2 часть. Пропажа у Пирсонов

Глава XIX 📜

Поздний гость

Дева рассчитывала проскользнуть в дом незамеченной — тихо, через кухонную дверь, которая скрипела меньше остальных, — и уже почти поверила в успех этого плана, когда увидела свет, льющийся из окон гостиной куда ярче, чем полагалось бы в такой поздний час.

Голоса — два мужских, оба знакомых — доносились приглушенно, но отчетливо.

«Только не это», — подумала она, замирая у самой двери с корзиной в руках и репетируя про себя историю о ночной ежевике, которая, впрочем, звучала не убедительнее, чем несколько часов назад.

Отступать было поздно: половица под ногой предательски скрипнула, и голоса в гостиной смолкли.

— Дева? — Голос отца прозвучал одновременно с облегчением и с той особой, тяжелой настороженностью, которую она уже научилась распознавать безошибочно.

Делать было нечего. Она толкнула дверь и вошла, стараясь держаться так, будто позднее возвращение с растрепанными волосами и травой на подоле было для нее самым обычным делом на свете.

За столом, заваленным бумагами, сидели отец и — вот уж действительно не то, чего она ожидала увидеть в этот час, — Эдмунд Блэквуд собственной персоной, в расстегнутом сюртуке, с чернильными пятнами на пальцах, явно засидевшийся здесь куда дольше, чем предполагали приличия для визита.

— Мисс Кассель. — Эдмунд поднялся, вежливо, хотя в его взгляде, скользнувшем по ее растрепанному виду, промелькнуло нечто куда более острое, чем простая вежливость. — Не ожидал застать вас... в столь позднее время на прогулке.

— Я... — Дева судорожно искала слова понадежнее ночной ежевики. — Потеряла счет времени. Собирала... травы. Для матушкиных настоек.

— В темноте, — уточнил Эдмунд ровным, почти профессиональным тоном человека, привыкшего выявлять нестыковки в чужих показаниях.

— Некоторые травы лучше собирать именно ночью, — импровизировала Дева с отчаянием тонущего, хватающегося за первую подвернувшуюся соломинку. — Особые... свойства. Луна на них влияет.

Отец посмотрел на нее долгим, усталым взглядом, в котором ясно читалось: он не верит ни единому слову, но слишком вымотан долгим вечером, чтобы затевать разбирательство прямо сейчас, при госте.

— Иди спать, Дева, — сказал он вместо расспросов. — Поговорим утром.

Она поспешила воспользоваться этой неожиданной отсрочкой, но у самой лестницы все же обернулась — и увидела, как Эдмунд, уже вновь склонившийся над бумагами, коротко, задумчиво посмотрел ей вслед прежде, чем вернуться к разговору с ее отцом.

⸻

— Простите, что задержался так надолго, мистер Кассель, — донеслось до нее с лестницы, где она замедлила шаг, вопреки здравому смыслу подслушивая продолжение разговора. — Но дело действительно не терпит отлагательств. Совет города готовит официальное обращение к властям территории — жалобу на участившиеся случаи потравы полей и пропажи скота, с прямым указанием на причастность осейджей.

У Девы внутри все похолодело.

— У вас есть доказательства? — спросил отец после паузы, и в его голосе прозвучало нечто похожее на осторожность, которой не было еще месяц назад.

— Показания нескольких фермеров. Не бесспорные, признаю, но их достаточно, чтобы затребовать официальное расследование и, возможно, пересмотр границ выпаса, установленных договором. — Эдмунд помолчал. — Я, признаться, колебался, стоит ли вообще браться за это дело. После того, что случилось во время пожара, многие в городе стали куда снисходительнее к соседям с той стороны реки. Но не все, мистер Кассель. Далеко не все.

— А вы сами? — спросил отец тихо. — Что думаете вы?

Повисла долгая, взвешивающая пауза, прежде чем Эдмунд ответил:

— Я думаю, что закон должен применяться одинаково ко всем сторонам, а не служить оружием для тех, кто просто ищет повод для старой вражды. Но я также думаю, что если петицию подадут без моего участия, ее составит кто-то менее склонный к подобной сдержанности. Лучше, если этим делом займется человек, способный хотя бы отчасти умерить его остроту.

Дева, замерев на верхней ступеньке, вдруг ощутила проблеск неожиданного, растерянного уважения к человеку, которого до сих пор считала лишь скучным и слишком правильным, — и одновременно с этим острую, тревожную тяжесть от осознания того, что где-то там, за рекой, надвигалась буря, способная разрушить куда больше, чем она готова была признать всего минуту назад.

⸻

Она долго лежала без сна той ночью, глядя в потолок и прокручивая в голове услышанное.

Петиция. Официальное расследование. Пересмотр границ.

Все то хрупкое, с трудом выстроенное доверие, что зародилось после ночи общей борьбы с огнем, вдруг показалось ей куда более уязвимым, чем она позволяла себе думать все эти недели, — тонкой, недавно проросшей травинкой на пепелище, которую одна суровая буря могла вытоптать до основания, стоило лишь горстке недовольных голосов оказаться громче остальных.

И где-то в этой надвигающейся буре, понимала она с растущей тревогой, окажется не только хрупкий мир между двумя народами.

Окажется и она сама — застрявшая где-то посередине, между домом, который начинал что-то подозревать, и берегом реки, куда с каждым днем становилось все труднее и все опаснее приходить незамеченной.

Глава XX

Неожиданный разговор

Дева не ожидала увидеть незнакомую женщину у самой границы леса, там, где тропа к ручью сужалась настолько, что разминуться, не заговорив друг с другом, было бы попросту невозможно.

Она видела эту девушку впервые — стройную, с прямой, почти горделивой осанкой, — и невольно замедлила шаг, пытаясь понять, стоит ли ей насторожиться или просто вежливо поздороваться и пройти мимо.

— Ты рано сегодня, — заметила незнакомка вместо приветствия, скрестив руки на груди с тем спокойствием, за которым, впрочем, угадывалось что-то куда менее умиротворенное.

— Простите... мы знакомы? — спросила Дева, останавливаясь.

— Меня зовут Тихая Лань. — Она произнесла это так, будто само имя должно было все объяснить, хотя лицо ее оставалось непроницаемым. — Я живу в стойбище всю жизнь. А вот тебя я вижу не впервые — хотя, судя по всему, ты меня не помнишь вовсе.

— Прости, я правда не...

— Неважно. — Тихая Лань шагнула ближе, глядя ей прямо в глаза без всякой попытки смягчить прямоту взгляда любезностью. — Я пришла не за знакомством.

Дева остановилась, чувствуя, как привычная настороженность, которую она обычно приберегала для чужаков, впервые за долгое время шевельнулась по-настоящему.

— Ты слышала о петиции? — спросила Тихая Лань напрямую. — О том, что твои соплеменники готовят обвинения против моего народа?

Дева похолодела.

— Слышала. Случайно. Вчера ночью.

— Тогда ты понимаешь, что происходит. — Голос Тихой Лани звучал ровно, но за этой ровностью прорывалась горечь, которую она уже не слишком старалась прятать. — Совет старейшин уже обеспокоен. Отец Маленького Пумы третий день проводит на переговорах, пытаясь понять, что можно сделать, прежде чем это обвинение превратится во что-то худшее. А твой народ в это время присылает сюда еще и тебя — гостью, чужачку, которая приходит и уходит, когда ей вздумается, будто ничего из этого ее не касается.

— Меня это касается, — тихо возразила Дева.

— Правда? — В голосе Тихой Лани прозвучал неприкрытый скептицизм. — Или тебе просто интересно, пока это остается интересным? Что будет, если станет по-настоящему тяжело? Если твоего отца обяжут выбирать сторону? Если однажды тебе придется выбирать между тем, кем ты хочешь казаться себе, и тем, что безопаснее для тебя самой?

Дева не сразу нашлась с ответом — не потому что не знала его, а потому что вопрос ударил по тому самому сомнению, которое она сама предпочитала не рассматривать слишком пристально.

— Я не знаю, что будет, если станет тяжело, — сказала она наконец, честно. — Я никогда не была в положении, где мне пришлось бы отвечать за подобный выбор. Но я знаю, что не собираюсь исчезать просто потому, что кому-то это было бы удобнее.

Тихая Лань долго смотрела на нее — оценивающе, будто взвешивая, сколько в этих словах настоящей твердости, а сколько простой запальчивости человека, никогда всерьез не проверявшего собственные обещания.

— Ты хоть понимаешь, чего ему это стоит? — спросила она вдруг, тише, с иной, куда более уязвимой интонацией. — Каждый раз, когда он идет к тебе, каждый раз, когда прикрывает твое присутствие перед своими же — он рискует не просто своей репутацией. Он рискует доверием собственного отца, положением в совете, тем, как на него будет смотреть весь наш род, если однажды выяснится, что он выбрал чужачку в такое время, как это.

— Я знаю, что он рискует, — сказала Дева тихо. — Он никогда не говорил мне об этом прямо, но я не слепая.

— Тогда почему ты продолжаешь приходить?

Вопрос повис в воздухе — простой, но безжалостно точный, — и Дева почувствовала, что не готова дать на него ответ, который удовлетворил бы их обеих.

— Потому что не могу иначе, — сказала она наконец, и в этом признании было куда больше правды, чем она собиралась выдавать вслух. — Даже если бы я захотела остановиться, не уверена, что смогла бы.

Что-то в лице Тихой Лани дрогнуло на мгновение — острое, почти незащищенное, — прежде чем она снова взяла себя в руки, вернув лицу привычную сдержанность.

— Тогда, по крайней мере, — сказала она, — будь готова к тому, что цена этого «не могу иначе» рано или поздно ляжет не только на твои плечи.

Она развернулась, чтобы уйти, но у самой границы тропы обернулась еще раз, и в ее взгляде промелькнуло нечто, чего Дева не сумела до конца распознать, — не откровенная враждебность, но и не простое беспокойство за судьбу рода.

— Я не говорю этого, чтобы напугать тебя, — добавила Тихая Лань тише. — Я говорю это, потому что кто-то должен был сказать это прямо, а он — не скажет. Гордость не позволит ему признать, чего ему это стоит, даже перед тобой. Особенно перед тобой.

Она ушла, оставив Деву стоять на тропе в тяжелом, тревожном раздумье — не только о петиции, не только о риске, нависшем над всеми ними, но и о той странной, непрошеной честности, что промелькнула в последних словах Тихой Лани, будто за холодной прямотой скрывалось нечто, чего сама она не собиралась объяснять — по крайней мере, не сегодня.

Глава XXI 🐄

Пропажа

Весть разнеслась по округе быстрее, чем распространяется огонь по сухой траве: у Пирсонов пропали три головы скота за одну ночь — не забрели, не потерялись, а именно пропали, если верить взбудораженному, охрипшему от криков голосу самого мистера Пирсона, объезжавшего соседей одного за другим уже с самого рассвета.

— Ограда цела, — повторял он всем, кто соглашался слушать, стоя посреди двора Касселей с шляпой в руках и покрасневшим от возбуждения лицом. — Замок цел. Собаки не лаяли. Кто, скажите на милость, уводит скот, не потревожив ни забора, ни пса, если не те, кто умеет двигаться совершенно бесшумно?

Дева, слушавшая этот монолог с крыльца, почувствовала, как в груди похолодело — не от страха за пропавший скот, а от того, с какой пугающей легкостью обвинение, ничем не подкрепленное, кроме привычного предрассудка, облекалось в форму очевидного факта.

— Может, волки, — предположил Гарретт осторожно, подходя ближе.

— Волки режут добычу на месте, юноша, а не уводят ее аккуратно за много миль, — отрезал Пирсон. — Нет, здесь явно нечто иное. И, боюсь, все мы прекрасно знаем, что именно.

Отец, стоявший чуть поодаль, нахмурился.

— У вас есть доказательства, Пирсон, или только догадки?

— У меня есть три пропавшие головы скота и полное отсутствие иных объяснений, — резко ответил тот. — Этого достаточно, чтобы требовать расследования. И я не единственный, кто так считает — уже сегодня к вечеру еду в город, подписывать петицию мистера Блэквуда.

⸻

Дева нашла Маленького Пуму тем же вечером у ручья, дрожащая от тревоги куда сильнее, чем позволяла себе показать.

— У Пирсонов пропал скот, — сказала она без предисловий. — Три головы, за одну ночь, без единого следа взлома. Они обвиняют твой народ.

Он выслушал ее молча, лицо его оставалось непроницаемым, но что-то в том, как крепче обычного сжались его пальцы вокруг лука, выдавало напряжение, скрытое за внешним спокойствием.

— Мы не брали их скот, — сказал он наконец, ровно, без всякой попытки убедить ее сверх необходимого — будто сам факт правды был для него достаточным аргументом, не нуждающимся в дополнительных заверениях.

— Я знаю. — Дева произнесла это без колебаний, и что-то в ее уверенности, кажется, застало его врасплох. — Я не поэтому пришла. Я пришла предупредить. Пирсон едет в город сегодня, подписывать петицию.

Маленький Пума долго молчал, глядя на темнеющую воду.

— Это ускорит дело куда быстрее, чем мы рассчитывали, — сказал он наконец. — Совет надеялся на время. Время, чтобы объясниться, чтобы доказать добрую волю после пожара. Теперь этого времени может не остаться вовсе.

— Что вы будете делать?

— Отправим людей к границе — искать настоящие следы, а не домыслы. Если скот действительно похитили, я хочу знать, кто это сделал на самом деле, прежде чем чужая ложь станет для всех удобнее правды. — Он посмотрел на нее внимательно. — А ты? Что будешь делать ты?

Дева не сразу нашлась с ответом.

— Не знаю, — призналась она честно. — Но я не собираюсь молчать, если увижу, что кто-то намеренно искажает правду ради петиции.

Что-то в его взгляде на мгновение смягчилось — не улыбка, но нечто близкое к признательности, слишком серьезной для легкого выражения.

— Будь осторожна, — сказал он тихо. — Правда редко бывает удобной той стороне, что уже все для себя решила. А теперь, боюсь, у нас с тобой будет меньше времени видеться, чем прежде. Дозорные удвоят посты вдоль границы. Мне придется бывать здесь реже — и не по своей воле.

Дева почувствовала, как что-то тревожное и тяжелое опускается на грудь при этих словах — не паника, а глухое, предчувствующее понимание того, что буря, о которой она думала минувшей ночью, уже не просто надвигается.

