышивкой и рядами крошечных, поблескивающих на солнце бусин.

— Это мне? — спросила она, благоговейно проводя пальцами по узору.

— Моя мать шила его всю ночь, — признался он. — Сказала, что негоже невесте возвращаться домой в измятой одежде

Дева, переодевшись за пологом, вышла к нему уже в новом наряде — и закружилась на месте, чувствуя, как непривычно легкая, мягкая кожа льнет к телу совсем не так, как привычные ей корсеты и юбки, а бусины на подоле рассыпают вокруг нее мелкие солнечные искры при каждом движении.

— Ну как?

Маленький Пума долго молчал, разглядывая ее с тем открытым, беззащитным восхищением, какое она уже начинала считать самой драгоценной наградой за любые собственные старания.

— Платье выглядит так, будто создано для тебя — сказал он⸻

У коновязи, помимо привычной Ласточки, ее дожидался и темно-гнедой жеребец Маленького Пумы, оседланный с парадной тщательностью.

— Зачем ты берешь его с собой, если поедем мы верхом на своих лошадях? — спросила Дева, с любопытством разглядывая праздничную упряжь.

— Традиция, — коротко пояснил он. — Когда мужчина отправляется просить руки девушки, он ведет с собой своего лучшего коня — не для того, чтобы на нем ехать, а чтобы предложить его в дар семье невесты, в знак того, что готов делиться самым ценным, что у него есть.

— Ты отдашь своего коня моему отцу?

— Если он примет его, — сказал Маленький Пума с легкой, нервной улыбкой. — Хотя, признаться, я всей душой надеюсь, что твой отец окажется человеком, ценящим доброго коня достаточно, чтобы не отказаться от подобного подарка.⸻

Дорога домой заняла добрый день пути — неспешный, петляющий, с частыми остановками, которые оба, не сговариваясь, устраивали куда чаще, чем того требовала необходимость дать лошадям отдых.

Один раз они остановились, чтобы Дева могла показать ему заросли позднего шиповника, знакомые ей с детства, — и следующие четверть часа провели, споря о том, какие ягоды достаточно спелые, чтобы их пробовать, а какие лучше оставить птицам.

Другой раз пришлось задержаться из-за упрямого суслика, наотрез отказавшегося уступать дорогу, чем вызвал у обоих приступ ничем не сдерживаемого смеха.⸻

К полудню они добрались до небольшого, чистого пруда, укрытого в тени раскидистых дубов, — и Дева, не выдержав вида прохладной, манящей воды после нескольких часов в седле, спрыгнула с лошади прежде, чем Маленький Пума успел спешиться сам.

— Идем, — позвала она, уже стаскивая сапоги, — намочим ноги. Клянусь, если я просижу в седле еще хоть немного, срастусь с ним намертво.

— Мы спешим, — заметил он, впрочем, без всякой настоящей строгости в голосе.

— Мы можем спешить и с мокрыми ногами, — парировала Дева, уже забредая в прохладную, прозрачную воду с восторженным, детским визгом.

Он не устоял.

⸻

Вода оказалась куда холоднее, чем можно было предположить по теплому осеннему солнцу, и следующие несколько минут прошли в шутливой, брызгающейся возне: Дева, смеясь, обрызгала его водой, он ответил тем же с неожиданной для себя самого готовностью, и вскоре оба, позабыв обо всякой сдержанности, носились друг за другом по мелководью, поднимая фонтаны брызгов, блестящих на солнце не хуже бусин на ее новом платье.

Он поймал ее у самого берега — легко, будто она весила не больше перышка, — и, подхватив на руки, закружил на месте, отчего Дева, вцепившись в его плечи, разразилась звонким, ничем не сдерживаемым смехом, а мир вокруг слился в одно сплошное, головокружительное пятно из солнца, воды и его собственного искреннего веселья.

Он опустил ее на землю медленно, неохотно, и оба замерли, все еще тяжело дышащие после беготни, — так близко друг к другу, что Дева отчетливо слышала стук его сердца, вторящий ее собственному.

На этот раз он не стал ждать, пока она сделает первый шаг.

Маленький Пума наклонился сам, бережно, будто боялся спугнуть момент неосторожным движением, и поцеловал ее — медленно, нежно, с той трепетной осторожностью, с какой прикасаются к чему-то бесконечно хрупкому и бесконечно драгоценному одновременно, — обхватив ладонью ее мокрую от брызг щеку так, словно держал в руках нечто, что боялся выпустить хоть на мгновение.

Дева ответила без колебаний, вплетя пальцы в его распущенные после купания волосы, и весь мир вокруг них — прерия, дорога, предстоящий трудный разговор с отцом — на несколько долгих, безмятежных мгновений попросту перестал существовать.

⸻

Их прервало недовольное, требовательное ржание — Ласточка, оставленная без должного внимания, явно не одобряла подобное пренебрежение собственной персоной, — и оба, отстранившись, рассмеялись одновременно, прижавшись лбами друг к другу в том жесте, что давно уже стал их собственным, безмолвным языком.

— Полагаю, — сказала Дева, все еще улыбаясь, — нам действительно пора продолжать путь, пока лошади не устроили нам бунт.

Остаток дороги они проделали в куда более спокойном, но не менее теплом молчании — держась за руки там, где позволяла местность, обмениваясь короткими, значимыми взглядами, — и когда на горизонте наконец показались знакомые очертания фермы Касселей, окрашенные предзакатным золотом, Дева почувствовала, как в груди одновременно поднимаются и радостное предвкушение, и та особая, нервная дрожь, что неизбежно сопровождает пороги, за которыми начинается что-то новое.

Глава LII 🏡

Разговор с отцом

Элис заметила их первой — она вечно торчала у окна в ожидании чего-нибудь интересного — и не успела Дева спешиться, как младшая сестра уже вылетела на крыльцо с воплем, разнесшимся, кажется, на весь двор:

— Он привел коня! Настоящего! Мама, они привели коня!

— Элис, не ори так, — простонал Гарретт, появляясь следом с куда более сдержанным, но не менее любопытным видом. — Хотя, признаю, конь и правда превосходный.

Мистер Кассель вышел последним, вытирая руки о фартук, — он явно был занят делами по хозяйству и явно не ожидал гостей именно сегодня, — и, увидев темно-гнедого жеребца в праздничной сбруе, а рядом с ним Деву в непривычном, расшитом бусинами платье, замер на пороге с тем выражением, что балансировало между удивлением и понимающей, чуть встревоженной готовностью.

— Так, — сказал он после короткой паузы. — Полагаю, это не просто визит вежливости.

— Не совсем, сэр, — подтвердил Маленький Пума, и Дева с трудом сдержала улыбку, услышав в его голосе нервозность, которую он весь день безуспешно пытался скрыть.

⸻

Они устроились в гостиной — не с прежней церемонной строгостью, с какой Дева помнила визиты Эдмунда, а с той домашней, слегка хаотичной суетой, что обычно сопровождала любое мало-мальски важное событие в их семье: Маргарет металась между кухней и гостиной, то и дело порываясь предложить гостю чаю, хотя тот явно приехал не ради угощения; Элис пристроилась в углу, поедая происходящее взглядом с таким восторгом, будто ей показывали лучшее представление на свете; Гарретт же, устроившись у камина, всем своим видом изображал спокойствие, то и дело украдкой ухмыляясь.

— Ну, — сказал мистер Кассель, усаживаясь напротив и складывая руки на коленях, — я так понимаю, ты приехал не просто так, а по делу.

— По делу, сэр. — Маленький Пума на мгновение замялся, явно подбирая слова, а затем, решившись, заговорил прямо, без прежней отрепетированной торжественности, которую он, судя по всему, всю дорогу прокручивал в голове, а теперь растерял от волнения. — Я хочу жениться на вашей дочери. И приехал спросить вашего разрешения, как это принято у вас, хотя, признаться, я весь день пытался придумать красивые слова для этого разговора, а сейчас, кажется, все их забыл.

Повисла короткая пауза, Дева не сдержала улыбки, а Гарретт, не выдержав, фыркнул от смеха.

— Честно говоря, — заметил он, — это куда убедительнее официальной речи.

— Гарретт! — одернула его Маргарет, впрочем, не слишком строго, поскольку сама с трудом сдерживала растроганную улыбку.

Мистер Кассель, однако, не спешил с ответом — он долго, изучающе смотрел на молодого человека напротив, будто взвешивая что-то куда более важное, чем красноречие.

— А если я скажу «нет»? — спросил он наконец, и в голосе его прозвучала не угроза, а самое обычное, отцовское любопытство.

Маленький Пума на мгновение замер, явно не ожидавший подобного вопроса, а затем ответил честно, без всякой попытки схитрить:

— Тогда мне придется убеждать вас, сэр. Долго, терпеливо, столько, сколько потребуется. Потому что я не собираюсь отступать только потому, что первый ответ окажется не тем, на который я надеялся. Но я предпочел бы, чтобы до этого не дошло, если можно.

Мистер Кассель фыркнул — неожиданно, коротко, почти одобрительно.

— Хороший ответ, — сказал он. — Куда лучше, чем если бы ты согласился с любым моим словом из вежливости.

⸻

— Пап, ну скажи уже да, — не выдержала Элис, ерзая на месте от нетерпения. — Я хочу быть на свадьбе! Мне обещали новое платье!

— Элис, — вздохнула Маргарет, впрочем, без особой строгости, — это не решается из-за твоего нового платья.

— А жаль, — вставил Гарретт с самым серьезным видом, — потому что аргумент хороший.

Мистер Кассель покачал головой, борясь с собственной улыбкой, а затем повернулся к Маленькому Пуме уже с иным, более теплым выражением лица.

— Я знаю тебя не первый месяц, — сказал он. — Видел, как ты вел себя на суде, как держался во время всей этой истории с воровством скота. Знаю, чего тебе стоило прийти сегодня сюда, привести коня, произнести все эти слова, которые ты, по твоему собственному признанию, забыл. — Он взглянул на Деву, и в его взгляде мелькнула узнаваемая нежность, что бывает только у отцов, отпускающих взрослую дочь в новую, неизвестную жизнь. — Дева выбрала не самый легкий путь. Но, кажется, она выбрала его с открытыми глазами, а это дорогого стоит.