Она уже началась.

Глава XXII 🏛️

Зал, полный чужих голосов

Городская управа не видела такого стечения народа со времен выборов шерифа три года назад — а может, и того дольше, судя по тому, как скрипели наспех сдвинутые лавки под тяжестью тех, кто явился послушать, чем закончится дело о пропавшем скоте Пирсонов.

Дева сидела рядом с отцом в третьем ряду, стиснув на коленях руки так крепко, что ногти оставляли на ладонях бледные полумесяцы. Гарретт устроился по другую сторону, напряженный не меньше сестры, хотя по совсем иной, пока еще тайной для нее причине — семья Кэтрин, как оказалось, тоже была здесь, среди тех, кто пришел послушать разбирательство.

У передних лавок, отдельной, немногочисленной группой, расположилась делегация из-за реки: Стоящий у Реки, сдержанный, прямой, в парадной, но не броской одежде, и еще двое старейшин рядом с ним. Маленький Пума стоял чуть позади — не как участник переговоров, слишком молодой для подобной роли, а как один из тех, кто сопровождал отца, готовый, если понадобится, подтвердить его слова свидетельством о состоянии границы.

Дева поймала его взгляд лишь однажды, когда рассаживались, — короткий, сдержанный, почти незаметный посторонним, — и тут же отвела глаза, понимая, что любое более долгое внимание друг к другу здесь, при таком количестве настороженных взглядов вокруг, было бы непозволительной роскошью.

⸻

— Прошу тишины, — произнес Эдмунд Блэквуд, поднимаясь за небольшим столом, отведенным для ведущего собрания. Голос его звучал ровно, профессионально, без той теплоты, что Дева слышала в разговоре с ее отцом, но и без враждебности, которой явно ожидали от него некоторые из присутствующих. — Мы собрались, чтобы рассмотреть обстоятельства пропажи скота у мистера Пирсона и определить, есть ли достаточные основания для официального расследования с привлечением властей территории.

— Основания очевидны! — выкрикнул кто-то с задних рядов, и по залу прокатился одобрительный гул.

— Основания, — повторил Эдмунд, повышая голос ровно настолько, чтобы вернуть себе внимание зала, не срываясь при этом на крик, — должны опираться на факты, а не на предположения, сколь бы естественными эти предположения ни казались тем, кто взволнован потерей. Мистер Пирсон, прошу, изложите, что именно произошло.

Пирсон повторил свой рассказ — ограда цела, замок цел, собаки молчали, — с той же горячностью, что и накануне во дворе Касселей, и зал снова заволновался одобрительным гулом при упоминании «бесшумности», которую с готовностью связывали с одним-единственным, заранее подразумеваемым виновником.

— Благодарю, — сказал Эдмунд, дождавшись, пока шум стихнет. — Теперь я хотел бы выслушать противоположную сторону. Стоящий у Реки, вы просили слова.

⸻

Отец Маленького Пумы поднялся неспешно, с тем спокойным достоинством, которое, казалось, не могло поколебать никакое враждебное шушуканье в зале.

— Мой народ не брал скот мистера Пирсона, — сказал он, и голос его, хотя и негромкий, разнесся по притихшему залу с неожиданной весомостью. — Не потому что я прошу вас поверить мне на слово, а потому что у меня есть предложение получше веры: пусть ваши люди и мои люди вместе осмотрят землю от фермы Пирсона до границы наших владений. Следы не лгут, даже если лгут люди по обе стороны реки. Если найдутся следы, ведущие на нашу землю, — я лично приведу виновных к вашему суду. Если же следов не найдется вовсе, я прошу вас признать: возможно, скот увели куда более обыденные воры, которым выгодно, чтобы подозрение пало на кого-то другого.

По залу пробежал неровный, растерянный гул — не согласия, но и не прежнего единодушного возмущения.

— Разумное предложение, — заметил Эдмунд, делая пометку в блокноте. — Кто-нибудь возражает против совместного осмотра следов при свидетелях с обеих сторон?

Возражения нашлись — громкие, эмоциональные, — но нашлись и голоса, куда более сдержанные, среди которых, к некоторому удивлению зала, прозвучал и голос мистера Касселя.

— Я поддерживаю это предложение, — сказал он, поднимаясь. — Мы с Пирсоном соседи не первый год, и я уважаю его тревогу. Но тревога — не доказательство, а обвинение без доказательств редко оборачивается справедливостью — что бы ни говорили о том, кого удобнее подозревать. Если предложение Стоящего у Реки честное — а оно звучит именно так, — я не вижу причин отказываться от него только потому, что кому-то не терпится подписать бумагу поскорее.

Дева, услышав это, почувствовала, как к глазам подступают неожиданные слезы — не от печали, а от гордости, смешанной с облегчением, слишком острым, чтобы сдержать его полностью.

⸻

Заседание закончилось не окончательным решением, а компромиссом — расследование отложили на неделю, до совместного осмотра следов, а составление петиции временно приостановили, к явному неудовольствию наиболее горячих голосов в зале и к сдержанному, невысказанному облегчению многих других.

Расходясь, Дева снова поймала взгляд Маленького Пумы через редеющий зал — на этот раз он задержался чуть дольше обычного, и в нем читалось нечто, весьма похожее на благодарность, адресованную не только ей одной, но и ее отцу тоже.

Заговорить в тот вечер им было не суждено — слишком много любопытных глаз оставалось в зале, слишком велик был риск для них обоих, — и Дева, покидая управу под руку с отцом, ощутила это неосуществленное, безмолвное прощание острее, чем ожидала.

Дозорные удвоили посты. Заседания и осмотры отнимали у него все больше времени. А впереди, она чувствовала это с растущей, тревожной ясностью, их ждало не меньше, а куда больше подобных вечеров — полных значимых взглядов через комнату и невозможности сказать друг другу хотя бы слово.

Глава XXIII 🌫️

Тишина без вестей

Дни, последовавшие за собранием в управе, оказались куда тяжелее, чем Дева готова была признать даже себе самой.

Переговоры о совместном осмотре следов, как ей объяснил один только раз, шепотом, Гарретт, узнавший об этом от знакомого в городе, теперь велись за закрытыми дверями — между отцом Маленького Пумы, еще двумя старейшинами, шерифом и Эдмундом, без единого лишнего свидетеля, без публики, без права голоса для тех, кто не входил в этот узкий, облеченный доверием круг. Дозорные вдоль границы удвоили посты. Молодым мужчинам стойбища, включая, разумеется, самого Маленького Пуму, строго наказали держаться подальше от чужих земель, пока дело не решится, — не потому, что кто-то подозревал именно его, а потому что осторожность в такие времена не выбирает исключений.

Ручей у старого ивняка стоял безлюдным вот уже вторую неделю.

⸻

Дева нашла себе странное, окольное утешение — не в разговорах, которых ей так не хватало, а в мелких, почти незаметных делах, державших ее хоть немного ближе к тому миру, куда путь ей был сейчас заказан.

Она узнала окольными путями (через того же Гарретта, чьи собственные связи с городом внезапно оказались куда полезнее, чем она когда-либо предполагала), что Поющей Воде нужны лишние руки для обработки зимних запасов трав, — и, хотя сама она не могла явиться в стойбище без риска быть замеченной в такое напряженное время, она стала передавать через брата небольшие свертки: нитки покрепче, иглы, соль, — вещи, за которые никто не спросил бы лишнего, если бы сверток перехватили по пути.

Это было мало. Слишком мало, если сравнивать с тем, что она хотела бы сделать на самом деле, — но лучше, чем ничего, и в те долгие, тревожные вечера, когда прежде она бежала бы к ручью, теперь она сидела у окна, глядя на далекие холмы, и представляла себе, чем он занят в этот самый момент, скучает ли, злится ли на вынужденное бездействие так же сильно, как злилась она сама.

Однажды, поздно вечером, Гарретт передал ей крохотный сверток без единого слова объяснения — только со словами «просили передать, если получится» — и внутри, завернутый в клочок мягкой кожи, оказался один-единственный гладкий, отполированный временем камень, какие обычно находят на дне ручья.

Дева долго вертела его в пальцах, чувствуя, как к глазам подступают совершенно неуместные в данных обстоятельствах слезы.

Ни письма. Ни объяснения. Просто камень — молчаливое, по-своему красноречивое напоминание о том, что расстояние, разделившее их сейчас, было временным, вынужденным, а вовсе не выбранным.

⸻

Эдмунд заметил перемену в ней раньше, чем она сама успела ее осознать.

Он заехал в дом Касселей по делу — обсудить с отцом детали предстоящего осмотра, — и, задержавшись после разговора чуть дольше необходимого, застал Деву во дворе, сидящей на нижней ступеньке крыльца с тем самым камнем, зажатым в кулаке, и взглядом, устремленным куда-то за холмы с такой откровенной, беззащитной тоской, что не заметить ее было попросту невозможно.

— У вас усталый вид, мисс Кассель, — заметил он, останавливаясь рядом. — Последние недели дались вам тяжелее, чем большинству.

— Пожалуй. — Она поспешно сжала кулак крепче, пряча камень от посторонних глаз, но, судя по короткому, внимательному взгляду Эдмунда, скользнувшему по ее руке, движение это не осталось незамеченным.

— Что у вас там? — спросил он, с той же вежливой, но цепкой прямотой, с какой обычно выявлял нестыковки в показаниях свидетелей.

— Ничего важного. — Дева заставила себя улыбнуться. — Просто камень. Нашла у ручья, давно.

Эдмунд не стал настаивать — вслух, во всяком случае, — но что-то в его лице, обычно столь ровном и предсказуемом, на мгновение изменилось: легкая тень задумчивости, смешанной с чем-то куда менее приятным, что он поспешил спрятать за привычной вежливой полуулыбкой прежде, чем Дева успела как следует ее разглядеть.

— Что ж, — сказал он, слегка поклонившись на прощание. — Берегите себя, мисс Кассель. Смутные времена редко бывают добры к тем, кто позволяет себе слишком много... рассеянности.

Он ушел, а Дева осталась сидеть на крыльце, не подозревая, что случайный, ничем не примечательный на первый взгляд разговор только что заронил в голове человека, который когда-то искренне хотел назвать ее своей женой, семя подозрения — тихое, пока еще неоформленное, но уже начавшее прорастать корнями куда более горькими, чем простое любопытство.

Глава XXIV 🔍

Следы, которые лгут

Осмотр начался на рассвете — небольшая, тщательно подобранная группа: шериф с двумя помощниками, мистер Пирсон, все еще красный от возмущения, Эдмунд с блокнотом для протокола, и со стороны стойбища — Стоящий у Реки с двумя дозорными, среди которых оказался и Маленький Пума, вызвавшийся сопровождать отца, несмотря на строгий наказ держаться подальше от подобных дел.

Дева осталась дома — ждать, как ждали в тот день многие, кому не было места среди узкого круга «влиятельных лиц», допущенных к разбирательству.

⸻

Они начали от изгороди Пирсона, где, по общему уговору, должны были остаться самые свежие следы, если скот действительно увели силой, а не заманили каким-то иным способом.

Первый час поисков не принес ничего примечательного — обычная путаница из отпечатков сапог, копыт, случайных зверей, — пока один из помощников шерифа, продвигаясь вдоль сухого русла в стороне от основной тропы, не наклонился резко, разглядывая что-то в примятой траве.

— Сюда! — крикнул он, и вся группа поспешила к нему.

На земле, наполовину скрытый в траве, лежал обрывок мягкой оленьей кожи — из тех, что использовали для упряжи, — а рядом, чуть глубже вдавленный в почву, отчетливо виднелся след мокасина, направленный точно в сторону границы осейджских земель.

Пирсон издал торжествующий, почти яростный возглас.

— Ну, что я говорил! Вот вам и доказательство!

Стоящий у Реки опустился на колено рядом со следом, разглядывая его с тем же холодным, профессиональным вниманием, с каким его сын изучал добычу или человеческую тропу, — и что-то в его лице, обычно столь непроницаемом, дрогнуло от неприкрытого недоумения.

— Этот след, — сказал он медленно, — сделан не сегодня и не вчера. Земля вокруг него суше, чем должна быть после недавнего дождя. И расположен он слишком удобно — на открытом месте, вдоль самой очевидной тропы, там, где любой ищущий непременно бы его нашел.

— Или там, где вор был неосторожен, — отрезал Пирсон.

— Осторожный вор, — тихо заметил Маленький Пума, впервые вмешавшись в разговор, — не оставил бы клочок упряжи на самом виду, у всех на пути, если бы намеревался скрыть, откуда он пришел. Это не похоже на след человека, который прятался. Это похоже на след, оставленный так, чтобы его нашли.

Эдмунд, до этого молча делавший пометки, поднял взгляд от блокнота — и на мгновение, лишь на мгновение, что-то мелькнуло в его лице, слишком быстрое, чтобы кто-либо из присутствующих успел это заметить и придать значение.

— Это лишь предположение, — сказал он ровно. — А протокол требует фиксировать факты, а не догадки любой из сторон. Факт в том, что след ведет к границе осейджских земель, и это будет внесено в отчет.

— Вместе с замечанием о его подозрительной свежести и расположении, — твердо добавил Стоящий у Реки. — Я настаиваю на этом, мистер Блэквуд, если протокол действительно стремится к справедливости, а не только к удобным выводам.

Эдмунд коротко кивнул, записывая, — и Дева, узнай она об этом коротком, напряженном обмене репликами позже, никогда бы не заподозрила по одной лишь холодной, профессиональной сдержанности его тона, что человек, составлявший протокол, знал о происхождении этого следа куда больше, чем готов был признать вслух хоть кому-то в этом мире.

⸻

Весть о находке долетела до дома Касселей раньше, чем сам Гарретт успел вернуться и рассказать подробности лично, — соседи, как обычно, оказались быстрее любого гонца.

— Нашли след у их земли, — выпалила мать, ворвавшись в комнату Девы без стука, с лицом, одновременно взволнованным и, к глубокому огорчению Девы, почти удовлетворенным подтверждением давних опасений. — Прямо у границы. Говорят, теперь дело точно дойдет до серьезного разбирательства.

Дева похолодела.

— Кого-то... кого-то конкретного обвиняют?

— Пока не знаю. Но раз след привел прямо к их землям, кому-то там придется отвечать, помяни мое слово.

Дева едва дождалась вечера, чтобы расспросить Гарретта наедине, — и то, что она услышала, лишь усилило тревогу, а не развеяло ее: неоднозначность найденного следа, странная реплика Маленького Пумы про «слишком удобное» расположение улики, настороженное, невысказанное подозрение самого Стоящего у Реки.

— Это подстроено, — сказала она тихо, не столько спрашивая, сколько убеждаясь вслух в том, что уже понимала интуитивно. — Кто-то нарочно оставил этот след, чтобы все указывало на них.

— Может быть. — Гарретт выглядел таким же встревоженным, как и она сама. — Но доказать это будет непросто. А пока доказательств обратного нет, боюсь, шериф и половина города готовы поверить в самое очевидное объяснение, вне зависимости от того, насколько оно правдиво на самом деле.

Дева всю ночь не могла найти покоя, ворочаясь под одеялом и вновь и вновь возвращаясь мыслями к одному и тому же тревожному вопросу: что будет, если подозрение, подстроенное чьей-то неизвестной рукой, падет не просто на абстрактный «народ за рекой», а на кого-то конкретного — на семью, чье имя ей было слишком дорого, чтобы спокойно наблюдать, как чужая ложь медленно, но неотвратимо затягивается вокруг них, точно петля, у которой, казалось, не было ни начала, ни автора.

Глава XXV 🌌

Ночная слежка

Дева дождалась, пока в доме стихнут последние звуки, — скрип отцовских шагов на лестнице, шорох маминого шитья, отложенного наконец на ночь, — и лишь тогда, стараясь ступать бесшумнее собственной тени, выскользнула через кухонную дверь во двор.

На ней были штаны Гарретта — те самые, старые, удобные, — и рубаха потемнее, чтобы не выделяться в темноте прерии светлым пятном. Она оседлала Ласточку сама, без единого лишнего звука, и, выведя ее за пределы двора, лишь там позволила себе вскочить в седло и пустить лошадь неспешным, осторожным шагом в сторону границы.

Она не могла объяснить себе до конца, что именно рассчитывала найти. Знала только одно: ждать дома, пока чужая ложь затягивается вокруг человека, которого она не могла назвать вслух своим, было выше ее сил.

⸻

Место, где нашли злополучный след, она отыскала без труда — Гарретт достаточно подробно описал его накануне, сам того не подозревая, что сестра слушает его рассказ не из простого любопытства.

Дева спешилась заранее, привязала Ласточку в стороне, среди редких деревьев, и остаток пути прошла пешком, держась низко в высокой, еще не тронутой заморозками траве, — благо годы, проведенные в прогулках по этим самым полям, научили ее двигаться тише, чем можно было бы ожидать от девушки, выросшей в приличном доме.

Она устроилась в укрытии — за грудой валунов, поросших сухим кустарником, — и приготовилась ждать, сама не зная, чего именно.

Луна светила достаточно ярко, чтобы разглядеть силуэт, появившийся на тропе спустя, казалось, целую вечность неподвижного, зябкого ожидания.

Дева затаила дыхание.

⸻

Эдмунд двигался иначе, чем она привыкла его видеть, — без привычной размеренной уверенности, а нервно, то и дело оглядываясь через плечо, будто ожидал в любой момент быть застигнутым врасплох.

Он опустился на колено там же, у примятой травы возле сухого русла, и извлек из-за пазухи что-то небольшое, завернутое в темную ткань, — Дева не могла разглядеть, что именно, но по тому, с какой аккуратностью он это доставал, было ясно: предмет этот значил для него куда больше, чем случайная находка.

— Еще один, — пробормотал он вполголоса, обращаясь то ли к себе самому, то ли к темноте вокруг, — на случай, если первого окажется недостаточно для суда.

Дева похолодела, вжимаясь в камень сильнее, до боли в пальцах.

Он вложил предмет в землю — неглубоко, ровно настолько, чтобы «находка» выглядела естественной, — присыпал сверху горстью сухой земли, отступил на пару шагов, оценивая дело рук своих с холодным, деловитым удовлетворением, весьма далеким от того вежливого, сдержанного человека, которого Дева знала до этой минуты.

— Простите, Стоящий у Реки, — произнес он тихо, почти мягко, будто и вправду испытывал сожаление, хотя руки его при этом уже деловито отряхивали землю с колен. — Ничего личного. Просто одни границы должны оставаться границами, а некоторые вещи — принадлежать тем, кому принадлежали всегда.

Он развернулся и зашагал прочь, тем же нервным, оглядывающимся шагом, каким появился, — а Дева осталась сидеть за камнями, чувствуя, как ярость и облегчение одновременно захлестывают ее с такой силой, что несколько долгих мгновений она не могла даже пошевелиться.

⸻

Она дождалась, пока звук его удаляющихся шагов стихнет окончательно, прежде чем осторожно выбраться из укрытия и подойти к тому самому месту, где он только что скрывал в земле свою «улику».

Разрывать землю голыми руками в темноте оказалось делом небыстрым, но Дева, стиснув зубы, не остановилась, пока пальцы не наткнулись на что-то твердое, завернутое в темную ткань.

Она развернула сверток дрожащими от волнения руками и увидела внутри тонкий костяной нож с резной рукоятью — искусно сделанный, явно осейджской работы, — и, судя по его почти нетронутому виду, вовсе не тот предмет, что случайно теряют во время кражи скота, а тот, что специально приобретают заранее, чтобы позже с легкостью выдать за забытую впопыхах улику.

Дева бережно завернула нож обратно, спрятала за пазуху и, стараясь унять бешено колотящееся сердце, поспешила назад, туда, где в темноте терпеливо дожидалась ее Ласточка.

У нее в руках теперь было не просто доказательство лжи.

У нее в руках было единственное, что могло остановить надвигающуюся беду — если только она успеет им воспользоваться прежде, чем ложь Эдмунда Блэквуда обернется для кого-то в мире по другую сторону реки чем-то куда более непоправимым, чем просто несправедливое подозрение.

Глава XXVI ⚖️

Обвинение

Городская управа снова была полна — на этот раз куда напряженнее, чем в прошлый раз, будто сам воздух в зале сгустился в предчувствии итогового решения, которого ждали слишком многие, слишком нетерпеливо.

Эдмунд открыл заседание тем же ровным, профессиональным тоном, каким вел и первое собрание, — и Дева, узнай она об этом позже от Гарретта, который присутствовал по просьбе отца, с трудом смогла бы поверить, что человек, способный на такое самообладание перед лицом дела рук своих, вообще существовал в природе.

— Осмотр, проведенный на прошлой неделе, — начал Эдмунд, — выявил след, ведущий к границе осейджских земель. Сегодня утром, при повторном осмотре той же территории, поисковая группа обнаружила второй, куда более прямой след.

По залу пробежал взволнованный гул.

— Молодой человек по имени Маленький Пума, — продолжил Эдмунд, заглянув в записи с деланой беспристрастностью, — был замечен в непосредственной близости от фермы Пирсонов в ночь предполагаемой пропажи скота. Свидетель, пожелавший остаться неназванным, сообщил об этом шерифу два дня назад.

Гарретт, сидевший рядом с отцом, напрягся так резко, что скрип его лавки разнесся по притихшему залу.

Маленький Пума, стоявший у передних рядов рядом с отцом, не изменился в лице — та же непроницаемая сдержанность, которую Дева так хорошо успела изучить, — но по тому, как крепче обычного сжались его пальцы, было ясно: обвинение застало его врасплох не меньше, чем всех остальных.

— Это ложь, — произнес Стоящий у Реки, поднимаясь. — Мой сын был в лагере в ту ночь. Десятки свидетелей могут подтвердить это.

— Десятки свидетелей из вашего же народа, — заметил кто-то из задних рядов с нескрываемым скепсисом, и зал снова взволнованно загудел.

— А теперь, — произнес Эдмунд, дождавшись, пока шум немного стихнет, и в голосе его прозвучала тщательно отмеренная, почти сочувственная тяжесть, — я вынужден представить последнюю находку. Сегодня утром, при повторном осмотре, поисковая группа обнаружила закопанный сверток недалеко от места первой находки.

Он кивнул одному из помощников шерифа, и тот внес в зал небольшой, обернутый темной тканью предмет, укладывая его на стол перед собравшимися — нетронутым, все еще завязанным тем же шнуром, каким Дева видела его завязанным собственными глазами лишь несколько часов назад.

— Мы не стали вскрывать сверток до заседания, — пояснил Эдмунд, — чтобы содержимое было исследовано при полном составе присутствующих, во избежание любых сомнений в честности процедуры.

По залу прокатился напряженный, предвкушающий шепот.

Маленький Пума смотрел на сверток с тем же холодным вниманием, с каким разглядывал следы на земле, — и Дева, будь она сейчас в зале, увидела бы в этом взгляде не страх, а нечто куда более близкое к горькому, вынужденному смирению человека, готового принять несправедливость с достоинством, потому что иного выбора ему не оставили.

— Прежде чем мы вскроем сверток, — произнес шериф, поднимаясь, чтобы взять его в руки, — есть ли у кого-либо в зале сведения, которые следует озвучить прежде, чем мы продолжим?

В зале воцарилась тишина — та плотная, тяжелая тишина, что предшествует решениям, которые уже нельзя будет отменить.

И именно в этой тишине, с улицы, донесся стремительно нарастающий стук копыт — резкий, безоглядный, ни капли не похожий на неспешную поступь тех, кто прибывает вовремя и чинно.

Двери управы с грохотом распахнулись.

Глава XXVII 🐎

Дочь Касселя

Дева осадила Ласточку у самых дверей управы так резко, что лошадь взвилась на дыбы, прежде чем опуститься на все четыре копыта в облаке пыли, — и, не дожидаясь, пока та полностью остановится, спрыгнула на землю одним движением, каким спрыгивают не благовоспитанные барышни, а те, кому доводилось делать это сотни раз прежде.

Она вошла в зал управы так, как не входила в него ни разу за всю свою жизнь: в старых мужских штанах, с растрепанными от бешеной скачки волосами, с грязью на сапогах и с той прямой, ничем не поколебленной осанкой, что заставила стихнуть даже самые дальние ряды прежде, чем она успела произнести хоть слово.

— Дева?! — Голос матери прорезал повисшую тишину пронзительным, потрясенным шепотом, разнесшимся, впрочем, по всему притихшему залу не хуже крика. Маргарет полусидела в третьем ряду — Эдмунд, как выяснилось позже, лично пригласил Кассель понаблюдать за ходом заседания, желая показать себя во всем блеске своих профессиональных качеств, — и теперь она смотрела на дочь с таким ужасом, будто та явилась в зал без единого предмета одежды вовсе, а не всего лишь в штанах. — Что ты... как ты можешь... в таком виде...

— Не сейчас, мама. — Дева даже не повернула головы в ее сторону, продолжая идти прямо к столу, за которым восседали шериф и Эдмунд, оба одинаково ошеломленные ее внезапным появлением.

— Мисс Кассель, — начал было шериф, — это закрытое заседание, вам не полагается...

— У меня есть сведения, напрямую относящиеся к делу, — перебила она, и голос ее прозвучал тверже, чем она сама ожидала от себя в эту минуту. — И я прошу зал выслушать их прежде, чем вы вскроете этот сверток.

Эдмунд поднялся, и Дева, взглянув на него впервые за все время своего стремительного появления, уловила в его лице нечто, весьма похожее на тщательно сдерживаемую тревогу, — тревогу человека, который слишком поздно осознал, что его собственная затея может обернуться против него самого куда стремительнее, чем он рассчитывал.

— Мисс Кассель, при всем уважении, — произнес он, стараясь удержать привычную ровность голоса, — эмоциональные порывы едва ли уместны в столь серьезном разбирательстве.

— Это не эмоциональный порыв, мистер Блэквуд. — Она посмотрела на него в упор, и что-то в этом взгляде заставило его на мгновение отвести глаза первым. — Это факты. Позвольте мне описать содержимое свертка, лежащего сейчас на этом столе, прежде чем кто-либо его развяжет.

По залу пронесся изумленный ропот.

— Это невозможно проверить, — быстро возразил Эдмунд. — Любой может утверждать что угодно постфактум, когда сверток уже у всех на виду.

— Тогда попросите шерифа развязать его только после того, как я закончу, — парировала Дева, не сводя с него взгляда, — и пусть весь зал сам решит, возможно ли угадать подобное простым везением.

Шериф, явно заинтригованный не меньше остальных, коротко кивнул, поднимая сверток так, чтобы Дева не могла видеть его содержимого, даже если бы захотела.

⸻

— Внутри костяной нож, — начала Дева, и голос ее, вопреки бешено колотящемуся сердцу, звучал ровно и отчетливо на весь притихший зал. — Резная рукоять, у основания обмотана шнуром из выбеленной кожи. Лезвие короткое, не длиннее ладони, заточено с одной стороны. Сам нож завернут в темную ткань — грубого плетения, похожую на обрезок старого мешка, — и сложен таким образом, что рукоять смотрит к левому краю свертка, а острие — к правому.

Она перевела дыхание, чувствуя, как в зале нарастает та особая, звенящая тишина, что предшествует потрясению.

— Этот нож никогда не терялся во время кражи скота, — продолжила она. — Он был специально приобретен — вероятно, у торговца в городе или у кого-то, кто выменивает подобные вещи у осейджей, — и намеренно закопан прошлой ночью человеком, который хотел, чтобы его нашли именно тогда, когда обвинение против осейджей нуждалось бы в новом, неопровержимом доказательстве.

— Это возмутительная клевета! — воскликнул Эдмунд, но голос его — Дева отчетливо это слышала — впервые за все время их знакомства дрогнул, потеряв привычную профессиональную ровность.

— Тогда разверните сверток, — сказала Дева тихо, поворачиваясь к шерифу. — И пусть весь зал увидит, ошибаюсь я или нет.

⸻

Шериф медленно, под грузом полной, оглушительной тишины зала, развязал шнур и развернул темную ткань.

Костяной нож с резной рукоятью, обмотанной у основания шнуром из выбеленной кожи, лежал ровно так, как описала Дева, — рукоятью к левому краю, острием к правому, — и по залу прокатился единый, потрясенный вздох, будто все присутствующие разом позабыли, как дышать.