Он снова повернулся к Маленькому Пуме, и на этот раз в голосе его прозвучала полная, окончательная серьезность.

— Да, — сказал он просто. — Ты получишь мое разрешение. И, полагаю, впридачу — целую семью, которая, боюсь, окажется куда шумнее, чем ты рассчитывал.

⸻

То, что случилось дальше, меньше всего напоминало торжественную церемонию — скорее взрыв радостного, беспорядочного хаоса: Элис завизжала от восторга и бросилась обнимать сразу обоих, едва не сбив Маленького Пуму с ног; Маргарет, не сдержавшись, расплакалась, одновременно смеясь и вытирая слезы фартуком; Гарретт хлопнул будущего зятя по плечу с такой силой, что тот едва устоял, и заявил, что теперь у него появился законный повод обучить брата премудростям розыгрышей.

Дева, стоя посреди этого шумного, счастливого хаоса, поймала взгляд Маленького Пумы поверх головы восторженной Элис — и увидела в нем самое открытое, беззащитное счастье, какое, она знала теперь наверняка, отныне будет принадлежать только ей одной

Глава LIII 🕯️

Свой за этим столом

Ужин в тот вечер получился шумным, бестолковым и абсолютно счастливым — Маргарет, не переставая, подкладывала гостю добавку, будто вознамерилась откормить его впрок за все недели тайных встреч, Элис засыпала его вопросами о жизни в лагере быстрее, чем он успевал отвечать хотя бы на один, а Гарретт со знанием дела рассказывал что-то про урожай, явно наслаждаясь самой возможностью говорить с будущим зятем как с равным, а не как с тщательно оберегаемой тайной.

Дева сидела чуть в стороне от общего оживленного разговора, молча наблюдая за Маленьким Пумой, — он держался за их столом с мягкостью, все еще в традиционной одежде, расшитой узорами его матери, но уже без той скованности, с какой держался бы чужак в незнакомом доме.

Он свой, подумала она с тихим, почти болезненным от переполнявшего ее счастья изумлением. Не гость. Не тайна, которую приходится прятать за отговорками про ночную ежевику. Просто свой — за этим самым столом, среди этих самых людей, которых она любила всю жизнь.

Она вспомнила себя год назад — девушку, задыхавшуюся в корсетах и чужих ожиданиях, мечтавшую лишь о том, чтобы однажды перестать быть удобной для всех, кроме себя самой, — и подумала, что тогда, наверное, не поверила бы, реши кто-то рассказать ей, каким именно окажется ее счастье. Не аристократ с безупречными манерами. Не благополучный, предсказуемый брак, о котором так мечтала мать для нее. А молчаливый, колючий, невероятно честный человек, однажды коснувшийся ее следа на земле, — и с тех пор так и не отпустивший ее сердце ни на день.

Она никогда не мечтала о подобном счастье, потому что даже не подозревала, что оно вообще возможно.

⸻

Позже, когда ужин закончился, а родители, обменявшись понимающими взглядами, деликатно устроили Маленькому Пуме ночлег в комнате Девы, даже если в доме было полно комнат

— Здесь я провожу большую часть времени, когда не сбегаю в поля, — сказала она, впуская его внутрь.

Он огляделся с тем же внимательным любопытством, с каким она осматривала их одежду, — и вскоре его взгляд остановился на распахнутом шкафу, где вместо ожидаемых бальных платьев обнаружился ворох поношенной ковбойской одежды с бахромой, потертые сапоги для верховой езды и небольшая стопка индейских картин, аккуратно прислоненных к стене.

— Это твое? — спросил он, приподняв одну из картин — изображение вождя в перьевом уборе, купленное ею тайком еще прошлой зимой у заезжего торговца.

Дева почувствовала, как щеки заливает предательский жар.

— Я просто... интересовалась, — пробормотала она. — Задолго до тебя. Не думай, что это как-то связано...

— Дева. — Он посмотрел на нее с той самой тенью улыбки, что она уже давно научилась узнавать безошибочно. — Тебе не нужно оправдываться передо мной за собственное любопытство. Но если хочешь узнать больше о том, что здесь изображено, — он слегка наклонил голову, и в глазах его блеснуло лукавство, — можешь спросить у своего жениха. Говорят, он неплохо разбирается в подобных вещах.

Дева рассмеялась — тихо, смущенно, но искренне, — и что-то в этом простом, теплом обмене репликами стерло последние остатки неловкости между ними, оставив лишь наполненную близость, что копилась между ними месяцами, ожидая своего часа.

Он отложил картину и подошел ближе, и Дева, подняв на него взгляд, увидела в его глазах то же самое открытое, ничем не сдерживаемое чувство, что видела на закате у реки, — только теперь оно было еще глубже, еще увереннее, лишенное всякой тени сомнения в том, что ждало их обоих впереди.

— Дева, — произнес он тихо, касаясь ее щеки.

Она не ответила словами — просто потянулась к нему сама, и когда их губы встретились вновь, поцелуй этот был уже совсем другим: не робким, не отстраненным случайностью пережитых опасностей, а полным той спокойной, безоговорочной уверенности, что приходит только тогда, когда все преграды наконец остаются позади, а впереди — только они двое и вся жизнь, которую они выбрали разделить друг с другом.

Свеча на столике медленно догорала, отбрасывая на стены комнаты теплые, дрожащие тени, а за окном безмолвно раскинулась знакомая с детства прерия, хранящая под звездным небом самый простой и самый важный секрет этого дома: здесь, впервые за долгое время, две родные ей семьи — та, что дала ей жизнь, и та, что выбрала ее сердце, — наконец соединились под одной крышей, и Дева, что бы ни ждало ее завтра, знала теперь совершенно точно: она нашла именно то счастье, которого никогда не смела просить у судьбы, но которое, вопреки всему, оказалось предназначено именно ей.

Глава LIV 🏹

Урок

Завтрак они не доели.

Дева успела откусить ровно один кусок тоста, когда Маленький Пума, сидевший напротив, тихо спросил:

— Хочешь научиться охотиться по-настоящему? Не с рогаткой

Она подняла голову так резко, что чуть не подавилась.

— Прямо сейчас?

— А что, у тебя другие планы?

Других планов не было. Через десять минут она уже седлала Ласточку, все еще с тостом в руке, а Гарретт, наблюдавший за этим со ступенек крыльца, только покачал головой.

— Мама расстроится, что вы не доели.

— Мама переживет, — крикнула Дева через плечо, уже вскакивая в седло.

⸻

Прерия в то утро была золотой — высокая трава, чуть тронутая инеем, блестела на солнце так, что слепило глаза, — и они скакали вдоль равнины бок о бок, наперегонки с ветром, который путал ее кудрявые волосы в совершенный, неисправимый беспорядок.

— Ты специально не заплетаешь их? — спросил он, когда они наконец придержали лошадей.

— Что?

— Волосы. Каждый раз, когда я тебя вижу, они выглядят так, будто ты только что вышла из бури.

— Может, я и есть буря, — заявила Дева с гордо поднятым подбородком. — Ты сам меня так назвал в первую неделю, между прочим.

— Я такого не говорил.

— Говорил. Про мою манеру появляться внезапно и все переворачивать.

— Это было наблюдение, а не комплимент.

— А прозвучало как комплимент.

Он не ответил — только покачал головой с тем выражением, которое она уже давно расшифровала как «спорить с тобой бесполезно, но мне это даже нравится».

⸻

— Так, — сказал он, спешиваясь у небольшой рощицы. — Первое правило: ты слишком шумная.

— Спасибо, очень воодушевляет.

— Второе правило: слушай, а не спорь.

Дева закатила глаза, но послушно опустилась рядом с ним на корточки, разглядывая свежий след в мягкой земле.

— Кролик, — сказал он. — Прошел здесь недавно. Видишь, как отпечаток глубже впереди? Значит, скакал, а не шел.

— А если я скажу, что это олень, просто чтобы посмотреть на твое лицо?

— Тогда я скажу, что тебе стоит вернуться к рогатке

— Жестоко.

— Честно.

Она фыркнула, но улыбку сдержать не смогла.

⸻

Час спустя она все еще не подстрелила ничего, зато дважды наступила в лужу, один раз спугнула самого кролика собственным неосторожным смехом и один раз — совершенно случайно — чуть не сбила стрелой его же собственный колчан.

— Это было близко, — заметил он, отодвигая колчан подальше от линии огня с абсолютно невозмутимым лицом.

— Извини.

— Не извиняйся. Просто в следующий раз цель — впереди тебя, а не сбоку.

— Я знаю, где цель!

— Судя по колчану, не совсем.

Она бросила в него травой — привычный уже жест, — и он, поймав горсть на лету, с деланой серьезностью отряхнул плечо, будто пережил серьезное покушение.

— Знаешь, — сказала Дева, падая обратно в траву и глядя в небо, — из тебя вышел бы ужасный учитель, если бы у тебя было хоть немного меньше терпения.

— А из тебя — ужасная ученица, если бы у меня было хоть немного меньше терпения, — парировал он, укладываясь рядом.

Они лежали так какое-то время, глядя на облака, — два человека, для которых весь остальной мир на пару часов просто перестал существовать, — и Дева подумала, что ей нравится вот это: не свадьба, не будущее, не громкие слова о судьбе, а именно это — трава, смех, его сухие подколы и абсолютная свобода быть смешной, неловкой, живой рядом с человеком, которому не нужно было ничего доказывать.

— Эй, — сказала она вдруг.

— М?

— Спасибо, что не сдался учить меня.

Он повернул голову, посмотрел на нее долгим взглядом.

— Я вообще-то не собирался.

— Даже когда я чуть не подстрелила твой колчан?

— Особенно тогда, — сказал он. — Было довольно смешно.