Маленький Пума, стоявший у передних рядов, смотрел на нее — на Деву, растрепанную, задыхающуюся, все еще не до конца пришедшую в себя от бешеной скачки, — тем взглядом, который она уже научилась узнавать безошибочно, вот только теперь в нем не было привычной сдержанности вовсе: только потрясенное, почти незащищенное изумление человека, которого только что спасли способом, какого он не мог себе даже вообразить.

Он не произнес ни слова.

Ей и не нужны были слова, чтобы понять, что происходило сейчас за этим единственным долгим взглядом, — так же, как весь зал, затаив дыхание, ждал, что скажет в свое оправдание человек, чье безупречное самообладание впервые на памяти собравшихся дало трещину прямо у них на глазах.

Глава XXVIII 💥

Голос в темноте

— Откуда вам знать содержимое свертка настолько точно, мисс Кассель? — Голос шерифа прозвучал в звенящей тишине зала требовательно, но не враждебно — скорее с тем настороженным любопытством человека, который начинает подозревать, что дело обернулось совсем не так, как он предполагал еще четверть часа назад.

Дева перевела дыхание, чувствуя на себе сотни взглядов — любопытных, потрясенных, недоверчивых, — и заставила себя говорить ровно, не позволяя голосу дрогнуть.

— Прошлой ночью мне не спалось, — начала она. — Я оседлала лошадь и поехала прогуляться — не в первый раз, если позволите быть откровенной

По залу пробежал сдержанный, нервный смешок, тут же стихший под тяжестью того, что последовало дальше.

— Я оказалась неподалеку от границы осейджских земель, — продолжила она, — и заметила человека, ведущего себя крайне подозрительно: он оглядывался, будто боялся быть замеченным, что само по себе показалось мне странным для человека с честными намерениями. Я укрылась за камнями и стала наблюдать.

— И вы утверждаете, что этим человеком был мистер Блэквуд? — уточнил шериф.

— Я не утверждаю. Я видела это собственными глазами, при свете полной луны, с расстояния, достаточного, чтобы различить лицо человека, которого я знаю лично уже не первый месяц. — Дева впервые за весь разговор позволила себе прямо взглянуть на Эдмунда. — Он опустился на колено там же, где позже нашли первый след, и достал сверток из-за пазухи. Я слышала, как он произнес вслух — тихо, будто сам себе, — что готовит это на случай, если первой находки окажется недостаточно для суда.

Зал взорвался потрясенным гулом, который шерифу пришлось усмирять несколько долгих секунд, прежде чем Дева смогла продолжить.

— Затем он произнес нечто, что я запомнила дословно, — сказала она, и в голосе ее прозвучала холодная, безжалостная точность. — «Простите, Стоящий у Реки. Ничего личного. Просто одни границы должны оставаться границами, а некоторые вещи — принадлежать тем, кому принадлежали всегда».

Тишина, воцарившаяся после этих слов, была настолько плотной, что Дева отчетливо услышала, как скрипнула половица под чьим-то нервным движением в дальнем углу зала.

⸻

— Это домыслы, — произнес наконец Эдмунд, но голос его, лишенный прежней уверенности, прозвучал жалко даже для его собственных ушей. — Лунный свет обманчив. Легко принять одного человека за другого в темноте, особенно если заранее настроен искать виноватого именно в нем.

— Тогда как вы объясните точное описание содержимого свертка, мистер Блэквуд? — тихо, но веско спросил Стоящий у Реки, поднимаясь. — Совпадение столь безупречной точности случается не чаще, чем снег в разгар лета.

Эдмунд молчал, и это молчание, куда более красноречивое, чем любые оправдания, окончательно решило исход дела в зале, где еще четверть часа назад его слово стоило больше, чем слово любого другого присутствующего.

— Мистер Блэквуд, — сказал шериф после долгой, тяжелой паузы, — боюсь, вам придется остаться здесь для дальнейших расспросов.

По залу прокатился шум — потрясенный, взволнованный, полный перешептываний, в которых то и дело мелькало имя молодого адвоката вперемешку с недоуменными «но зачем ему это» и «неужели правда», — а кто-то из задних рядов, из тех, кто был ближе знаком с городскими сплетнями, уже вполголоса связывал внезапную неприязнь мистера Блэквуда к осейджам с куда более простым, куда более человеческим мотивом: с тем, что мисс Кассель, чьей руки он добивался столь настойчиво, в последнее время явно избегала его общества, и с тем, что причина этого избегания, судя по некоторым слухам, лежала вовсе не в сторону города.

Дева, услышав эти перешептывания, почувствовала, как сердце сжимается от нового, куда менее приятного страха — страха, что правда, только что спасшая одного человека от несправедливого обвинения, может обернуться против нее самой куда быстрее, чем она рассчитывала, если хоть кто-то в этом зале свяжет разрозненные слухи в единую, слишком точную картину.

⸻

Заседание завершилось хаотично — Пирсон, растерянный не меньше остальных, бормотал извинения в пустоту; шериф уводил побледневшего, лишившегося дара речи Эдмунда для дальнейшего разбирательства; Маргарет, все еще не оправившаяся от вида дочери в мужских штанах, металась между гневом и материнской гордостью, не в силах решить, какое чувство должно взять верх.

Дева же, стоя посреди этого хаоса, поймала единственный взгляд, имевший для нее хоть какое-то значение, — взгляд Маленького Пумы, брошенный украдкой, поверх голов расходящейся толпы, — и увидела в нем не только облегчение оправданного человека, но и нечто куда более глубокое, куда более уязвимое, чего ни один из них не мог позволить себе назвать вслух в переполненном зале, полном чужих, слишком любопытных глаз.

Глава XXIX 🔫

То, что скрывает овраг

Разбирательство над Эдмундом сняло обвинение с осейджей, но не ответило на вопрос, мучивший Деву куда сильнее, чем ей хотелось бы признавать: если Эдмунд лишь подстроил ложные улики, значит, настоящий скот кто-то украл на самом деле — и этот кто-то, кем бы он ни был, по-прежнему разгуливал на свободе, оставляя достаточно места для новых слухов, новых подозрений, новой пищи для тех, кто все еще искал повод обвинить ее народ за рекой в чем угодно, лишь бы не признавать очевидное: что справедливость требует настоящих ответов, а не удобных виноватых.

Она решила найти эти ответы сама.

⸻

Ночь выдалась безлунной — куда темнее той, в которую она следила за Эдмундом, — и Дева, застегивая на себе старый отцовский плащ поверх штанов Гарретта, на мгновение замерла у отцовского шкафа с оружием, прежде чем решительно вынуть из ящика небольшой револьвер, которым отец давно не пользовался, но исправно чистил по привычке заядлого охотника.

Она не собиралась никого убивать. Но безоружная поездка в темноте, туда, где, возможно, скрывались настоящие похитители скота, казалась ей еще более скверной идеей, чем поездка вооруженная.

Ласточка, разбуженная среди ночи уже во второй раз за последние недели, всхрапнула недовольно, но послушно позволила себя оседлать.

⸻

Дева направилась не к границе осейджских земель, как в прошлый раз, а в противоположную сторону — туда, где, по рассказам Пирсона, местность становилась изрезанной глубокими, заросшими кустарником оврагами, слишком неудобными для честного фермерского хозяйства, но идеальными для того, чтобы спрятать что-то — или кого-то — от посторонних глаз.

Она вспомнила слова Маленького Пумы, сказанные им еще у ручья в их самую первую встречу: смотреть не туда, где искать удобнее, а туда, куда ведут настоящие следы, а не предположения.

Настоящие следы, размышляла она, продвигаясь вдоль края одного из оврагов с фонарем, прикрытым тканью, чтобы свет не разносился далеко, должны были вести не к границе, где Пирсон и его соседи предпочитали искать виноватых из чистого удобства, а туда, где скот проще всего спрятать, не привлекая внимания, — в один из этих самых оврагов, достаточно глубокий, чтобы скрыть даже крупных животных от случайного взгляда с тропы.

Она нашла то, что искала, спустя добрый час осторожных, изматывающих поисков: примятую траву на склоне одного из оврагов, следы, ведущие вниз, к его дну, — и, самое главное, отчетливый, безошибочно узнаваемый запах, доносившийся снизу сквозь ночную прохладу: запах скота, немытого, встревоженного, запертого куда дольше, чем ему полагалось находиться взаперти.

⸻

Дева спустилась в овраг, стараясь двигаться бесшумно, — и в неверном свете прикрытого фонаря разглядела наспех сооруженный загон, огороженный жердями и старыми досками, где, тревожно переступая с ноги на ногу, содержалось никак не меньше десятка голов скота — куда больше трех пропавших у Пирсона, а значит, воровство, судя по всему, продолжалось не одну неделю.

Она замерла, услышав голоса.

— Еще партию заберем через пару дней, — произнес один голос, приглушенный, но отчетливо узнаваемый принадлежностью к человеку, которого она никогда прежде не встречала. — Пока весь город занят своими индейцами, самое время расширяться.

— А если найдут раньше? — спросил второй голос, моложе, тревожнее первого.

— Не найдут. Кто станет искать украденный скот там, где все и так уверены, что виноваты дикари за рекой?

Дева, вжавшись в тень у самой стены оврага, почувствовала, как ярость, смешанная с ледяным, отрезвляющим страхом, разливается по всему телу разом. Рука ее непроизвольно легла на рукоять револьвера, спрятанного за поясом, — не потому, что она собиралась пустить его в ход, а потому, что одно лишь его присутствие придавало толику уверенности телу, которое в эту минуту отчаянно хотело развернуться и бежать.

Она попятилась, осторожно, шаг за шагом, — и едва не вскрикнула, когда носок ее сапога зацепился за корень, а под ногой предательски хрустнула сухая ветка, разнеся звук по всему притихшему оврагу куда громче, чем ей хотелось бы в этот момент во всем свете.

Голоса внизу мгновенно смолкли.

— Там кто-то есть, — произнес первый голос, уже без прежней вальяжной уверенности, а с настороженным, охотничьим вниманием человека, привыкшего оберегать украденное. — Проверь.

Дева развернулась и бросилась бежать вверх по склону оврага так быстро, как только позволяли ноги, слыша позади треск кустарника и торопливые, тяжелые шаги погони, — и, добравшись до вершины, поняла с холодным, парализующим ужасом, что до Ласточки, оставленной в стороне, ей уже не успеть добежать прежде, чем ее настигнут.

Глава XXX 🦅

Тот, кто не сказал ни слова

Дева бежала, не разбирая дороги, слыша за спиной треск кустарника и хриплое, все приближающееся дыхание погони, — и уже приготовилась к тому, что через несколько мгновений чужая рука схватит ее за плащ, когда прямо перед ней, из темноты, беззвучно возникла человеческая фигура.

Она едва не вскрикнула, отшатнувшись, — но незнакомец не бросился на нее, а, наоборот, одним стремительным движением задвинул ее себе за спину, точно так же, как когда-то делал Маленький Пума при виде опасности в высокой траве, и выхватил из-за пояса нож с такой скоростью, что блеск лезвия в темноте Дева уловила лишь боковым зрением.

Мужчина, преследовавший ее, выскочил из кустов — и замер, увидев перед собой не одинокую перепуганную девушку, а высокого, крепко сложенного осейджа с ножом наготове и абсолютно бесстрастным, ничуть не испуганным лицом.

— Проклятье, — выдохнул грабитель, попятившись. — Дикарь!

Он развернулся и бросился прочь тем же путем, каким пришел, крича что-то невнятное своему сообщнику, оставшемуся у загона, — и через несколько секунд топот двух пар ног, удаляющихся в панике, стих где-то в темноте оврагов, столь же быстро, как и появился.

⸻

Дева, все еще дрожа, обернулась к своему неожиданному спасителю, не зная толком, что сказать и стоит ли говорить вообще.

Он был моложе, чем ей показалось в первое мгновение испуга, — не старше самого Маленького Пумы, — но держался с той же настороженной суровостью, что Дева уже видела прежде лишь мельком, в разговорах, доносившихся с советов у далеких костров: не грубой, но и не располагающей к легкому разговору.

— Спасибо, — сказала она тихо, прижав руку к груди в благодарном, хотя и несколько беспомощном жесте. — Вы спасли меня.

Он посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом — таким же, каким Маленький Пума когда-то разглядывал следы на земле, — но не ответил ни словом.

— Вы понимаете меня? — спросила она осторожно, тщетно пытаясь угадать, стоит ли говорить медленнее, громче, или, быть может, вовсе не говорить, а просто ждать.

Он покачал головой — коротко, почти нехотя, — а затем указал рукой сперва в сторону, куда скрылись бандиты, затем на нее, а после сложил ладони особым, понятным без перевода жестом, каким обычно показывают «спокойно» или «нет угрозы».

Дева поняла: он не знал английского почти совсем — быть может, десяток слов, не больше, — но каким-то образом, вопреки этому, безошибочно разобрался в произошедшем без единого произнесенного объяснения. Крики бандита, ее собственный испуганный бег, ее отчетливый, неприкрытый страх, направленный вовсе не на него, — всего этого, судя по всему, оказалось достаточно, чтобы понять, кто здесь представлял угрозу, а кто в ней нуждался.

⸻

Они пошли назад в сторону, где Дева оставила Ласточку, — молча, поскольку разговор между ними попросту не мог состояться, — и именно там, у той самой рощицы, где она привязала лошадь несколько часов назад, навстречу им из темноты вышел Маленький Пума, столь стремительно, что Дева поняла: он спешил сюда так же, как совсем недавно спешил к ручью, бросив коня на середине пути.

— Дева! — Он на мгновение замер, увидев ее рядом с незнакомым спутником, а затем быстро, встревоженно оглядел ее с ног до головы, будто проверяя, не ранена ли она, прежде чем позволить себе выдохнуть с облегчением. Затем перевел взгляд на своего соплеменника и произнес что-то короткое на своем языке — вопрос, судя по тону.

Тот ответил столь же коротко, кивнув в сторону оврагов, откуда они пришли, — и по тому, как посерьезнело лицо Маленького Пумы при этом ответе, Дева поняла: то немногое, что она успела обнаружить этой ночью, только что было передано дальше, куда более сжато и куда более емко, чем она сумела бы объяснить сама.

— Это Чёрный Ворон, — сказал наконец Маленький Пума, обращаясь к ней. — Он патрулирует границу этой ночью. Хорошо, что оказался рядом.

Дева неловко улыбнулась, не зная, стоит ли снова благодарить, стоит ли протянуть руку, стоит ли вообще что-либо делать в присутствии человека, который явно не был расположен ни к светским любезностям, ни, вероятно, к самой ее компании как таковой, — Чёрный Ворон смотрел на нее все с тем же непроницаемым, оценивающим выражением, в котором не читалось ни теплоты, ни откровенной враждебности, лишь настороженное, пока еще не сложившееся мнение.

— Скажи ему спасибо от меня, — попросила она тихо. — Как правильно... на его языке?

Маленький Пума произнес короткую фразу, и Дева, запинаясь, неуклюже повторила ее вслух — с явно неправильным ударением, судя по тому, как дрогнул уголок губ Чёрного Ворона, впервые за все время их знакомства.

Это было не улыбкой. Но и не совсем ее отсутствием — и для первой встречи, решила Дева, это, пожалуй, было не самым худшим итогом из всех возможных.

Глава XXXI 🌾

После

Чёрный Ворон ушел почти сразу — обменявшись с Маленьким Пумой еще парой коротких фраз на своем языке, он коротко, почти неприметно кивнул в сторону Девы, что, по всей видимости, у осейджей сходило за подобие вежливого прощания, и растворился в темноте в направлении лагеря, унося с собой весть о загоне с украденным скотом быстрее, чем Дева успела бы добежать до дома.

Они остались вдвоем на тропе, освещенной лишь узкой полоской звездного неба, пробивавшейся сквозь редкие деревья, — и повисшая между ними тишина оказалась куда неудобнее любой из тех, что бывали прежде у ручья.

— О чем ты думала, — произнес наконец Маленький Пума, и голос его звучал ровно, но с той натянутой, едва сдерживаемой резкостью, что выдавала не столько злость, сколько недавний, еще не до конца отступивший страх, — отправляясь ночью одна к оврагам, где скрывались вооруженные люди?

— Я думала, что если не найду настоящих похитителей сама, — Дева вскинула подбородок, хотя голос ее предательски дрогнул, — обвинение снова падет на твой народ, стоит только Эдмунду или кому-то вроде него придумать новый повод.

— И ради этого ты была готова рисковать собственной жизнью?

— А ты не рисковал своей ради меня? — парировала она тише. — Прибегая к ручью через полдня пути. Оставаясь под подозрением, лишь бы не выдать, где ты проводишь вечера.

Он не ответил сразу, и в этом молчании Дева впервые уловила не привычную сдержанность, а нечто куда более уязвимое — растерянность человека, не находящего слов против правды, которую сам же, пусть невольно, ей и продемонстрировал.

— Это другое, — сказал он наконец, тише, чем прежде.

— Почему?

— Потому что если бы что-то случилось с тобой сегодня, — он произнес это так, будто каждое слово давалось ему через силу, — я бы не знал, как жить с мыслью, что не остановил тебя, пока была возможность.

Дева замерла, глядя на него в темноте, — и что-то в груди у нее сжалось от этого признания сильнее, чем от любой опасности, пережитой этой ночью.

— Прости, — сказала она тихо, впервые за весь разговор без всякой запальчивости. — Я не подумала об этом. Только о том, что должна что-то сделать, пока не стало слишком поздно для кого-то другого.

— Я знаю. — Он выдохнул, и напряжение в его плечах немного отступило. — Это одна из вещей, которые... — он замолчал, будто сам удивился тому, что едва не сказал вслух, а затем закончил куда более сдержанно, чем начинал: — которые делают тебя тобой. Я не всегда рад этому. Но не могу сказать, что хотел бы, чтобы ты была другой.

Они стояли друг напротив друга в темноте, слишком близко для случайности и слишком далеко для того единственного, невысказанного шага, который ни один из них пока не готов был сделать первым.

⸻

Тишину нарушило негромкое, вопросительное ржание, донесшееся откуда-то из-за деревьев.

Дева обернулась — и увидела Ласточку, до сих пор мирно щипавшую траву там, где была оставлена несколько часов назад, теперь настороженно поднявшую голову на звук голосов.

— Она даже не сбежала, — заметила Дева с нервным, облегченным смешком, шагнув в сторону лошади. — При всем переполохе.

— Хорошо привязана, — сказал Маленький Пума, следуя за ней. — И, полагаю, достаточно умна, чтобы не соваться в темноту, полную бандитов, ради простого любопытства. В отличие от некоторых.

Она вскочила в седло — привычным уже движением, без всякой неловкости, — и на мгновение замерла, глядя на него сверху вниз в свете звезд.

— Проводишь до границы полей? — спросила она. — Учитывая обстоятельства, я, пожалуй, соглашусь на сопровождение без единого возражения. Впервые за всю нашу историю.

— Впервые, — повторил он, и что-то в его голосе, вопреки всей пережитой этой ночью тяжести, прозвучало почти как облегчение, смешанное с той самой тенью улыбки, которую Дева уже давно научилась узнавать безошибочно даже в темноте.

Он пошел рядом с лошадью пешком, положив руку на холку Ласточки скорее по привычке, чем по необходимости, — и весь остаток пути они молчали, но это молчание, в отличие от того, что повисло между ними несколькими минутами раньше, было уже совсем другим: не натянутым, а тем самым, привычным, почти уютным молчанием двух людей, которым, вопреки всем препятствиям, наконец-то было спокойно просто идти рядом.

Глава XXXII 🐴

Облава

Гарретт узнал о загоне в овраге раньше, чем большинство горожан, — Дева, вернувшись домой на рассвете, разбудила его первым, прежде чем решиться разбудить отца, и брат, выслушав рассказ о ворах, о Черном Вороне, о нескольких десятках голов украденного скота, не стал терять времени на удивление.

— Нужно организовать облаву, пока они не успели вывезти оставшееся, — сказал он, уже натягивая сапоги. — И нужно, чтобы в ней участвовали люди с обеих сторон реки, иначе после истории с Эдмундом ни шериф не поверит осейджам на слово, ни осейджи не станут доверять шерифу.

Именно Гарретт, а не отец и не сам шериф, взял на себя самую неблагодарную часть работы тем утром: он объехал соседей одного за другим, убеждая тех, кто еще накануне готов был подписать петицию против осейджей, отправить людей в совместный отряд вместо того, чтобы и дальше искать виноватых по одну сторону границы. Не всех удалось убедить — Пирсон, до сих пор красный от стыда за собственную поспешность, все же согласился, хотя и без прежнего энтузиазма, а вот пара других фермеров предпочла остаться в стороне, бормоча что-то о недоверии ко всей этой истории в целом.

К полудню отряд собрался у окраины города — шериф с тремя помощниками, Пирсон с ружьем, которое держал так, будто оно жгло ему руки, сам Гарретт, вызвавшийся показать дорогу к оврагу, — и, к молчаливому изумлению некоторых из горожан, полдюжины осейджских дозорных во главе со Стоящим у Реки, среди которых оказались и Маленький Пума, и Чёрный Ворон.

⸻

— Вы уверены, что справитесь с переговорами? — тихо спросил шериф у Гарретта, пока отряд продвигался вдоль оврагов в сторону обнаруженного накануне загона. — Если дело дойдет до столкновения...

— Я лучше знаю эту местность, чем кто-либо из ваших помощников, — ответил Гарретт спокойно. — И я лучше знаю, как говорить с людьми, которые скорее послушают соседа, чем чужака с бляхой. Предоставьте это мне, если начнутся уговоры, а не стрельба.

Когда отряд вышел к оврагу, стало ясно: воров осталось всего двое — судя по всему, остальные сообщники, если таковые вообще существовали, разбежались еще ночью, напуганные встречей с Черным Вороном, — и оба, увидев внушительный, разномастный отряд, обступивший овраг со всех сторон, предпочли поднять руки прежде, чем кто-либо успел взяться за оружие всерьез.

— Мы просто нашли бесхозный скот, — попытался оправдаться один из них, тот самый, чей голос Дева узнала бы, вероятно, из тысячи других. — Собирались вернуть, честное слово.

— В таком случае, — заметил Гарретт сухо, обводя взглядом внушительный загон, битком набитый скотом, явно принадлежавшим доброму десятку разных хозяйств, — вы на редкость забывчивый человек, раз потратили не одну неделю на поиски законных владельцев.

⸻

Скот пересчитали и разделили между хозяйствами еще засветло — Пирсону вернули не только его собственных трех коров, но и обнаружили среди стада двух овец, пропавших у соседней фермы месяцем раньше, о которых уже никто и не вспоминал всерьез.

Воров передали шерифу для разбирательства, а весть о находке — о том, что настоящими похитителями скота все это время были вовсе не осейджи, а обычные, куда более прозаичные грабители, пользовавшиеся общим недоверием как удобным прикрытием, — разлетелась по городу быстрее, чем успело сесть солнце.

— Ты неплохо справился сегодня, — заметил отец, когда Гарретт вернулся домой, все еще пропахший дорожной пылью и усталостью долгого дня. — Не знал, что у тебя такая хватка в подобных делах.

— Я давно ею не пользовался, — признал Гарретт с легкой, невеселой усмешкой. — В последнее время в основном приходилось использовать хватку для того, чтобы прикрывать чужие тайны, а не раскрывать чужие преступления.

Отец бросил на него быстрый, проницательный взгляд, но, к некоторому удивлению самого Гарретта, промолчал, не став развивать эту тему дальше, — то ли из усталости после долгого дня, то ли из растущего, невысказанного понимания того, что некоторые семейные тайны лучше выходят на свет постепенно, а не одним внезапным разоблачением, как это случилось сегодня с делом об украденном скоте.

⸻

Чёрный Ворон, прежде чем отряд разошелся, задержался чуть дольше необходимого рядом с Гарреттом, разглядывая его с тем же оценивающим вниманием, каким прошлой ночью разглядывал Деву, — а затем, повернувшись к Маленькому Пуме, тихо произнес что-то на своем языке, отчего тот, вопреки обыкновению, издал короткий, искренне удивленный смешок.

— Что он сказал? — спросил Гарретт с любопытством, уловив реакцию.

— Что, судя по всему, — ответил Маленький Пума, — упрямство — это семейная черта Касселей, а вовсе не особенность одной только твоей сестры.

Гарретт рассмеялся, устало, но искренне, — а Чёрный Ворон, стоявший чуть в стороне, вновь позволил себе ту же едва заметную полуулыбку, что и накануне ночью, только на этот раз, как показалось внимательному наблюдателю, задержавшуюся на его лице чуть дольше обычного при мысли о младшей из Касселей, чье имя в тот вечер прозвучало в разговоре куда чаще, чем требовала простая случайность.

Глава XXXIII 🍁

Праздник урожая

Городская площадь давно не видела такого стечения народа по-настоящему счастливому поводу — не ради разбирательства, не ради петиции, а ради простого, честного праздника в честь собранного урожая, украшенную гирляндами из сухих кукурузных початков и снопами пшеницы, сложенными у каждого столба.

В этом году, впервые на памяти большинства горожан, приглашения на праздник получили и жители стойбища за рекой — идея, предложенная, по слухам, самим мистером Касселем в разговоре с городским советом, и встреченная с куда меньшим сопротивлением, чем можно было ожидать всего месяц назад, после разоблачения Эдмунда и облавы на воров.

Пришли, впрочем, далеко не все — Стоящий у Реки объяснил это Маленькому Пуме коротко, без осуждения: доверие восстанавливается медленнее, чем разрушается, и тем, кто еще не готов, не стоит навязывать праздник силой убеждения. Но те, кто пришел — среди них сам Стоящий у Реки с супругой, несколько молодых семей, Быстрое Крыло, оживленно щебечущая с каждым, кто соглашался слушать, и, к некоторому удивлению Девы, Тихая Лань, держащаяся чуть в стороне, но не враждебно, — стали первым живым, зримым доказательством того, что праздник этот значил для города больше, чем просто музыку и пироги.

⸻

— Кэтрин, это моя сестра, Дева, — произнес Гарретт с той гордостью в голосе, которую Дева никогда прежде у него не слышала, представляя невысокую, светловолосую девушку с внимательными, теплыми глазами, стоявшую рядом с ним настолько близко, насколько позволяли приличия городской площади. — Кэтрин, дочь мистера Хейза, печатника.

— Наконец-то, — сказала Дева, пожимая девушке руку с искренней теплотой. — Признаться, я уже начала думать, что брат выдумал тебя целиком, чтобы объяснить свои таинственные исчезновения по четвергам.

— Уверяю, я вполне настоящая, — рассмеялась Кэтрин, — хотя, боюсь, объяснение исчезновений от этого не становится менее подозрительным.

— Вы обе, — простонал Гарретт, — сговорились против меня быстрее, чем я успел закончить представление.

⸻

Быстрое Крыло нашла Деву у столов с угощением, деловито разглядывая незнакомое кушанье с нескрываемым любопытством.

— Это что, пирог из тыквы? — спросила она, тыкая пальцем в сторону подноса. — У нас такого не делают. Выглядит подозрительно сладким.

— Вкус даже подозрительнее вида, — заверила ее Дева. — В хорошем смысле.

— Спорим, я съем больше кусков, чем ты, прежде чем кто-нибудь из взрослых нас остановит?

— Это самое безрассудное пари, которое мне предлагали за последний месяц, — заметила Дева, — а последний месяц выдался богатым на безрассудство.

— Значит, по рукам?

Они разбили пари смехом, и следующие четверть часа прошли в дружеском, почти детском соревновании, за которым издалека, не вмешиваясь, с легкой, снисходительной улыбкой наблюдала Поющая Вода, время от времени качавшая головой на очередной чрезмерно щедрый кусок пирога.

⸻

Когда солнце начало клониться к закату, а скрипач и гитарист, приглашенные из соседнего города, заиграли первую по-настоящему живую, зажигательную мелодию, площадь перед ратушей заполнилась танцующими парами — сперва несмело, затем все более увлеченно, по мере того как музыка брала свое над самыми стеснительными из горожан.

Дева, до этого просидевшая на скамье дольше, чем ей хотелось бы, наконец поддалась общему настроению и вышла в центр площади вместе с несколькими другими девушками, кружась в такт мелодии в своем голубом платье — том самом, сдержанно-нарядном, что мать выбрала для сегодняшнего случая, — с несколькими живыми полевыми цветами, вплетенными в распущенные, чуть растрепавшиеся от танца волосы: скромный, собранный второпях букетик поздних астр и золотарника, который Элис, настояв на своем праве быть маленькой модисткой, вплела туда еще перед выходом из дома.