Она рассмеялась и толкнула его локтем, а он, не отстраняясь, просто притянул ее ближе, и оба так и остались лежать в высокой, шуршащей траве, пока солнце медленно поднималось все выше над прерией, которая, кажется, впервые за долгое время не разделяла их, а просто была домом для них двоих.

Глава LV 🪶

Имя

Вечером, когда прерия начала остывать, а костер, разведенный на привале, выбрасывал искры в темнеющее небо, Маленький Пума вдруг сказал:

— У тебя должно быть имя.

— У меня есть имя. — Дева подбросила веточку в огонь. — Дева. Помнишь?

— Не то имя. — Он покачал головой. — То, что дают не при рождении, а когда узнают человека по-настоящему.

Она села прямее.

— И что, у тебя уже есть идея?

— Может быть.

— Скажи!

— Не сейчас. — Он бросил на нее короткий, лукавый взгляд. — Имя нужно заслужить. Пока — не совсем.

— Это нечестно.

— Это традиция. — Он пожал плечами. — Хочешь спорить с традицией — спорь с моим отцом. У меня терпения на это больше, чем у тебя, я уже проверял.

Дева фыркнула, но спорить не стала. Вместо этого спросила:

— А что означает твое имя? Ты говорил — тихо родился. Это все?

— Не все. — Он подкинул в огонь еще веток, чуть помедлив, прежде чем продолжить. — У нас имя — это не просто слово. Это то, как тебя видит род. Меняется, если меняешься ты сам. Отец до сих пор иногда зовет меня иначе, чем остальные, — именем, которое я носил еще мальчишкой, до того как впервые вышел на охоту один.

— То есть у тебя несколько имен?

— У большинства — да. Одно для семьи. Одно для рода. Иногда еще одно — только для себя, которое не говоришь вслух никому.

Дева задумалась.

— А у меня раньше было только одно. Дева. И то, что говорила мать — «леди себя так не ведут».

— Значит, — сказал он тихо, — тебе давно пора было получить второе.

⸻

Позже, когда огонь прогорел до углей, он молча взял гребень — простой, костяной, — и, не спрашивая, сел позади нее.

— Что ты делаешь?

— Заплетаю. — Он провел гребнем по ее спутанным ветром кудрям, осторожно, без спешки. — Сиди спокойно, иначе выйдет криво.

— Ты умеешь плести косы?

— Я вырос с матерью и без сестер. Пришлось научиться на брате.

Дева рассмеялась, но замолчала, чувствуя, как его пальцы аккуратно разбирают пряди — не так, как это делала мать по утрам, туго и по-деловому, а медленно, почти задумчиво, будто каждое движение имело свой смысл.

— У нас, — сказал он, продолжая плести, — то, как ты носишь волосы, тоже кое-что говорит о тебе. Распущенные — свобода, никому не принадлежишь. Заплетенные определенным образом — что у тебя есть тот, кто о тебе заботится.

— А как заплетаешь ты?

— Увидишь. — Он завязал косу тонким кожаным шнурком, тем же, каким обычно перевязывал собственные волосы. — Потом.

Она подняла руку, коснулась косы кончиками пальцев — тугой, аккуратной, совсем не похожей на то, как заплетала ее прежде мать.

— Мне нравится, — сказала она тихо.

— Хорошо. — Он снова сел рядом, глядя на угли. — Потому что имя, которое я думаю тебе дать, тоже связано с этим. Но об этом — позже.

— Ты невыносим.

— Ты уже говорила это сегодня.

— Скажу еще раз завтра, для верности.

⸻

— Можно вопрос? — спросила она чуть погодя, глядя в темнеющее небо.

— Всегда можно.

— У вас говорят «моя земля»? Как мы?

Он покачал головой.

— Земля не принадлежит никому. Мы принадлежим ей, если уж на то пошло — она нас кормит, терпит, позволяет остаться. Сказать «моя земля» — все равно что сказать «моя мать». Звучит неправильно, даже если по-своему верно.

Дева долго молчала, обдумывая это.

— У нас все наоборот, — сказала она наконец. — Земля — то, что можно купить, продать, обвести забором.

— Знаю. — В его голосе не было упрека — только констатация. — Именно поэтому мы теперь здесь, а не там, где были прежде.

Она не нашлась с ответом, только придвинулась ближе, прижавшись плечом к его плечу, — и он, не отстраняясь, обнял ее одной рукой, глядя туда же, куда и она: в темноту, где вот-вот должны были зажечься первые звезды над их общей, теперь принадлежавшей им обоим прерией.

Глава LVI 🌙

Ходящая с Ветром

Они остановились на привале раньше обычного — солнце еще не коснулось горизонта, но Маленький Пума придержал коня у знакомого холма и сказал просто:

— Сегодня.

— Что сегодня?

— Имя.

Дева спрыгнула с седла так поспешно, что чуть не запуталась в стремени.

— Серьезно? Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. — Он привязал коней, не торопясь, явно наслаждаясь тем, как она нетерпеливо переминалась с ноги на ногу позади него. — Хотя, если хочешь, могу подождать еще пару недель. Заодно проверим твое терпение.

— Пума.

— Ладно, ладно. — Он сел в траву, жестом приглашая ее устроиться рядом. — Садись. Это не объявляется стоя

⸻

Она села, скрестив ноги, и притихла — впервые за весь день действительно притихла, — глядя на него с той смесью нетерпения и робости, что появлялась у нее редко.

— Ходящая с Ветром, — сказал он наконец.

Дева моргнула.

— Это потому что у меня вечно растрепанные волосы?

— Отчасти. — Он позволил себе едва заметную улыбку. — Но не только. Ты появилась в моей жизни так же, как приходит ветер, — без предупреждения, без разрешения, все переворачивая по пути. И, как ветер, ты никогда не сидишь на месте достаточно долго, чтобы кто-то успел решить за тебя, куда тебе идти.

Она долго молчала, чувствуя, как к глазам подступают слезы, которые совершенно не хотелось скрывать.

— Мне нравится, — сказала она наконец, тихо. — Правда нравится.

— Хорошо. — Он взял ее за руку. — Потому что менять его я не собираюсь, сколько бы ты ни спорила.

— Я и не спорю!

— Пока.

Она фыркнула и толкнула его плечом, но руки не отпустила.

⸻

Солнце опускалось медленно, окрашивая траву в тот самый теплый, медовый цвет, который она уже давно перестала считать просто светом, — он был частью чего-то большего, частью этой земли, этого человека, этой жизни, которую она выбрала сама, вопреки всему, чему ее учили выбирать.

— Знаешь, — сказала она, глядя на закат, — раньше я думала, что свобода — это когда никто тебя не держит.

— А теперь?

— А теперь думаю, что свобода — это когда тебя держат, но не сжимают. — Она посмотрела на него. — Ты никогда не пытался меня удержать. Просто был рядом, пока я сама не решила остаться.

Он не ответил словами — только притянул ее ближе, и она устроилась у него на плече, глядя, как последние лучи солнца тонут за дальними холмами.

— Ходящая с Ветром, — тихо повторила она сама себе, пробуя имя на вкус. — Мне нужно будет привыкнуть.

— У тебя есть время, — сказал он. — Целая жизнь, если повезет.

— Это было романтично.

— Я стараюсь.

— Продолжай стараться.

Он тихо рассмеялся — тем редким, настоящим смехом, — и поцеловал ее в макушку, там, где ветер уже вновь принялся распутывать аккуратно заплетенную накануне косу, будто напоминая обоим: как бы ни называли ее отныне, укротить до конца ее все равно не удастся никому, и меньше всего — ему самому, хотя, кажется, он и не собирался пытаться.

Глава LVII 🪖

Отряд

Они услышали лошадей раньше, чем увидели всадников, — не привычный, редкий стук копыт одинокого путника, а слаженный, тяжелый топот отряда, идущего строем.

Маленький Пума напрягся первым.

— Солдаты.

Дева выпрямилась в седле.

— Здесь? Зачем?

Ответ пришел раньше, чем она успела додумать вопрос до конца: отряд — человек десять, в синих мундирах, с офицером во главе — выехал из-за холма прямо на тропу, ведущую к лагерю, и остановился, завидев их двоих.

— Мисс, — произнес офицер, снимая шляпу с той нарочитой вежливостью, за которой скрывалось нечто куда менее приятное, — рад, что мы вас нашли. Меньше хлопот для всех.

— Простите? — Дева нахмурилась. — Нашли? Я не терялась.

— Нам поступили сведения, — сказал офицер, не слезая с коня, — что молодая белая женщина удерживается в лагере осейджей против собственной воли. Мы прибыли, чтобы ее освободить.

Повисла короткая, недоуменная пауза.

— Я не пленница, — сказала Дева резко. — Я здесь по собственному желанию. Это мой жених.

Офицер окинул Маленького Пуму взглядом — долгим, оценивающим, не скрывающим презрения.

— При всем уважении, мисс, подобные заявления нередко делаются под давлением. Мы обязаны убедиться лично.

— Убедиться в чем? Что я стою здесь и говорю с вами по-английски, в здравом уме, без принуждения?

— Порядок есть порядок, — отрезал офицер, уже разворачивая коня в сторону лагеря. — Отряд, за мной.

⸻

То, что последовало дальше, Дева запомнила фрагментами — слишком быстрыми, слишком грубыми, чтобы сложиться в цельную картину.

Солдаты въехали в лагерь без предупреждения, без единого слова, обращенного к встревоженным жителям, — двое спешились у жилища Поющей Воды и, не дожидаясь разрешения, откинули полог, заглядывая внутрь так, будто искали не человека, а украденную вещь. Дети испуганно жались к матерям. Стоящий у Реки вышел навстречу отряду с достоинством, которое, впрочем, не помешало офицеру заговорить с ним так, будто перед ним стоял не старейшина рода, а провинившийся слуга.

— Где держат женщину? — потребовал офицер.