Она смеялась, кружилась, ловила на себе восхищенные, доброжелательные взгляды соседей, и щеки ее раскраснелись не столько от вечернего холода, сколько от того редкого, беззаботного веселья, которого ей так не хватало в последние, полные тревог недели.

⸻

Маленький Пума стоял у края площади, в тени одного из фонарей, и, вопреки собственному обыкновению держаться незаметно, не отрывал взгляда от танцующей фигуры в голубом платье дольше, чем позволяла благоразумная осторожность.

Чёрный Ворон, стоявший неподалеку, проследил за направлением его взгляда — и задержал собственный взгляд там же на мгновение дольше, чем требовала простая случайность, прежде чем тихо, почти незаметно усмехнулся каким-то своим мыслям и отвернулся первым, оставив Маленького Пуму наедине с его собственным, не желающим отступать вниманием.

Тихая Лань, стоявшая чуть в стороне с чашкой сидра в руках, не пропустила ни того, ни другого.

Она проследила за взглядом Маленького Пумы — долгим, неотрывным, лишенным всякой привычной сдержанности, — а затем за коротким, красноречивым обменом взглядами между ним и Чёрным Вороном, и что-то в груди у нее сжалось с той особой, уже знакомой болью, которую она думала, что научилась носить достаточно тихо, чтобы никто не заметил.

Но, глядя на то, с каким откровенным, беззащитным вниманием он смотрел на танцующую Деву — вовсе не так, как позволял себе смотреть прежде хоть на кого-либо, — Тихая Лань поняла с окончательной, отрезвляющей ясностью: то, что она годами принимала за терпеливое ожидание, было, вероятно, ожиданием того, что никогда не было предназначено ей с самого начала.

Она отставила чашку с сидром на ближайший стол и, глубоко вздохнув, решила, что дальше тянуть с разговором, которого избегала слишком долго, было бы не мудростью, а всего лишь еще одной формой того самого малодушия, в котором она сама себя однажды уже упрекнула этой беспокойной, бессонной ночью несколько недель назад.

Глава XXXIV 🕊️

То, что давно пора было сказать

Она нашла его на следующее утро — не у ручья, не на охоте, а у самого края лагеря, там, где он в одиночестве чинил порвавшуюся тетиву лука, сосредоточенно, неторопливо, тем же ровным вниманием, с каким делал все остальное.

— Можно с тобой поговорить? — спросила Тихая Лань, останавливаясь на почтительном расстоянии.

Он поднял взгляд, и что-то в ее голосе — непривычно серьезное, лишенное обычной колкой прямоты — заставило его немедленно отложить лук в сторону.

— Конечно.

Она долго молчала, подбирая слова, которые копила, кажется, куда дольше, чем сама готова была признать даже сейчас, стоя перед ним.

— Помнишь, — начала она наконец, — прошлой весной, когда ты вернулся раненым с охоты? Я промывала твою рану, а ты сказал, что у меня терпеливые руки.

Он нахмурился, явно роясь в памяти.

— Помню, — сказал он, хотя по его лицу было видно: он не понимал пока, к чему клонится этот разговор.

— Я хранила эти слова полтора года, — сказала Тихая Лань тихо, глядя не на него, а куда-то поверх его плеча, будто так было легче произносить то, что давно пора было сказать вслух. — Убеждала себя, что однажды они станут началом чего-то большего. Что если я подожду достаточно долго, достаточно терпеливо, ты сам, в свое время, увидишь во мне не просто соседку по лагерю.

Маленький Пума застыл, и Тихая Лань увидела в его глазах то самое потрясенное, растерянное узнавание, какое бывает у человека, внезапно осознавшего то, что должен был заметить куда раньше.

— Тихая Лань, я...

— Дай мне закончить, — попросила она мягко, но твердо. — Я не говорю это, чтобы ты чувствовал себя виноватым. Ты никогда не давал мне обещаний, никогда не поощрял то, что я сама себе придумала в тишине собственного ожидания. Вина, если она вообще здесь уместна, лежит на моем собственном терпении, принятом за нечто большее, чем оно было на самом деле.

— Мне жаль, — сказал он тихо, и в голосе его прозвучала неподдельная, тяжелая искренность. — Я не видел этого. Не потому что мне было безразлично, кто ты, а потому что действительно не смотрел в ту сторону, где стоило бы посмотреть внимательнее.

— Знаю. — Она позволила себе слабую, невеселую улыбку. — Вчера на празднике я увидела, куда именно ты смотрел вместо этого. И, признаться, не удивилась вовсе, хотя надеялась удивиться до последнего.

Он не стал отрицать — не смог бы, даже если бы захотел, — и это молчаливое, честное признание, лишенное всякой попытки смягчить правду ради ее чувств, ранило Тихую Лань меньше, чем она ожидала, и одновременно больше, чем она готова была показать.

— Я не люблю ее, — сказал он наконец, медленно подбирая слова. — По крайней мере, не так, как это принято называть легко и поспешно. Но что-то в ней... — он замолчал, явно борясь с собственной сдержанностью, — не отпускает меня с того самого вечера у ручья, когда я впервые увидел, как она коснулась чужого следа голыми руками, вместо того чтобы испугаться и убежать, как сделали бы многие на ее месте.

— Тогда, полагаю, — сказала Тихая Лань тихо, — мне остается лишь пожелать, чтобы то, что не отпускает тебя, однажды принесло тебе больше радости, чем боли. Ты заслуживаешь этого, даже если это буду не я.

⸻

Он долго смотрел на нее — с искренним, непритворным уважением, какого, быть может, не проявлял прежде столь явно ни к кому, — и, не найдя слов, соразмерных ее честности, лишь коротко, благодарно склонил голову, признавая тем самым и ее боль, и ее мужество говорить о ней прямо, без утайки и без упрека.

— Ты заслуживаешь большего, чем полтора года тихого ожидания, — сказал он наконец. — Кто бы это ни был в итоге.

— Может быть. — Тихая Лань пожала плечами, хотя что-то в ее позе, прежде напряженной, начало едва заметно расслабляться, будто сам факт произнесенной вслух правды снял с ее плеч тяжесть, которую она носила куда дольше, чем признавала даже себе самой. — Я пока не знаю, кто это будет. Но, кажется, впервые за долгое время я готова хотя бы посмотреть по сторонам, вместо того чтобы смотреть в одну и ту же сторону, которая никогда не собиралась смотреть в ответ.

Она развернулась, чтобы уйти, — и на мгновение, лишь на короткое мгновение, ее взгляд, минуя лагерь, скользнул в сторону группы молодых дозорных, тренировавшихся неподалеку с копьями, среди которых, с привычной суровой сосредоточенностью, стоял Чёрный Ворон, — но она не позволила себе задержаться на этой мысли дольше одного удара сердца, прежде чем зашагать прочь, оставив Маленького Пуму одного разбираться с тем, что он только что узнал о себе самом и о цене собственной невнимательности к чувствам тех, кто был рядом все это время.

Глава XXXV 🌾

Немного ближе

Ручей встретил их непривычной, почти праздничной тишиной — той особенной тишиной поздней осени, когда последние теплые дни уже понимают, что скоро уступят место холодам, и потому не торопятся, стараясь длиться подольше.

Дева пришла первой и застала Маленького Пуму сидящим на их привычном камне куда более задумчивым, чем обычно, — не настороженным, а погруженным в мысли, из которых он вынырнул не сразу, услышав ее шаги.

— Ты выглядишь так, будто весь день решал какую-то трудную задачу, — заметила она, усаживаясь рядом, чуть ближе, чем позволяла себе прежде.

— Вроде того. — Он помолчал, явно взвешивая, стоит ли продолжать. — Сегодня утром у меня был разговор, которого следовало избежать давным-давно, вместо того чтобы откладывать его на потом.

Дева не стала расспрашивать напрямую — что-то в его тоне подсказывало ей: подробности принадлежат не только ему, чтобы делиться ими свободно, — и вместо этого просто ждала, позволяя ему самому решить, сколько сказать.

— Есть человек в моем лагере, — произнес он наконец, тщательно подбирая слова, — который питал ко мне чувства, которых я не замечал слишком долго. Сегодня она нашла в себе мужество сказать об этом прямо. Мне жаль, что я узнал об этом настолько поздно, — не потому что мог бы ответить иначе, а потому что заставил ее ждать дольше, чем следовало бы ждать кого бы то ни было.

— Тихая Лань, — тихо сказала Дева — не вопрос, а понимание, сложившееся из обрывков, которые она подспудно замечала уже давно, но не позволяла себе додумывать до конца.

Он посмотрел на нее удивленно.

— Ты знала?

— Подозревала. — Дева пожала плечами. — Некоторые вещи видны со стороны яснее, чем изнутри.

Он долго молчал, глядя на воду, а затем произнес то, чего Дева никак не ожидала услышать от человека, обычно столь скупого на подобные признания:

— Она спросила меня, что во мне не отпускает меня в твою сторону. Я ответил ей честно, хотя прежде никогда не произносил этого вслух даже самому себе.

Сердце Девы забилось быстрее, но она заставила себя молчать, не торопя его.

— Ты не боишься, — сказал он наконец, — того, чего боится большинство людей вокруг тебя. Не боишься запачкать руки настоящей работой. Не боишься идти туда, куда идти неудобно или опасно. Не боишься говорить правду, даже когда молчание было бы куда безопаснее. — Он повернулся к ней, и в его взгляде, обычно столь непроницаемом, читалось нечто, чему Дева еще не подобрала верного названия. — Я редко встречал в людях подобную честность с самими собой. А в тебе она есть с самого начала, с той самой первой ночи у ручья, когда ты коснулась чужого следа голыми руками вместо того, чтобы просто убежать.

— Ты запомнил это, — прошептала Дева, тронутая куда сильнее, чем готова была показать.

— Я запомнил все, — сказал он просто. — Каждую нашу встречу. Каждый твой вопрос, каждую твою нелепую отговорку про ночную ежевику. — Тень улыбки скользнула по его лицу, смягчая тяжесть предыдущих слов. — Было бы странно не запомнить того, кто занимает в моих мыслях куда больше места, чем я готов был признавать вслух до сегодняшнего дня.

⸻

Они сидели молча после этого признания — не от неловкости, а от того особого, наполненного молчания, что требует времени, чтобы уложиться в сердце, прежде чем найдутся слова ему под стать.

— Спасибо, — сказала наконец Дева, — что рассказал мне про Тихую Лань. Мог бы промолчать.

— Мог бы. — Он взглянул на нее искоса. — Но, кажется, я только что объяснял тебе, как ценю в людях честность. Было бы странно требовать ее от других, продолжая прятать собственную.

Дева придвинулась ближе, позволяя своей руке лечь поверх его руки, лежавшей на теплом от угасающего солнца камне, — и он не отстранился, а, наоборот, медленно перевернул ладонь, переплетая ее пальцы со своими с той же неторопливой бережностью, с какой делал все по-настоящему важное для себя.

— Куда дальше, как думаешь? — спросила она тихо, не уточняя, что именно имеет в виду — их самих, войну предрассудков вокруг них, или попросту вечер, клонящийся к прохладной ночи.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но, полагаю, впервые за долгое время меня это не пугает так сильно, как должно было бы.

Они остались сидеть у воды, пока небо над прерией не начало темнеть, окрашиваясь в глубокие, тревожно-прекрасные оттенки заката

Глава XXXVI 🗝️

Правда, которую больше нельзя откладывать

Дева нашла отца в амбаре тем же вечером — он чинил упряжь при свете фонаря, поглощенный работой с той сосредоточенностью, что обычно помогала ему не думать о вещах менее поддающихся починке.

— Папа, — сказала она, останавливаясь в дверях, — мне нужно поговорить с тобой. По-настоящему. Без отговорок про ночную ежевику.

Он поднял взгляд, и что-то в ее голосе, серьезном и слегка дрожащем, заставило его отложить упряжь в сторону.

— Я слушаю.

Дева вошла, закрыла за собой дверь амбара — не столько ради уединения, сколько ради собственной решимости, которую боялась растерять, если разговор случайно услышит кто-то еще, — и села на перевернутый ящик напротив отца, стиснув руки на коленях.

— Помнишь, ты сказал мне однажды, что тайны, живущие слишком долго в темноте, редко выживают, когда их наконец выносят на свет? — начала она.

— Помню.

— Моя тайна выжила достаточно долго, — сказала Дева тихо. — Но, думаю, пришло время рассказать ее тебе самой, прежде чем ты услышишь ее от кого-то другого, в искаженном виде.

Отец молчал, ожидая, и в его молчании не было ни гнева, ни нетерпения — только та особая, тяжелая готовность услышать нечто важное, какой он не выказывал уже давно.

— Все эти месяцы, — сказала Дева, заставляя себя не отводить взгляд, — я ходила не гулять в одиночестве. Я ходила на встречи с человеком. Осейджем. Его зовут Маленький Пума.

Тишина, повисшая после этих слов, показалась Деве длиннее, чем весь предшествовавший ей месяц ожидания.

— Тот самый, — произнес отец наконец, медленно, будто складывая давно разрозненные фрагменты в единую картину, — кто был на суде над Эдмундом. Сын Стоящего у Реки.

— Да.

— И облава на воров, — отец потер переносицу, — ты знала о загоне заранее, потому что...

— Потому что искала его сама, ночью, с револьвером, который взяла тайком из твоего шкафа, — призналась Дева, решив, что раз уж она начала говорить правду, лучше довести дело до конца сразу, чем растягивать его на несколько мучительных разговоров. — Меня спас Чёрный Ворон, дозорный. А потом меня нашел Маленький Пума.

Отец долго сидел молча, глядя на дочь так, будто видел ее одновременно и впервые, и настолько ясно, насколько не видел уже много лет.

— Сколько же всего произошло, — сказал он наконец, — пока я был уверен, что моя дочь просто гуляет по вечерам, чтобы развеяться.

— Прости, что не сказала раньше.

— Не извиняйся за это. — Он поднялся, прошелся по амбару, будто разминая не столько ноги, сколько собственные, спутавшиеся от неожиданной правды мысли. — Извинись, если хочешь, за револьвер и оврагов, полных вооруженных бандитов, — вот здесь у меня, признаться, найдется что сказать в ответ. Но не за то, кого ты выбрала любить.

Дева удивленно подняла на него взгляд.

— Ты не злишься?