— Она стоит перед вами, — ответил Стоящий у Реки ровно, указывая на подъехавшую следом Деву. — Свободная, невредимая, и, судя по всему, куда более раздраженная вашим появлением, чем чем-либо еще.

— Я разберусь, кто здесь свободен, а кто нет, старик, — бросил офицер, и по тому, как он произнес последнее слово, Дева почувствовала, как в груди закипает ярость, куда более острая, чем страх.

— Довольно, — сказала она громко, останавливая коня прямо перед офицером. — Я гражданка Соединенных Штатов. Я лично, добровольно, без всякого принуждения нахожусь здесь. Мой отец, Джон Кассель, фермер в этом округе, подтвердит это лично, если понадобится. Продолжая этот обыск, вы нарушаете не только приличия, но и, полагаю, закон, который якобы защищаете.

Офицер долго смотрел на нее — с недоверием, смешанным с растущим раздражением от того, что дело оборачивалось совсем не так гладко, как он рассчитывал, — но что-то в ее тоне, в ее абсолютной, непоколебимой уверенности, все же заставило его чуть сбавить прежний напор.

— Хорошо, — сказал он наконец, неохотно. — Но это дело так не оставим. Кто-то ответит за ложный донос — или за то, что скрывалось за ним на самом деле.

Он развернул коня, и отряд, потоптавшись еще немного в напряженной, гнетущей тишине, наконец покинул лагерь тем же путем, каким пришел, — оставив после себя не физический ущерб, а нечто куда более разрушительное: страх, вновь поселившийся в глазах людей, только начавших забывать, каково это — бояться синих мундиров на собственной земле.

⸻

— Ты в порядке? — спросил Маленький Пума, как только отряд скрылся из виду.

— Я — да. — Дева тяжело выдохнула, чувствуя, как дрожат руки, только сейчас, когда напряжение начало отступать. — А вот твой народ — не уверена.

Она обвела взглядом лагерь: испуганных детей, все еще жмущихся к матерям; старика, чье жилище перевернули без единого извинения; лица, на которых читалось не удивление, а горькое, слишком хорошо знакомое узнавание.

Стоящий у Реки, подошедший ближе, смотрел на нее не с упреком, но с той тяжелой задумчивостью, что предвещала разговор, куда более трудный, чем сегодняшнее унижение перед отрядом чужаков.

— Это был не последний подобный визит, — сказал он тихо. — Боюсь, дочь Касселя, твое присутствие среди нас, каким бы дорогим оно ни было моему сыну, отныне будет стоить нам дороже, чем мы предполагали.

Дева не нашлась с ответом — потому что, глядя на испуганные лица вокруг, она впервые всерьез усомнилась не в своих чувствах, а в том, какую цену за них, возможно, придется заплатить не ей одной.

Глава LVIII 🔥

Совет

Совет собрался на следующий вечер — не по обычному расписанию, а срочно, по требованию нескольких старейшин, встревоженных вчерашним визитом отряда сильнее, чем готовы были признать вслух.

Дева не присутствовала — по настоянию самого Маленького Пумы, который, вопреки собственному желанию быть рядом с ней, счел, что ее появление на совете в такой момент лишь подольет масла в огонь, — но позже, слово за словом, он пересказал ей все, что случилось у костра в тот вечер.

⸻

Первым заговорил Хмурое Облако — один из старейшин, чей голос на советах звучал редко, но веско, — и то, что он сказал, застало многих врасплох не своей неожиданностью, а горькой, почти неопровержимой логикой.

— Вчера в наш лагерь въехали вооруженные люди, — начал он, — обыскали наши дома, унизили наших стариков, напугали наших детей. И все это — из-за слуха о белой женщине среди нас. Не важно, правдив этот слух или нет по сути. Важно, что он существует, и что этого одного оказалось достаточно, чтобы солдаты приехали, будто мы — не народ с собственной землей и собственным достоинством, а место, которое можно обыскивать по первому доносу.

По кругу прошел тяжелый, согласный гул.

— Я не говорю, что дочь Касселя — плохой человек, — продолжил Хмурое Облако. — Я говорю, что ее присутствие среди нас, сколь бы искренними ни были чувства моего молодого соплеменника, делает нас мишенью для тех, кто ищет любой повод усомниться в нашем праве жить спокойно на этой земле. Сколько еще подобных визитов нам придется пережить, прежде чем один из них закончится не обыском, а чем-то худшим?

Маленький Пума, сидевший у края круга, почувствовал, как в груди закипает протест, но заставил себя молчать — не потому что был согласен, а потому что знал: перебивать старшего на совете значило бы лишь подтвердить худшие опасения о собственной несдержанности.

— Что ты предлагаешь? — спросил Стоящий у Реки ровно.

— Я предлагаю подумать, — сказал Хмурое Облако, — не пришло ли время просить моего юного соплеменника выбирать осторожнее, с кем он связывает не только свою жизнь, но и жизнь всего рода.

⸻

Тишина, повисшая после этих слов, длилась достаточно долго, чтобы Маленький Пума успел приготовиться к худшему, — но нарушил ее голос, которого он не ожидал услышать первым.

— Могу я сказать? — Черный Ворон поднялся, и по кругу прошло удивленное движение: его редко видели говорящим на советах по собственной инициативе.

Стоящий у Реки кивнул.

— Я потерял сестру, — сказал Черный Ворон без предисловий, и голос его, обычно такой ровный, впервые дрогнул перед всем собранием. — Из-за людей, подобных тем, что приезжали сюда вчера. Я знаю цену страху перед синими мундирами лучше многих здесь сидящих. И все же я скажу то, чего не ожидал сказать сам еще несколько месяцев назад: дочь Касселя рисковала собственной жизнью ради правды, когда весь город был готов обвинить нас во лжи. Она стояла перед этим самым отрядом вчера и не отступила ни на шаг, защищая не только себя, но и всех нас. Если мы прогоним ее сейчас, из страха перед тем, что могут подумать чужаки, — какую победу мы одержим на самом деле, кроме победы того самого страха, с которым сами боремся всю жизнь?

По кругу вновь прошел гул — на этот раз не столь единодушный, как прежде.

⸻

Тихая Лань заговорила следом, поднявшись рядом с Черным Вороном так естественно, будто место это давно принадлежало им обоим.

— Я говорю не потому, что теперь мы с Черным Вороном заодно, хотя это тоже правда, — начала она, вызвав несколько сдержанных улыбок даже в столь напряженной обстановке. — Я говорю, потому что когда-то сама не любила ее.  Хотела, чтобы она исчезла из нашей жизни так же внезапно, как появилась. Но я видела ее вблизи — не через страх и не через слухи, а своими глазами. Она выучила наши слова, работала наравне со всеми на празднике, не отступила перед вооруженными людьми, защищая нас. Опасность, которую она приносит, — не в ней самой, а в мире вокруг, который еще не готов принять подобный союз. Разве справедливо наказывать ее за чужую жестокость, вместо того чтобы направить гнев туда, откуда эта жестокость на самом деле исходит?

Хмурое Облако долго молчал, обдумывая сказанное, а затем перевел взгляд на Стоящего у Реки.

— Ты позволяешь молодым говорить за тебя? — спросил он, впрочем, без прежней остроты в голосе.

— Я позволяю говорить правду, откуда бы она ни исходила, — ответил Стоящий у Реки. — А правда сегодня, кажется, звучит убедительнее из уст тех, кто видел эту девушку своими глазами, чем из уст тех, кто судит ее лишь по вчерашнему визиту чужаков.

⸻

Совет не пришел к окончательному решению в тот вечер — вопрос, как это часто бывало в подобных делах, отложили для дальнейшего обсуждения, — но Маленький Пума, пересказывая Деве все случившееся у их привычного холма следующим утром, чувствовал: перелом, произошедший благодаря двум неожиданным голосам, значил куда больше, чем любое немедленное решение.

— Они заступились за меня, — тихо сказала Дева, пытаясь осмыслить услышанное. — Оба. После всего.

— Заступились, — подтвердил он. — Хотя, боюсь, окончательная битва за твое место среди нас только начинается, а не заканчивается сегодняшним вечером.

Дева кивнула, чувствуя смесь благодарности и тревоги, — но где-то под этой тревогой пряталось и нечто иное, куда более твердое: понимание того, что теперь, что бы ни случилось дальше, она была не одна в этой борьбе, а окружена людьми, готовыми встать на ее защиту так же решительно, как она однажды встала на защиту их самих.

Глава LIX 🔫

Погоня

Маленький Пума отъехал недалеко — всего лишь проверить, не пересохла ли дальняя балка, прежде чем вести лошадей на водопой, — и обещал вернуться через четверть часа, не больше.

Дева осталась ждать у одинокого дуба, разглядывая облака и лениво перебирая поводья Ласточки, когда услышала звук, заставивший ее замереть: не ветер, не птицу, а отчетливый, металлический щелчок взводимого курка.

— Не двигайся, — произнес голос за спиной.

Она обернулась медленно — и увидела троих всадников, выехавших из-за пригорка так тихо, что она не услышала их приближения вовсе. Все трое были вооружены ружьями, все трое смотрели на нее с тем холодным, деловитым спокойствием людей, для которых подобная работа давно перестала быть чем-то из ряда вон выходящим.

— Мисс Кассель, — произнес тот, что держал ружье направленным прямо на нее, — у нас к вам небольшое дело. Мистер Блэквуд шлет привет и настоятельно просит вас прокатиться с нами.

Кровь застыла у нее в жилах.

— Эдмунд?

— Он самый. Хотя, признаться, ему сейчас несколько затруднительно наносить визиты лично, учитывая обстоятельства. Но это не помешало ему найти людей, готовых поработать за хорошую плату.

Дева не стала ждать продолжения разговора.

Она резко развернула Ласточку и пустила ее в галоп в противоположную от бандитов сторону — и почти в ту же секунду за спиной раздался выстрел, взрывший землю в паре футов от лошадиных копыт.

⸻

Погоня началась всерьез.

Дева пригнулась к шее лошади, чувствуя, как ветер бьет в лицо, а сердце колотится где-то в горле, — позади нее раздавался топот трех лошадей и еще один выстрел, на этот раз ближе, срезавший ветку с одинокого куста слева от нее.

— Не уйдешь далеко на одной лошади! — крикнул кто-то из преследователей.

Она свернула резко, петляя между редкими деревьями, срезая путь там, где, как она знала по бесчисленным прогулкам, лошадь могла пройти, а всадник, незнакомый с местностью, — замешкаться хотя бы на пару драгоценных секунд.

Это сработало лишь отчасти: двое отстали, запутавшись в густом кустарнике, но третий, самый настойчивый, продолжал держаться позади, все ближе, ближе, пока Дева не почувствовала, как что-то обожгло плечо, — не пуля, лишь ее рикошет, оцарапавший кожу сквозь ткань рукава, но достаточно, чтобы заставить ее вскрикнуть от неожиданной, острой боли.

Выбора не осталось.

⸻

Она выхватила револьвер из-за пояса — тот самый, что до сих пор носила с собой после ночи с ворами скота, — и, не сбавляя скорости, развернулась в седле настолько, насколько позволяло равновесие, целясь назад, в приближающегося всадника.

Первый выстрел ушел в сторону, слишком далеко от цели, чтобы напугать хоть кого-то, кроме нее самой. Второй заставил преследователя резко натянуть поводья, уклоняясь.

— Она стреляет! — крикнул он остальным, отставая на несколько драгоценных ярдов.

Именно в этот момент, из-за ближайшего холма, послышался другой звук — стремительный, яростный топот еще одного коня, — и Дева, обернувшись, увидела Маленького Пуму, мчащегося наперерез с луком уже наготове.

Он не тратил время на предупреждения.

Стрела просвистела мимо ее плеча так близко, что она ощутила движение воздуха, — и всадник позади нее с криком вылетел из седла, схватившись за раненую руку, выронив ружье в высокую траву.

Двое оставшихся, оценив ситуацию — раненого товарища, разъяренного всадника с луком и, по всей видимости, вполне способную защитить себя женщину с револьвером, — развернули коней и бросились наутек, оставив третьего барахтаться в траве в одиночестве.

⸻

Маленький Пума осадил коня рядом с ней, тяжело дыша, взгляд его метался по ее фигуре в поисках серьезных повреждений.

— Ты ранена.

— Царапина. — Дева, все еще дрожа от адреналина, осмотрела плечо: кровь сочилась, но неглубоко, скорее болезненно, чем опасно. — Жить буду.

Он спешился, подошел ближе, осторожно осматривая рану, — и в его взгляде читалась та самая, редкая, неприкрытая тревога, что она уже научилась узнавать безошибочно.

— Это Эдмунд, — сказала она, прежде чем он успел заговорить. — Они сказали, что он их послал. Даже из-под стражи, кажется, сумел найти способ.

Маленький Пума медленно выдохнул, и на его лице отразилось нечто, весьма похожее на холодную, сдержанную ярость.

— Тогда, — сказал он тихо, — пришло время решить, что мы будем делать дальше: доверимся шерифу, который однажды уже проявил себя не лучшим образом в подобных делах, — или разберемся с этим сами, прежде чем очередная пуля окажется не просто царапиной.

Дева, все еще сжимая в дрожащей руке револьвер, посмотрела на связанного к тому моменту бандита, оставленного лежать в траве под присмотром направленного на него лука, — и почувствовала, как страх медленно уступает место чему-то куда более твердому и решительному.

— Думаю, — сказала она, — нам стоит обсудить оба варианта. Но сначала — свяжем этого и заставим его говорить.

Глава LX ⚔️

Другая сторона

Пленника — бледного от потери крови и страха одновременно — усадили спиной к стволу дерева, крепко связав руки сыромятным ремнем.

— Кто нанял вас троих? — спросил Маленький Пума, присев напротив него на корточки, и голос его прозвучал так ровно, так буднично, что Дева на мгновение решила, будто ослышалась, — ни капли той теплоты, что она привыкла слышать в его голосе, обращенном к ней самой.

— Не понимаю, о чем вы, — пробормотал бандит.

— Понимаешь. — Маленький Пума склонил голову, разглядывая его с холодным, изучающим вниманием. — И скажешь, рано или поздно. Вопрос лишь в том, насколько трудным ты сделаешь путь к этому

Он произнес что-то короткое на своем языке — не Деве, а будто самому себе, — и в тоне этих слов было столько ледяного спокойствия, что по спине у нее пробежал холодок, вовсе не похожий на страх перед ним самим, скорее на потрясение от того, каким незнакомым он вдруг показался.

Пленник молчал, стиснув зубы с упрямством человека, все еще на что-то надеющегося.

Маленький Пума вздохнул — почти устало, без всякой театральности — и повернулся к Деве.

— Отойди, — сказал он тихо, и голос его в это мгновение снова стал мягким, почти нежным, обращенным к ней одной, будто он был вовсе не тем человеком, что секунду назад говорил с пленником. — Пожалуйста. Тебе не нужно на это смотреть.

⸻

Дева отошла к лошадям, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, — и то, что последовало дальше, она не видела, лишь слышала: сначала глухой, сдавленный вскрик, затем еще один, громче, полный неподдельного ужаса, а потом — короткие, отрывистые слова на осейджском языке, звучавшие как вопросы, за которыми следовали все более отчаянные, срывающиеся ответы пленника уже на английском.

Она зажала уши руками, но не могла до конца отгородиться от звуков, разносящихся по притихшей прерии, — и когда крики наконец стихли, сменившись тяжелой, зловещей тишиной.

⸻

Маленький Пума подошел к ней несколько минут спустя, вытирая руки о траву, — лицо его снова было спокойным, почти обычным, хотя что-то в глазах все еще хранило отголосок той ледяной решимости, что она услышала в его голосе минуту назад.

— Я узнал все, что нам нужно, — сказал он тихо. — Имена. Место, где Эдмунд держит остальных нанятых людей. План, который они готовили.

Дева взглянула мимо него, туда, где неподвижно сидел пленник, — бледный, обмякший, дышащий тяжело и неровно.

— Он выживет? — спросила она, хотя часть ее уже знала ответ.

— Нет. — Маленький Пума не стал смягчать правду. — Наконечник стрелы, которым я ранил его товарища, был обработан ядом — обычная предосторожность на охоте, не для людей, но действует одинаково на любую плоть. Рана слишком глубокая, чтобы вычистить яд полностью. Он проживет еще день, может, два.

— Это... — начала она, не находя подходящих слов.

— Это цена жизни на границе, Дева. — Он посмотрел на нее прямо, и в его взгляде не было ни капли раскаяния, лишь трезвая, тяжелая ясность человека, привыкшего защищать своих любой ценой, какой бы горькой она ни была. — Он приехал сюда, чтобы убить или похитить тебя за деньги. Я не собираюсь извиняться за то, что сделал все необходимое, чтобы этого не случилось.

Она долго молчала, глядя на него — на человека, что час назад учил ее заплетать волосы с бесконечной нежностью, а теперь так же спокойно говорил о чужой, заслуженной, но все же смерти, — и поняла, что не боится его. Лишь заново, глубже прежнего, осознает, сколько граней скрывается в человеке, которого она выбрала любить.

⸻

— Мы едем за Эдмундом, — сказал он позже, пока они седлали лошадей для обратного пути. — Сегодня же, пока он не успел организовать что-то похуже.

— Мы?

— Я. — Он посмотрел на нее твердо. — Не ты. Это будет опасно, Дева, куда опаснее, чем сегодняшняя погоня. Я не могу рисковать тобой.

— А я не собираюсь отсиживаться дома, пока ты рискуешь собой из-за меня же, — отрезала она, вскидывая подбородок с тем упрямством, которое он уже давно перестал пытаться переубедить.

Он долго смотрел на нее, и Дева видела, как в нем боролись противоречивые чувства: страх за нее и уважение к ее решимости, желание защитить и понимание, что защитить ее, отстранив от опасности силой, ему все равно не удастся.

— Хорошо, — сказал он наконец, неохотно. — Но не одни. Соберем людей, которые знают, как обращаться с подобными делами.

⸻

К вечеру того же дня в доме Стоящего у Реки собрался небольшой, разношерстный отряд: Черный Ворон, вызвавшийся без единого вопроса; двое опытных ковбоев, которых Гарретт, узнав о происходящем, разыскал среди знакомых по городу мужчин, привыкших к выслеживанию скота и куда более опасных дел, чем то, ради которого их наняли сейчас; и сам Маленький Пума, разложивший на земле грубо начерченную карту местности, где, по словам умирающего пленника, скрывался Эдмунд с остатками своих людей.

— План простой, — сказал один из ковбоев, разглядывая карту с деловитым прищуром человека, для которого подобные дела давно стали привычной работой. — Окружаем на рассвете, пока не проснулись. Меньше шансов на перестрелку, меньше шансов, что кто-то из наших получит пулю.

— Согласен, — кивнул Черный Ворон, и Дева, наблюдавшая за этим холодным, деловитым обсуждением, вдруг поняла: здесь, среди этих людей — ковбоев и осейджей, вчерашних врагов, ныне равных союзников, — не было места ни панике, ни излишним эмоциям, лишь трезвый, практичный расчет людей, для которых охота на опасного человека была таким же ремеслом, как охота на бизона.

Маленький Пума поймал ее взгляд через костер и, вопреки всей серьезности предстоящего дела, позволил себе едва заметную, ободряющую улыбку — ту самую, что предназначалась только ей одной, вне зависимости от того, какую из своих многочисленных сторон ему приходилось показывать миру.

— Завтра на рассвете, — сказал он тихо. — И, Дева... держись рядом со мной, что бы ни случилось. Обещаешь?

— Обещаю, — сказала она, и впервые за этот долгий, полный потрясений день почувствовала, что готова встретить завтрашний рассвет плечом к плечу с человеком, чья способность защищать любимых оказалась столь же безграничной, сколь и пугающей.