— Я напуган, — честно ответил отец. — За тебя. За то, что ждет вас обоих в мире, где слишком многие еще не готовы принять подобный выбор спокойно. Но злиться на тебя за то, что ты полюбила достойного человека только потому, что он осейдж, — это было бы куда большим позором для меня, чем для тебя, особенно после всего, чему я стал свидетелем в этом городе за последний месяц.

Он сел обратно, глядя на дочь уже с иным, более мягким выражением.

— Расскажи мне о нем, — попросил он. — Не то, что говорят в городе. То, что знаешь ты сама.

И Дева, впервые за долгие месяцы не сдерживая себя ни единой недомолвкой, начала рассказывать — о змее у ручья, о рогатке и следах, о том, как он однажды бежал через полпрерии, лишь бы не заставлять ее ждать напрасно, — а отец слушал, не перебивая, и с каждым новым словом дочери что-то в его взгляде, прежде тревожное и настороженное, понемногу теплело, уступая место чему-то куда более похожему на осторожную, но искреннюю надежду.

Глава XXXVII 🌅

Наперегонки с закатом

— Спорим, ты не обгонишь Ласточку хотя бы до того холма, — заявила Дева, прищурившись на солнце и легонько похлопывая свою кобылу по шее.

Маленький Пума, стоявший рядом со своим конем — тем самым диким темно-гнедым жеребцом, который когда-то давно исчезал в высокой траве при одном лишь ее приближении, а теперь, судя по всему, все же признал в нем достойного всадника, — приподнял бровь с тем видом полнейшего, наигранного равнодушия, который Дева уже научилась распознавать как верный признак того, что он полностью готов принять вызов.

— Ты предлагаешь пари, — заметил он, — не уточнив, что получит победитель.

— Победитель получает право хвастаться этим до конца своих дней, — заявила Дева торжественно. — А проигравший обязан признать превосходство соперника вслух, без единой отговорки.

— Опасные условия для человека, чья лошадь толще моего коня вдвое.

— Ласточка не толстая. У нее просто крепкое сложение.

— Крепкое сложение, — повторил он с той же убийственной серьезностью, какая выдавала: он прекрасно знал, что подначивает ее нарочно.

Она не удостоила его ответом — лишь послала лошадь в галоп без предупреждения, воспользовавшись мгновением его самодовольного красноречия, и ее звонкий, торжествующий смех разнесся по прерии куда раньше, чем он успел прийти в себя от подобного вероломства.

⸻

Гонка вышла короткой, отчаянной и совершенно нечестной с обеих сторон — Дева срезала путь через заросли полыни, которые ее противник счел неспортивными, а он, в свою очередь, каким-то образом сумел обойти ее на последних ярдах, воспользовавшись знанием местности, которого у нее попросту не было.

Они остановились у подножия холма почти одновременно, оба тяжело дышащие, оба смеющиеся — он сдержанно, короткими, редкими смешками, она — открыто, запрокинув голову, с тем восторгом, что бывает только после честно (или не совсем честно) выигранной, а на самом деле ничьей гонки.

— Я коснулась дерева первой, — заявила Дева между вздохами.

— Ты срезала половину пути через кусты.

— Тактика, а не жульничество.

— Жульничество с претензией на тактику.

— Значит, ничья, — заключила она великодушно.

— Значит, ничья, — согласился он, и в его голосе прозвучало нечто подозрительно похожее на удовлетворение — не столько исходом гонки, сколько самим фактом того, что провел этот безрассудный, ничем не омраченный час именно так.

⸻

Они поднялись на вершину холма, чтобы дать лошадям отдышаться, и там, у самого гребня, застали закат во всей его оклахомской, ничем не сдержанной красе: солнце опускалось за далекую линию холмов огромным, раскаленным медным диском, заливая всю прерию тем глубоким, почти невозможным золотисто-розовым светом, что бывает лишь на исходе долгого осеннего дня.

Дева уселась прямо в траву, не заботясь о платье, и Маленький Пума устроился рядом, чуть позади нее, — достаточно близко, чтобы это не казалось случайностью.

Свет закатного солнца запутался в ее распущенных волосах, окрашивая их в теплые, медовые оттенки, которых Дева сама никогда прежде в них не замечала, — и она, не подозревая об этом эффекте, продолжала болтать без умолку, рассказывая какую-то нелепую, полузабытую историю о том, как в детстве застряла на дереве, пытаясь спасти кота, который, как выяснилось позже, вовсе не нуждался в спасении и слез оттуда самостоятельно, стоило ей только устроиться поудобнее на самой верхней ветке.

— И вот я сижу там, — рассказывала она, оживленно жестикулируя, — гордая собой, уверенная, что вот-вот стану героиней дня, а кот преспокойно спускается вниз, отряхивается и уходит по своим кошачьим делам, оставив меня сидеть на дереве в полном одиночестве, потому что сама я слезть уже не могла.

Она рассмеялась собственному воспоминанию — искренне, заразительно, — и, повернувшись, чтобы увидеть его реакцию, поймала на себе взгляд Маленького Пумы, устремленный вовсе не на закат позади нее, а на нее саму, с тем открытым, беззащитным вниманием, какого она прежде почти не видела на его лице.

Она осеклась на полуслове.

Он, поняв, что застигнут врасплох, тоже не сразу нашелся с ответом — просто смотрел на нее еще одно долгое, неловкое мгновение, прежде чем спешно перевести взгляд на горизонт, будто закат внезапно потребовал куда более пристального изучения, чем секунду назад.

— А... — начала Дева.

— Э... — одновременно с ней произнес он.

Оба замолчали, и повисшая между ними тишина оказалась настолько неловкой, настолько густой от невысказанного, что Дева, не выдержав, ляпнула первое, что пришло в голову:

— А ты знал, что у бизонов, кажется, вообще-то не четыре желудка, а вот кажется что-то похожее, я точно не помню, но у коров-то четыре, я как-то читала, и подумала, может, у бизонов тоже, раз они вроде как родственники, хотя, может, я все перепутала, и это были козы, у коз ведь тоже сложный желудок, или это верблюды...

Маленький Пума медленно повернулся к ней, глядя с абсолютно ошеломленным выражением лица человека, только что услышавшего самый нелепый монолог за всю свою жизнь.

— Что происходит, — спросил он ровно, — с желудками бизонов?

— Не знаю, — призналась Дева, чувствуя, как щеки заливает предательский, совершенно неостановимый жар. — Кажется, я просто запаниковала.

Он посмотрел на нее еще секунду — а затем рассмеялся, по-настоящему, открыто, запрокинув голову почти так же, как несколько минут назад смеялась она сама, — смехом настолько редким и настолько заразительным, что Дева, вопреки собственному смущению, не смогла удержаться и рассмеялась вместе с ним, пока оба они, обессиленные то ли скачкой, то ли неловкостью, то ли просто накопившимся за долгие тревожные недели облегчением, не повалились в высокую, еще теплую от дневного солнца траву, продолжая смеяться под меркнущим оклахомским небом, где закат наконец уступал место первым, робким звездам.

Глава XXXVIII 🪶

То, что носят не просто так

Когда смех наконец стих, оставив после себя лишь легкую, приятную усталость, Дева перевернулась на бок, подперев голову рукой, и принялась разглядывать его с тем же беззастенчивым любопытством, с каким разглядывала когда-то следы на земле у ручья.

— Можно? — спросила она, указывая на край его рубахи из мягкой оленьей кожи, украшенной по подолу узкой полосой яркого, аккуратно нашитого узора — переплетением алых и синих лент, складывающихся в симметричный, почти геометрический рисунок.

— Можно, — ответил он, приподняв бровь в ответ на эту неожиданную просьбу, но не возражая.

Дева осторожно коснулась узора пальцами.

— Это же не просто украшение, да? — спросила она, разглядывая ровные, тщательно вырезанные и наложенные друг на друга слои ткани. — Слишком аккуратно сделано для случайной прихоти.

— Ленточная работа, — пояснил он. — Моя мать делала эту рубаху сама. У каждой семьи свой рисунок, свое сочетание цветов — почти как подпись, если бы подписи умели рассказывать о том, откуда ты родом.

— А это? — Она тронула небольшой металлический диск, нашитый чуть ниже ворота, тускло блестевший в остатках закатного света.

— Немецкое серебро. Выменяли давно, еще во времена, когда мой дед был не старше меня сейчас. — Он позволил ей рассмотреть диск ближе, не отстраняясь. — Такие вещи передают, не покупают заново. У этого была своя история задолго до того, как она стала моей.

Дева слушала, зачарованная, забыв на время даже о недавней неловкости, — задавала вопрос за вопросом, о ткани, о бусинах, нанизанных вдоль ворота мелким, ровным узором, о значении цветов, — и он отвечал куда терпеливее, чем она ожидала, явно не тяготясь ее любопытством, а, быть может, даже находя в нем что-то по-своему приятное.

⸻

Взгляд ее наконец скользнул выше, к его волосам — темным, частично заплетенным в тугую косу, в которую было вплетено несколько перьев, спускавшихся вдоль плеча.

— А это можно? — спросила она тише, протягивая руку к одному из перьев, но не касаясь его сразу, ожидая позволения.

Он на мгновение замер — жест этот, судя по всему, значил для него не то же самое, что нашитые бусины на рубахе, — но затем едва заметно кивнул.

Дева коснулась пера с почти благоговейной осторожностью, разглядывая его: гладкое, длинное, чуть потемневшее у основания.

— Это ведь не просто так вплетено, — сказала она, чувствуя, что вопрос этот весит больше, чем предыдущие. — У каждого пера своя история, да? Как у диска.

— У каждого своя, — подтвердил он тихо. — Некоторые получают за поступок. Другие — в память. Я не всегда рассказываю, какое из них что означает, даже своим.

— Не буду спрашивать тогда, — тут же сказала Дева, поспешно, боясь, что перешла границу, которую не стоило переходить.

— Я не сказал, что не расскажу тебе, — заметил он с той едва уловимой тенью иронии, что уже была ей хорошо знакома. — Я сказал, что не рассказываю всем подряд.

Она улыбнулась, тронутая этим уточнением куда сильнее, чем готова была показать, — и, продолжая держать перо между пальцами, случайно подняла взгляд, чтобы увидеть его реакцию.

Он смотрел на нее.

Не так, как обычно, — не тем изучающим, оценивающим взглядом, каким смотрел на следы или на нее саму в первые недели их знакомства, — а иначе: спокойно, но с тем неприкрытым, почти незащищенным теплом, которое застало ее врасплох сильнее, чем любая внезапная перемена.

Дева поспешно опустила руку, чувствуя, как щеки снова предательски вспыхивают, и, чтобы не молчать под этим взглядом дольше необходимого, поспешно нащупала в кармане платья маленький, гладкий камень, который до сих пор носила с собой каждый день с той самой ночи, когда его передал ей через Гарретта.

— А вот этот камень, — сказала она торопливо, вытаскивая его на свет, — я до сих пор не знаю толком, зачем ты его прислал. Подумала сперва, может, это такая индейская открытка. «Скучаю, целую, твой таинственный незнакомец из-за реки».

Он тихо усмехнулся ее нелепому объяснению, но покачал головой.

— Не открытка, — сказал он. — Камень с реки дарят, когда просят удачи для другого человека в трудное время. Не обязательно в знак чувств — иногда просто в знак того, что желаешь ему благополучия сильнее, чем позволяют выразить слова. Я не был уверен, чем закончится дело с петицией. Не знал, окажешься ли ты в опасности из-за того, что помогала мне. Камень был единственным, что я мог тебе передать, не имея права прийти сам.

Дева повертела камень в пальцах, глядя на него уже совсем иначе, чем минуту назад.

— Значит, это было что-то вроде молитвы, — сказала она тихо.

— Что-то вроде, — согласился он. — Не более того. И не менее.

Она сжала камень в ладони, чувствуя, как теплота этого простого, ничем не приукрашенного объяснения оседает в груди куда глубже, чем осела бы любая цветистая фраза, — а над ними тем временем прерия наконец укрылась настоящей темнотой, усыпанной первыми, робкими звездами оклахомской ночи.

Глава XXXIX 🧿

То, что дарят, когда сердце решается

— А если, — спросила Дева, все еще держа в руках камень, — не просто желаешь удачи, а... нечто большее? Что дарят тогда?

Маленький Пума посмотрел на нее долгим, задумчивым взглядом, будто взвешивая, насколько глубоко стоит погружаться в разговор, который сам он, судя по всему, не заводил ни с кем прежде.

— Это другое, — сказал он наконец. — Камень с реки может подарить кто угодно кому угодно — другу, соседу, дальнему родичу. А вот когда мужчина решает, что готов доверить кому-то не только удачу, но и защиту, дом, будущее — он делает вещь своими руками. Не покупает, не выменивает. Делает сам, долго, иногда неделями, вкладывая в работу то, что не выразить словами.

— Что именно делает?

— По-разному. — Он пожал плечами, явно подбирая слова с непривычной для себя осторожностью. — Пояс, украшенный узором, что рассказывает не о его роде, а о ней самой — о том, какой он ее видит. Или чехол для ножа, украшенный так тщательно, будто это не просто вещь, а обещание оберегать то, что этим ножом можно защитить. Такой подарок не вручают тайком, между делом. Его подносят так, чтобы все, кто увидит, поняли: это не случайность, не вежливость, не благодарность. Это выбор, объявленный вслух, даже если ни единое слово при этом не произнесено.

Дева слушала, затаив дыхание, — и что-то в его голосе, в том, с какой почти благоговейной тщательностью он описывал этот обычай, подсказывало ей: разговор этот значил для него больше, чем простое объяснение чужого этикета постороннему человеку.

— Похоже на серьезное дело, — сказала она тихо.

— Самое серьезное, какое есть, — подтвердил он. — Мужчина, который делает подобный подарок легкомысленно, позорит не только себя, но и свой род. Поэтому такие подарки редки. И тем ценнее, когда случаются по-настоящему.

Он не сказал больше ничего — не намекнул, не пообещал, — но что-то в повисшей после этих слов тишине, теплой и полной невысказанного, подсказывало Деве: семя, брошенное сегодня вечером, однажды может прорасти во что-то, о чем ни один из них пока не готов был говорить вслух.

⸻

Тихая Лань в тот же вечер возвращалась от дальнего родника с полными ведрами воды, оскальзываясь на размытой недавним дождем тропе куда чаще, чем ей хотелось бы признавать, — и меньше всего на свете рассчитывала встретить кого-либо на этом безлюдном, неприметном пути в такой поздний час.