Глава LXI 🏕️

Погоня через прерию

Рассвет встретил их пустой хижиной.

Костер, разложенный накануне ночью, еще дымился слабыми, умирающими угольками, а брошенные второпях вещи — одеяло, недоеденный хлеб, забытый в спешке нож — красноречивее любых слов говорили: кто-то предупредил Эдмунда и его людей заранее, и они снялись с места глубокой ночью, задолго до того, как отряд успел окружить укрытие.

— Ушли максимум пару часов назад, — сказал Черный Ворон, присев у остывающего пепла. — Следы ведут на запад, в сторону холмов.

Маленький Пума долго изучал землю — вмятины от копыт, примятую траву, направление — прежде чем выпрямиться с мрачной решимостью на лице.

— Их шестеро или семеро, судя по следам. Не могли уйти далеко на уставших лошадях. Но и мы не догоним их за один день.

— Значит, — сказала Дева, поудобнее перехватывая поводья Ласточки, — идем по следу столько, сколько потребуется.

⸻

Первый день погони прошел в неустанном, изматывающем темпе — они держались следа, петляющего меж холмов и высохших русел, останавливаясь лишь для того, чтобы напоить лошадей и наскоро перекусить вяленым мясом да лепешками, прихваченными в дорогу.

К вечеру, когда солнце начало клониться за дальние холмы, а лошади заметно устали, Маленький Пума наконец объявил привал в укрытой от ветра низине у небольшого ручья.

— Разобьем лагерь здесь, — сказал он. — Продолжим на рассвете. Гнать лошадей в темноте — верный способ загнать их насмерть, не догнав никого.

Ковбои взялись за разведение костра с той же деловитой сноровкой, с какой Черный Ворон осматривал округу на предмет чужих следов, а Дева, впервые за долгий, изматывающий день позволившая себе выдохнуть, принялась расседлывать Ласточку под внимательным, одобрительным взглядом Маленького Пумы.

— Ты держишься лучше, чем я ожидал от человека, впервые в жизни отправившегося в подобную погоню, — заметил он, устраиваясь рядом с ней у костра.

— Считай это комплиментом или оскорблением?

— Считай это правдой, — сказал он с тенью улыбки. — Что порой куда ценнее любого комплимента.

⸻

Ночь принесла с собой первое настоящее испытание.

Дева проснулась от резкого, тревожного окрика одного из ковбоев, стоявшего на часах, — и, вскочив с оружием наготове, увидела темные силуэты, крадущиеся к их лагерю со стороны привязанных лошадей: не люди Эдмунда, судя по всему, а обычные степные конокрады, привлеченные шансом поживиться легкой добычей у чужого костра.

— Стоять! — крикнул Черный Ворон, вскидывая лук.

Один из воров, не рассчитав расстояния, бросился бежать, но второй, отчаяннее или глупее первого, попытался все же увести одну из лошадей силой, — и Дева, не раздумывая, вскинула револьвер, выстрелив в воздух над его головой.

Предупреждения хватило: оба конокрада, побросав свои неудачные трофеи, скрылись в темноте прерии так же стремительно, как появились.

— Быстрая реакция, — заметил Маленький Пума, подходя к ней с луком все еще наготове. — Хотя в следующий раз буди меня раньше, чем хвататься за оружие в одиночку.

— В следующий раз постараюсь, — фыркнула Дева, впрочем, чувствуя, как сердце все еще колотится от резкого пробуждения и короткой вспышки опасности.

⸻

На второй день след привел их к территории, незнакомой даже Черному Ворону, — и ближе к полудню отряд неожиданно оказался лицом к лицу с группой всадников иного народа: киова, судя по характерным узорам на их одежде и оружии, — остановившихся на почтительном расстоянии с настороженным, изучающим вниманием.

Маленький Пума поднял руку в жесте мира, произнеся что-то на смешанном наречии жестов, понятном, судя по всему, большинству племен равнин, вне зависимости от родного языка, — и после недолгого, напряженного обмена знаками и редкими словами старший из всадников киова кивнул, опуская оружие.

— Они видели группу белых всадников на рассвете, — перевел Маленький Пума остальным. — Направлялись к реке, дальше на север. Гнали лошадей быстро, будто спасались бегством.

— Далеко до реки? — спросил один из ковбоев.

— Полдня пути, если не задерживаться, — ответил Маленький Пума, вновь обменявшись несколькими жестами со старшим всадником, который, прежде чем увести свой небольшой отряд прочь, задержал взгляд на Деве — не враждебно, скорее с тем же любопытством, какое она сама привыкла вызывать у жителей стойбища Маленького Пумы в первые недели их знакомства.

— Спасибо, — сказала она вслух, хотя и не была уверена, что ее поймут без перевода.

Старший всадник, к ее удивлению, чуть склонил голову — жест, не нуждавшийся в переводе вовсе, — прежде чем развернуть коня и увести своих людей прочь, в сторону собственных, неведомых Деве земель.

⸻

— Немногие народы равнин так легко делятся подобными сведениями с чужаками, — заметил Черный Ворон, когда они вновь тронулись в путь. — Считай это добрым знаком.

— Или просто им было все равно, кого мы преследуем, — предположил Маленький Пума, впрочем, без особой убежденности в голосе.

— Или, — сказала Дева, — люди чаще готовы помогать друг другу, чем нам обычно кажется, если только дать им для этого повод.

Он взглянул на нее долгим, задумчивым взглядом, но не стал спорить, — и отряд продолжил путь на север, к реке, где, если верить свежим сведениям, их добыча была уже совсем близко, готовая, наконец, ответить за все причиненное зло.

Глава LXII 🌊

У реки

Они нашли лагерь Эдмунда на закате — небольшое, наспех разбитое стойбище на излучине реки, дым от костра выдавал его местоположение задолго до того, как отряд смог разглядеть силуэты людей между деревьями.

— Шестеро, — тихо сосчитал Черный Ворон, разглядывая лагерь из укрытия. — Все вооружены. Двое на страже.

— Внезапность — наш единственный шанс, — сказал Маленький Пума. — Если они успеют организоваться, силы будут слишком неравны для честного боя.

Дева, лежавшая в траве рядом с ним, почувствовала, как в груди сжимается что-то тяжелое, тревожное.

— Мы правда должны их всех убить? — прошептала она. — Не взять в плен, как Эдмунда?

Маленький Пума посмотрел на нее — серьезно, без осуждения, но и без утешительной лжи.

— Эти люди стреляли в тебя вчера без раздумий, — сказал он тихо. — Они не остановятся, если у них будет шанс выстрелить снова. У нас не хватит рук связать шестерых вооруженных людей, не рискуя, что кто-то из них успеет нажать на курок раньше. Здесь выбор простой, Дева, каким бы горьким он ни казался: либо мы, либо они.

Она долго молчала, вглядываясь в силуэты у костра, а затем кивнула — не потому что перестала чувствовать тяжесть предстоящего, а потому что понимала: другого пути отсюда действительно не существовало.

⸻

Атака началась без предупреждения, слаженно, стремительно — так, как задумывалось.

Черный Ворон снял часового бесшумной стрелой раньше, чем тот успел поднять тревогу; ковбои, разделившись, зашли с двух сторон, отрезая путь к отступлению; а Маленький Пума и Дева двинулись прямо к центру лагеря, туда, где остальные, разбуженные первыми звуками возни, уже хватались за оружие.

Первый выстрел раздался со стороны бандитов — паникующий, неточный, — и в следующее мгновение вся поляна взорвалась хаосом ответного огня.

Дева, укрывшись за поваленным стволом, действовала уже без раздумий, без того парализующего страха, что сковывал ее в первую перестрелку: прицел, вдох, выстрел — тот самый механический, отточенный ритм, что вырабатывается лишь тогда, когда единственная альтернатива промаху — собственная смерть.

Человек, бросившийся на нее из-за деревьев с занесенным ножом, рухнул раньше, чем успел приблизиться на расстояние удара, — ее пуля оказалась быстрее его отчаяния.

⸻

Бой закончился так же стремительно, как начался, — из шести человек в живых остался лишь один, бросивший оружие и рухнувший на колени с поднятыми руками, моля о пощаде, — остальные лежали неподвижно там, где их настигли пули или стрелы, а над лагерем повисла та особая, звенящая тишина, что всегда наступает после внезапно оборвавшегося насилия.

Дева медленно опустила револьвер, чувствуя, как дрожь в руках наконец начинает утихать, — и Маленький Пума, убедившись, что опасность действительно миновала, подошел к ней быстрым, встревоженным шагом.

— Ты цела?

— Цела. — Голос ее прозвучал тише, чем она ожидала. — Просто... это было необходимо. Я знаю. Но легче от этого знания не становится.

— И не должно становиться легче, — сказал он тихо, беря ее за руку. — Если бы стало легко, я бы тревожился о тебе куда сильнее, чем тревожусь сейчас.

⸻

Эдмунда нашли забившимся под перевернутую повозку — единственным, кто предпочел спрятаться, а не сражаться, — и когда его, дрожащего, вытащили на свет угасающего костра, Дева не почувствовала ни торжества, ни жалости, лишь усталое, тяжелое облегчение от того, что все наконец закончилось.

— Свяжите его, — сказал Маленький Пума ковбоям. — Довезем до города живым. Пусть закон довершит то, что мы начали сегодня по необходимости, а не по желанию.

Дева, глядя на дрожащего, поверженного человека, который когда-то предлагал ей руку и сердце в благополучной, безопасной гостиной, а привел ее в итоге к этой окровавленной, страшной ночи у чужой реки, почувствовала, как последние остатки прежней, наивной части ее самой окончательно остаются позади, — а на смену им приходит нечто более взрослое, более трезвое, но не менее способное любить и защищать тех, кто оказался ей дорог.

Маленький Пума, обняв ее за плечи, повел прочь от места боя, туда, где Черный Ворон и ковбои уже разводили новый, чистый костер для короткого отдыха перед долгой дорогой домой, — и Дева, прижавшись к нему, впервые за этот долгий, кровавый день позволила себе просто дышать, не думая ни о прошлом, ни о будущем, лишь о том простом, но бесценном факте, что оба они, вопреки всему пережитому, остались живы, чтобы встретить рассвет вместе.

Глава LXIII

Два брата

— Так это ты, — сказал Гарретт, оглядывая Идущего Быстро с ног до головы тем же оценивающим взглядом, каким несколько недель назад Идущий Быстро разглядывал Деву. — Тот самый брат.

— Тот самый, — подтвердил Идущий Быстро с широкой, довольной улыбкой. — А ты, значит, тот самый Гарретт, о котором мой брат упоминал раз, кажется, за все время нашего знакомства.

— Один раз? — Гарретт хмыкнул. — Обидно. А я о тебе слышал столько, что чувствую, будто мы уже старые друзья.

— Значит, у нас с тобой одинаковая проблема, — заключил Идущий Быстро, хлопая нового знакомого по плечу

Дева, наблюдавшая эту сцену с крыльца, повернулась к Маленькому Пуме с тревожной улыбкой.

— Кажется, мы совершили ошибку, познакомив их.

— Огромную, — согласился он мрачно. — Боюсь, это надолго.

⸻

Так и вышло: не прошло и часа, как оба брата, обнаружив друг в друге родственные, неисправимо балагурные души, устроились на крыльце с явным намерением обменяться историями о собственных младших родичах в подробностях, куда более обширных, чем требовалось.

— А помнишь, — донеслось до Девы, проходившей мимо с корзиной белья, — как твой чуть не подстрелил собственный колчан?

— Помню! А твоя училась плести сети и в итоге чуть не утопила половину улова!

— Гарретт! — возмутилась Дева. — Ты обещал не рассказывать эту историю никому!

— Я соврал, — беспечно откликнулся брат. — Прости, сестренка, но материал был слишком хорош, чтобы держать его при себе.

Маленький Пума, стоявший рядом с ней, позволил себе короткий, невольный смешок, за что тут же получил от нее локтем в бок.

— Не смей веселиться вместе с ними.

— Не буду, — пообещал он, все еще улыбаясь.

⸻

Позже, когда братья наконец исчерпали запас взаимных подколов и разошлись по своим делам, Дева и Маленький Пума отправились прогуляться вдоль знакомых полей — неспешно, держась за руки, как делали это теперь при каждой возможности, невзирая на редкие, все еще удивленные взгляды соседей.

- Знаешь, — сказала она, — мне нравится, что теперь можно вот так. Просто идти рядом, не беспокоясь о мнении окружающих

— Мне тоже, — признался он, крепче сжимая ее пальцы.

Они дошли до города ради нескольких мелких покупок, и именно там, у лавки, их встретил старый знакомый Девы — сын одного из соседних фермеров, с которым она когда-то, целую жизнь назад, танцевала на одном из городских балов.

— Мисс Кассель! — Молодой человек расплылся в широкой, чуть излишне обходительной улыбке. — Наслышан о ваших приключениях. Признаться, весь город только о вас и говорит в последние недели.

— Надеюсь, только хорошее, — заметила Дева с вежливой, но сдержанной улыбкой.

— Разумеется. — Он бросил быстрый, изучающий взгляд на Маленького Пуму, стоявшего рядом, а затем снова на нее. — Хотя, признаться, я всегда считал, что вы достойны кого-то более... — он замялся, явно подбирая слово повежливее, — ...более подходящего вашему положению.

Дева почувствовала, как рука Маленького Пумы, все еще державшая ее ладонь, чуть напряглась, — а сам он, вопреки обычной сдержанности, шагнул чуть ближе, вставая почти вплотную к ней, его пальцы на мгновение крепче сплелись с ее пальцами, будто безмолвно, но однозначно заявляя свои права на внимание рядом стоящей женщины.

— Мое положение, — сказала Дева ровно, — вполне меня устраивает, благодарю за заботу.

Молодой человек, уловив явный намек — и, быть может, красноречивый, пусть и молчаливый взгляд Маленького Пумы, — поспешно откланялся, пробормотав что-то на прощание, прежде чем скрыться в толпе.

⸻

— Ты ревнуешь, — заметила Дева с лукавой улыбкой, когда они продолжили путь.

— Я не ревную, — возразил он с недостаточной, впрочем, убедительностью.

— Ты стоял так близко, что чуть не наступил мне на ногу.

— Это была случайность.

— А рука? — Она подняла их все еще сцепленные пальцы. — Тоже случайность?

Он не ответил сразу, лишь чуть смущенно отвел взгляд, — и это молчаливое, редкое смущение позабавило ее куда больше, чем любое прямое признание.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Возможно, немного ревную. Он смотрел на тебя так, будто имел на это право.

— А у тебя, значит, есть?

— У меня, — сказал он, останавливаясь и притягивая ее ближе, — есть кое-что получше права. У меня есть ты.

Прежде чем она успела ответить, он наклонился и поцеловал ее — прямо там, посреди улицы, невзирая на любопытные взгляды прохожих, — коротко, но с той уверенной, собственнической нежностью, что заставила Деву забыть на мгновение обо всем на свете, кроме тепла его губ и стука собственного сердца.

Когда он отстранился, она рассмеялась, чувствуя, как щеки заливает счастливый румянец.

— Что это было?

— Ответ на твой вопрос, — сказал он с тенью самодовольной улыбки. — На случай, если словам ты веришь меньше, чем действиям.

⸻

Домой они возвращались на одной лошади — привычка, прижившаяся с того самого дня, когда он впервые предложил ей сесть впереди себя в седле, — и Дева, откинувшись назад, к его груди, чувствуя тепло его рук, обхвативших ее поверх поводьев, подумала, что не променяла бы эту простую, неторопливую дорогу домой ни на какую другую роскошь, какую только могла бы предложить прежняя, забытая жизнь благовоспитанной городской барышни.

Глава LXIV 🎉

Граница, которой больше нет

Суд над Эдмундом Блэквудом длился недолго — слишком много свидетелей, слишком много прямых улик, слишком очевидна была вина человека, чье падение весь город наблюдал воочию не единожды, а дважды за одну осень.

— Десять лет, — сообщил шериф мистеру Касселю после оглашения приговора. — За организацию покушения, найм преступников и попытку убийства. Полагаю, справедливость наконец восторжествовала в полной мере.

Дева, услышав эту новость, не почувствовала ни торжества, ни особой радости — лишь спокойное, тихое облегчение от того, что глава эта наконец закрыта, оставляя место для куда более счастливых событий.

⸻

Тем же месяцем, при содействии территориальных властей, наконец решился и другой, куда более отрадный вопрос: Маленького Пуму официально утвердили представителем при агентстве по делам осейджей — должность, дававшая ему право говорить от имени своего рода перед городским советом, помогать улаживать споры о границах, переводить не только слова, но и целые миры, разделенные прежде десятилетиями взаимного недоверия.

— Признаться, — сказал мистер Кассель, пожимая ему руку в день назначения, — я не думал, что доживу до дня, когда один из вас будет сидеть за одним столом с городским советом на равных, а не просить снисхождения.

— Я тоже не думал, — честно признался Маленький Пума. — Но, полагаю, некоторые перемены случаются быстрее, чем мы смеем надеяться, если находится достаточно упрямых людей по обе стороны, готовых работать ради них.

⸻

В честь этого назначения — а заодно и в честь окончательного примирения, выстраданного столькими месяцами страха, недоверия и, в конце концов, общей кровью, пролитой плечом к плечу, — город устроил ярмарку, куда впервые за долгую память жителей официально пригласили торговцев из осейджского рода.

Площадь, еще недавно видевшая суд над Эдмундом, теперь пестрела яркими прилавками: женщины рода разложили расшитые бисером мокасины и пояса, украшенные тем же тонким, узнаваемым узором, что Дева давно научилась ценить; резные костяные ножи и чехлы для них, подобные тому, что висел у нее самой на поясе, неизменно привлекали внимание городских мужчин, ощупывающих лезвия с уважительным, профессиональным интересом; выделанные шкуры, тканые накидки, серебряные украшения, купленные некогда за пушнину и переработанные заново в тонкие, изящные изделия, — все это находило своих покупателей куда охотнее, чем кто-либо в городе смел надеяться еще год назад.

— Настоящая работа, — уважительно заметил Пирсон, вертя в руках приобретенный чехол для ножа. — Не то что городские подделки под старину, что продают заезжие торговцы.

Быстрое Крыло, заправлявшая одним из прилавков с той же неукротимой энергией, с какой некогда затаскивала Деву в починку сетей, торговалась с покупателями настолько бойко и настолько весело, что вокруг ее прилавка то и дело собиралась смеющаяся толпа, привлеченная скорее ее задором, чем самим товаром.

⸻

Дева и Маленький Пума прогуливались вдоль рядов рука об руку, оба одетые в традиционные наряды рода — она в то самое расшитое платье, что он подарил ей перед сватовством, с его чехлом для ножа на поясе, он — в парадную рубаху, украшенную теми же узорами, что связывали их отныне не только чувствами, но и общим, зримым для всех знаком принадлежности друг другу.

— Ты только посмотри, — сказала она тихо, обводя взглядом площадь. — Год назад люди боялись даже произносить вслух название твоего рода за ужином. А теперь торгуются за ножи с твоими соплеменниками, будто так было всегда.

— Не всегда, — заметил он. — Но, возможно, отныне — так будет.

⸻

Ее собственная семья, к немалому изумлению и трогательному умилению Девы, также решила отметить этот день особым образом: Элис красовалась в маленьком, расшитом бисером головном обруче, подаренном ей лично Поющей Водой в знак особой симпатии к неугомонной младшей сестренке; Гарретт щеголял в новом кожаном жилете с ленточной отделкой, подаренном ему Идущим Быстро в честь их скрепившейся, невзирая на разницу культур, дружбы; а Маргарет, чуть смущенно, но с явным удовольствием, накинула поверх привычного платья расшитую шаль, преподнесенную ей самой Поющей Водой при личной встрече.

— Мама, ты выглядишь прекрасно, — искренне сказала Дева, разглядывая мать в непривычном, но удивительно ей идущем наряде.

— Твой отец сказал то же самое, — призналась Маргарет с легким, помолодевшим смущением. — Хотя, признаться, я боялась, что буду выглядеть нелепо, нацепив на себя чужой обычай без должного понимания.

— Это не чужой обычай больше, ма, — мягко возразила Дева. — Это часть нашей семьи теперь. Обеих ее половин.

⸻

Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к закату, а ярмарочная площадь наполнилась смехом, музыкой и запахом угощений обеих культур, перемешавшихся на общих столах так же естественно, как перемешались в этот день сами люди, Стоящий у Реки поднялся на небольшое возвышение в центре площади, призывая собравшихся к тишине.

— Много лет, — сказал он, и голос его разнесся над затихшей толпой, — наши народы смотрели друг на друга через реку, полную страха и недопонимания, вместо воды. Сегодня, глядя на эту площадь, я впервые за долгую жизнь смею надеяться, что дети наших детей будут вспоминать эту вражду лишь как старую, давно зажившую историю — не потому что мы забыли причиненную друг другу боль, а потому что научились строить будущее, не давая этой боли определять его целиком.

По площади прокатились единодушные, теплые аплодисменты — от осейджей и поселенцев одновременно, — и Дева, стоя рядом с Маленьким Пумой в опускающихся сумерках, сжала его руку крепче, чувствуя, как глаза наполняются слезами самой чистой, самой заслуженной радости, какую она когда-либо испытывала.

— Мы дожили до этого дня, — прошептала она.

— Мы его создали, — тихо поправил он, целуя ее в висок. — Ты, я, и все те, кто рискнул поверить, что граница между нами — это не то, что должно разделять нас вечно, а всего лишь черта, которую однажды можно стереть, если достаточно людей решатся сделать первый шаг навстречу друг другу.

Эпилог 💍

Два обряда, одно сердце

Двор Касселей в то утро было не узнать.

Скамьи, наспех сколоченные Гарреттом и соседями, тянулись рядами до самой изгороди; над крыльцом свисали гирлянды из поздних астр и золотарника — тех самых цветов, что Элис однажды вплела в волосы сестры перед осенним праздником, а теперь, повзрослев на год, вплела вновь, только уже с куда более серьезным, торжественным видом; а гости — половина города, семья Кэтрин, соседи, давно позабывшие прежние страхи, — рассаживались, оживленно переговариваясь в предвкушении события, какого их округа не видела прежде никогда.

⸻

Дева стояла в комнате матери, разглядывая себя в зеркале с тем чувством, что смесью восторга и робости охватывает, кажется, каждую невесту в мире, вне зависимости от того, какой обряд ей предстоит.

Платье было простым — тонкий лен, а не привычные тяжелые шелка, — но каждый дюйм подола и рукавов покрывала вышивка, над которой Дева трудилась не один месяц по вечерам, вплетая в узор то, что не сумела бы выразить словами: изгибы реки, где они впервые встретились; следы мокасин рядом со следами сапог; два переплетенных, неразделимых узора, бегущих вдоль всего подола, точно два русла, слившихся в одну реку.

Волосы она оставила распущенными — непослушными, кудрявыми, точно такими, какими их знал он с самой первой их встречи, — лишь у виска заплела тонкую косичку, вплетя в нее узкую голубую ленту.

— Ты уверена, что не хочешь уложить их аккуратнее? — спросила Маргарет, поправляя фату дочери с легким, привычным беспокойством.

— Уверена, мама. — Дева коснулась маленькой косички у виска с мягкой улыбкой. — Эта коса — единственная прическа, которая мне сегодня по-настоящему нужна.

⸻

Маленький Пума ждал ее у алтаря в наряде, придуманном ими обоими совместно, долгими вечерами обсуждений, — белая льняная рубаха и брюки, вполне обычные для любого американского жениха, но поверх рубахи — расшитый бисером жилет, чей узор в точности повторял узор ее платья, те же переплетенные реки, то же безмолвное обещание единства двух миров, представленное не словами, а самой тканью, которую оба они выбрали носить в этот день.

Когда Дева, под руку с отцом, наконец прошла между рядами гостей, Маленький Пума, увидев ее, не сумел сдержать того самого открытого, беззащитного выражения лица, что она научилась любить больше всего на свете, — и весь путь до алтаря она чувствовала на себе этот взгляд, теплый, как первые лучи весеннего солнца после долгой, суровой зимы.

⸻

Священник — пожилой, добродушный пастор, специально приехавший из соседнего города, поскольку местный так и не набрался смелости провести подобную церемонию, — вел обряд неторопливо, с той доброжелательной серьезностью, что превращала происходящее в нечто большее, чем просто формальность.

А позади рядов с гостями-поселенцами, там, где расположилась делегация из осейджского рода — Стоящий у Реки, Поющая Вода, Идущий Быстро с семьей, Черный Ворон и Тихая Лань, устроившиеся, к радости всех, кто успел заметить их сплетенные пальцы, совсем рядом друг с другом, — в нужный момент, когда пастор произнес традиционные слова о клятве, зазвучало нечто неожиданное: нестройный, но искренний хор голосов, старательно, хоть и с сильным акцентом, выводящий строки старого свадебного гимна, который они, как позже призналась со смехом Быстрое Крыло, репетировали не один вечер, чтобы преподнести этот сюрприз молодоженам.

Дева, услышав это, не сдержала слез — уже не первых за этот день, но самых счастливых из всех.

⸻

Когда пастор объявил их мужем и женой, по рядам поселенцев, как это заведено, прокатился дружный, шутливый возглас «горько!» — и Маленький Пума, чуть смущенный незнакомым обычаем, но быстро сообразивший, чего от него ждут, привлек Деву к себе и поцеловал ее у алтаря так уверенно, так открыто, что даже самые сдержанные гости не удержались от одобрительных, восторженных возгласов.

А со стороны осейджской делегации в ответ раздался их собственный, ликующий клич — тот самый протяжный, торжествующий возглас, каким Маленький Пума когда-то возвестил всему роду о своей первой, удачной охоте вместе с Девой, — подхваченный на этот раз не одним голосом, а десятком, разносящийся над двором Касселей эхом искренней, безудержной радости.

⸻

Праздник у Касселей продолжался до самого вечера — с музыкой, танцами, обильным угощением обеих кухонь на одних столах, — но едва первые звезды показались на небе, молодожены вместе с семьей Девы и всей осейджской делегацией отправились в путь, туда, где их ждал второй обряд, не менее важный, чем первый.

⸻

В сердце осейджских земель, у того самого костра, где несколько месяцев назад Дева впервые почувствовала себя не гостьей, а частью чего-то большего, собрался весь род, встречая молодых громким, ликующим пением и барабанным боем, разносящимся далеко над ночной прерией.

Обряд здесь строился иначе, чем утром: не клятвы перед пастором, а танец — Дева и Маленький Пума, оба в полном традиционном наряде, кружились вокруг центрального костра под ритмичный стук барабанов, а весь род постепенно присоединялся к ним, образуя один большой, нескончаемый хоровод, в котором больше не было различия между гостем и своим.

Стоящий у Реки, дождавшись завершения танца, вывел молодых к центру круга и, взяв в руки полоску тонко выделанной кожи, аккуратно связал их запястья вместе — не туго, а символически, — произнося слова благословения на своем языке, смысл которых Дева, за прошедшие месяцы выучившая уже немало, разобрала почти полностью: пожелание, чтобы их пути отныне вели в одном направлении, чтобы трудности встречали их вместе, а не порознь, чтобы дети, рожденные от этого союза, знали оба берега реки как единственный, неразделимый дом.

⸻

Затем настал черед даров — по обычаю рода, молодожены раздавали гостям небольшие подарки в знак благодарности за разделенную радость: Дева, немало потрудившаяся над этим накануне, вручала каждой женщине лагеря маленький, расшитый мешочек с душистыми травами с фермы Касселей, а Маленький Пума одаривал мужчин искусно выточенными наконечниками стрел, изготовленными его собственными руками в тихие вечера последних недель.

Идущий Быстро, получив подарок, притворно всхлипнул от избытка чувств.

— Наконец-то настоящий подарок от брата, а не очередная шутка про мою рыболовную сеть.

— Я похвалю сеть в следующий раз, — пообещал Маленький Пума с тенью улыбки. — Как только ты научишься не путаться в ней сам.

⸻

Уже глубокой ночью, когда праздник постепенно стих, а гости начали расходиться по своим шатрам и повозкам, Дева и Маленький Пума наконец остались вдвоем у догорающего костра, наблюдая, как последние искры взмывают в темное, усыпанное звездами небо.

— Два обряда за один день, — сказала Дева, устало, но абсолютно счастливо прислоняясь к его плечу. — Не думаю, что кто-то в этих краях может похвастаться подобной свадьбой.

— Не думаю, что кто-то в этих краях когда-либо любил так же, как мы, — ответил он тихо, целуя ее в макушку. — Так что, полагаю, два обряда — самое меньшее, что могла предложить нам судьба.

Она подняла на него взгляд — на человека, чье молчание она когда-то приняла за холодность, чью сдержанность научилась читать лучше любого языка, чью преданность заслужила не сразу, а через месяцы честности, риска и общей, разделенной боли, — и почувствовала, что впервые за всю свою жизнь оказалась именно там, где всегда, сама того не зная, мечтала оказаться: дома, но не в четырех стенах, а в объятиях человека, для которого дом был не местом, а тем, кого выбираешь любить, невзирая ни на какие границы, начертанные на любых картах мира.

Прерия вокруг них молчала, но это было доброе, живое молчание — молчание земли, что наконец перестала быть полем битвы между двумя мирами и стала тем, чем должна была быть всегда: общим домом для всех, кто научился видеть в другом не чужака, а человека, достойного любви.

Конец.