Тем неожиданнее оказалось столкновение с Черным Вороном, возвращавшимся с дозора по той же тропе, — оба замерли на мгновение, одинаково удивленные встречей, которой явно не искали и не планировали.

— Тропа скользкая, — заметил он, кивнув на ее промокший подол.

— Я заметила. Уже дважды, если считать по количеству раз, что чуть не упала.

Он не улыбнулся — но и не прошел мимо, как сделал бы, вероятно, месяц назад, — а вместо этого молча протянул руку, забирая у нее одно из тяжелых ведер, прежде чем она успела возразить.

— Не стоило, — сказала Тихая Лань, впрочем, без особой настойчивости в голосе.

— Стоило. — Он зашагал рядом, приноравливаясь к ее осторожному, скользящему шагу. — Иначе ты упадешь в третий раз, а я потом всю ночь буду вытаскивать тебя из грязи, что куда менее почетно, чем просто донести ведро.

Она невольно фыркнула — коротким, удивленным смешком, какого сама от себя не ожидала.

— Не знала, что ты вообще способен шутить.

— Редко есть повод. — Он покосился на нее искоса. — Обычно люди вокруг слишком заняты тем, чтобы бояться меня, вместо того чтобы поскальзываться на тропе у меня на глазах.

— Ну, — заметила Тихая Лань, — тебе повезло. Сегодня у тебя целых два повода сразу.

Что-то, весьма похожее на настоящую, короткую улыбку, впервые за все время их знакомства тронуло его обычно суровое лицо, — и остаток пути до лагеря они прошли в неожиданно легком, почти дружеском молчании, ни один из них не спеша нарушить его случайным словом, способным разрушить хрупкую, только что нащупанную непринужденность между двумя людьми, которые, как оказалось, вовсе не планировали, но, кажется, были вовсе не против того, чтобы эта случайная встреча повторилась вновь.

Глава XL 🕯️

То, чего боялась мать

Дева вернулась домой поздно — волосы все еще пахли вечерней прерией, платье было измято травой, а на лице до сих пор держалась та особая, непрошеная мягкость, что остается после по-настоящему хорошего вечера, — и застала мать сидящей в гостиной одну, при единственной свече, с прямой, неподвижной спиной человека, давно ожидающего этого разговора и не намеренного откладывать его до утра.

— Твой отец рассказал мне, — произнесла Маргарет вместо приветствия, не поднимая глаз от сложенных на коленях рук.

Дева замерла в дверях, чувствуя, как теплое, безмятежное настроение вечера мгновенно улетучивается, уступая место напряженной, знакомой уже настороженности.

— Мама...

— Сядь, — сказала мать тихо, но твердо. — Пожалуйста.

Дева села напротив, впервые за долгое время не зная, чего ожидать: гнева, слез, холодного молчания — или чего-то еще, для чего у нее пока не находилось названия.

— Я не буду кричать, — сказала Маргарет после долгой паузы. — Хотя, видит бог, часть меня хотела бы именно этого — кричать, требовать, запретить. Но твой отец прав в одном: запреты никогда не работали с тобой так, как я надеялась, а после всего, что случилось этой осенью, я больше не уверена, что запреты вообще были когда-либо правильным ответом.

— Тогда что ты хочешь сказать?

Мать долго молчала, глядя на дрожащий огонек свечи, прежде чем заговорить снова — тише, с той непривычной, почти пугающей уязвимостью, какой Дева никогда прежде в ней не замечала.

— Помнишь, — сказала она наконец, — тот вечер, когда ты спросила меня, не хотелось ли мне самой жить иначе? И я ответила, что свобода имеет цену, которую не всякая семья может себе позволить.

— Помню.

— Я не рассказывала тебе всей правды в тот вечер. — Маргарет сжала руки крепче. — В юности у меня тоже был человек, о котором моя семья и слышать не желала. Не осейдж — торговец, ирландец, беден, как церковная мышь, но добр и умен куда больше, чем все достойные женихи, которых мне сватали вместо него. Меня заставили выбрать благоразумие. Я выбрала — потому что боялась остаться одна, потому что боялась разочаровать родителей, потому что мне не хватило смелости, которая, кажется, у тебя есть в избытке, невзирая на все мои старания привить тебе благоразумие вместо нее.

Дева почувствовала, как к глазам подступают неожиданные, непрошеные слезы.

— Мама, я не знала.

— Конечно, не знала. — Мать позволила себе слабую, горькую улыбку. — Я никому не рассказывала. Даже твоему отцу, хотя, подозреваю, он давно обо всем догадался сам, просто из уважения ко мне никогда не поднимал эту тему вслух.

Она подняла взгляд, и в ее глазах Дева впервые увидела не строгую, требовательную мать, а женщину, которая всю жизнь несла тяжесть решения, принятого много лет назад, — решения, о правильности которого она, судя по всему, так и не смогла окончательно убедить саму себя.

— Я не хочу, чтобы ты повторила мой путь, — сказала Маргарет тихо. — Не потому что боюсь осуждения соседей — хотя, видит бог, боюсь и этого тоже. А потому что не хочу, чтобы через двадцать лет ты сидела вот так же, при одинокой свече, рассказывая собственной дочери о человеке, которого позволила себе потерять из страха.

— Значит... — Дева не смела до конца поверить услышанному. — Ты не запрещаешь?

— Я не одобряю с легким сердцем, — призналась мать честно. — Мир вокруг слишком жесток, слишком неготов к подобному выбору, и я не притворюсь, будто это меня не пугает. Но запретить тебе право на смелость, которой у меня самой когда-то не хватило, — было бы худшим предательством, какое я только могу себе представить.

Дева поднялась и, не сдержавшись, обняла мать так крепко, как не обнимала уже много лет, — и Маргарет, после короткого мгновения удивленной неподвижности, обняла ее в ответ, прижавшись щекой к волосам дочери с той нежностью, что обычно прятала за строгостью манер и заботой о приличиях.

— Только обещай мне одно, — сказала мать, отстранившись наконец и взяв лицо дочери в ладони. — Что бы ни случилось дальше — будь осторожна. Не потому что я сомневаюсь в твоем выборе. А потому что мир состоит не только из тех, кто готов его принять.

— Обещаю, — тихо сказала Дева, и впервые за весь этот долгий, полный потрясений вечер почувствовала, что дома у нее теперь действительно на одного союзника больше, чем она смела надеяться всего час назад.

Глава XLI 👀

Замечены

Город после дела Эдмунда Блэквуда так и не успокоился до конца.

Одни считали случившееся позором, который отбросит тень на всю семью Блэквудов на годы вперед, — миссис Блэквуд, по слухам, слегла с нервным расстройством и вовсе перестала показываться на людях; другие, напротив, шептались, что молодой адвокат стал жертвой собственной несчастной любви, и в этом шепоте, к негодованию Девы, то и дело всплывало ее собственное имя — осторожно, вполголоса, но неотступно, точно назойливая муха, от которой невозможно отмахнуться раз и навсегда.

Именно эти пересуды и привели мистера Хадсона в тот вечер к дальнему пастбищу — вовсе не с намерением подглядывать за кем-либо, а с куда более прозаичной целью проверить, не забрела ли снова его скотина на чужую землю, благо после истории с ворами он взял в привычку проверять ограды самолично, не доверяя больше ничьим заверениям на слово.

Он как раз возвращался коротким путем через перелесок у самой границы осейджских земель, когда увидел то, чего никак не ожидал увидеть.

⸻

Дева и Маленький Пума стояли у той самой рощицы, где обычно оставляли лошадей, — не таясь, не пряча лиц, попросту разговаривая, как разговаривают люди, привыкшие друг к другу настолько, что забывают об осторожности, — и мистер Хадсон, замерев за деревом шагах в тридцати от них, не сразу поверил собственным глазам.

Он видел, как Маленький Пума помог ей забраться в седло — жестом настолько естественным, настолько лишенным всякой скованности, что не оставалось никаких сомнений: подобное случалось между ними далеко не в первый раз. Видел, как она улыбнулась ему на прощание — тепло, доверительно, вовсе не так, как улыбаются едва знакомому человеку.

Мистер Хадсон, не двигаясь, простоял за деревом до тех пор, пока Дева не скрылась из виду, а Маленький Пума не растворился в сгущающихся сумерках в противоположном направлении, — и лишь тогда позволил себе выдохнуть, чувствуя, как в груди причудливо смешиваются потрясение, азарт человека, наконец-то раздобывшего настоящую, невыдуманную новость, и, что удивило его самого больше всего прочего, — легкая, непрошеная тень сомнения.

Он вспомнил слова мистера Касселя, произнесенные в этом же самом городе не так давно: «У вас есть доказательства, Хадсон, или только догадки?»

На этот раз доказательства у него были — самые что ни на есть неопровержимые, увиденные собственными глазами.

Вопрос, который мистер Хадсон задал себе, медленно бредя домой в сгущающейся темноте, был иного рода: что, собственно, ему следовало сделать с этим знанием теперь, когда оно у него было?

⸻

Он не был злым человеком — скорее любопытным сверх меры и падким на пересуды, но вовсе не желавшим по-настоящему навредить кому бы то ни было, — и потому всю дорогу домой мучительно взвешивал, стоит ли делиться увиденным с соседями, с шерифом, или, быть может, лучше промолчать вовсе, памятуя, чем обернулась его собственная поспешная уверенность в деле Пирсона.

К тому моменту, как он добрался до своего крыльца, решение так и не сложилось окончательно, — но одно мистер Хадсон знал наверняка: тайна, которую он теперь носил в себе, была куда весомее любой из тех, что он с готовностью пересказывал прежде за ужином, и удержать ее при себе окажется куда труднее, чем сдержать порыв поделиться самой пикантной новостью, какая когда-либо попадала прежде в его любопытные, охочие до сплетен руки.

Глава XLII 🪶

Слово отцу

Маленький Пума нашел отца тем же вечером у костра, разбирающим свежедобытые шкуры с той неспешной сосредоточенностью, что обычно означала: разговор, если он вообще предвидится, лучше начинать самому, не дожидаясь расспросов.

— Отец, мне нужно сказать тебе нечто важное, — начал он, опускаясь напротив.

Стоящий у Реки поднял взгляд, отложив в сторону шкуру.

— Слушаю.

— Семья Дочери Касселя знает обо мне. Ее отец и мать оба узнали правду на этой неделе.

Он не стал упоминать про Хадсона — не потому что скрывал, а потому что сама эта весть, пусть еще не дошедшая до отца, казалась ему делом, требующим отдельного, более трудного разговора, и он предпочел сперва разобраться с одной правдой, прежде чем открывать следующую.

Стоящий у Реки долго молчал, глядя на огонь, — и в этом молчании не было гнева, но было нечто куда более тяжелое: взвешенная, многолетняя осторожность человека, привыкшего просчитывать последствия на несколько шагов вперед, прежде чем позволить себе хоть каплю облегчения.

— Это меняет многое, — сказал он наконец.

— Знаю.

— Знаешь ли? — Отец посмотрел на него в упор. — Пока это оставалось тайной двоих, риск касался в основном вас самих. Теперь, когда об этом известно целой семье — пусть даже семье, готовой хранить молчание из добрых побуждений, — риск расползается шире. Тайны, известные более чем одному человеку, редко остаются тайнами долго.

Маленький Пума не нашелся, что возразить, — отец, как обычно, был прав куда более прямолинейно, чем ему хотелось бы признавать вслух.

— Ты понимаешь, — продолжил Стоящий у Реки тише, — что подобный выбор — не просто твое личное дело? Совет уже обсуждал вопрос о сближении с поселенцами после дела о краже скота и суда над Блэквудом, и мнения разделились не в нашу пользу так решительно, как тебе, возможно, хотелось бы думать. Есть те, кто до сих пор считает подобные связи предательством памяти о землях, которые мы потеряли. Есть Черный Ворон и подобные ему, чья боль не разрешится в одночасье лишь оттого, что один конкретный человек оказался достоин доверия.

— Я знаю цену этому выбору, отец. — Голос Маленького Пумы прозвучал тверже, чем он сам ожидал. — Я взвешивал ее не одну неделю, прежде чем позволить себе хоть что-то, кроме простого любопытства к ней.

— Взвешивал умом, — сказал отец, — не сердцем. А сердце, сын мой, не всегда считает так же честно, как разум, особенно когда дело касается того, кого оно выбрало вопреки любым доводам.

Повисла долгая, тяжелая пауза, прежде чем Стоящий у Реки заговорил снова, уже мягче, с той усталой нежностью, что редко позволял себе показывать открыто даже собственным сыновьям.

— Я не запрещаю тебе этот путь, — сказал он. — Я слишком хорошо помню, чем оборачивается для отца попытка запретить сыну то, что тот уже выбрал сердцем, — я видел это на примере собственного отца, и не хочу повторять его ошибок. Но я прошу тебя об одном: не торопись. Не потому что сомневаюсь в глубине твоего чувства, а потому что путь, который вы избрали, требует не одной лишь смелости двоих, но и терпения, достаточного, чтобы дать роду время принять то, что изменить извне уже не в моей власти.

— Сколько терпения потребуется?

— Не знаю, — честно признал отец. — Возможно, годы. Возможно, меньше, если удача и время окажутся на вашей стороне так же, как оказались на вашей стороне этой осенью. Но путь этот, сын мой, никогда не будет легким, вне зависимости от того, сколько сердец на нем окажется по-настоящему честными.

Маленький Пума долго смотрел в огонь, обдумывая слова отца, — и, хотя тяжесть их отозвалась в груди новой, непривычной тревогой, где-то под этой тревогой пряталось и нечто иное, куда более твердое: понимание того, что отец, вопреки всем своим предостережениям, не сказал ему единственного слова, которого он втайне боялся услышать больше прочих.

Он не сказал «нет».

Глава XLIII

Почему не ненависть

Дева нашла его на пологом холме у самой границы земель — том месте, куда они в последние недели стали приходить все чаще, теперь, когда прятаться от всего мира приходилось не так отчаянно, как прежде: достаточно на виду, чтобы не выглядеть тайной, достаточно в стороне, чтобы не выглядеть вызовом.

Она несла с собой сверток из чистой холстины, из которого, стоило ей опуститься на траву рядом с ним, донесся теплый, пряный запах имбиря и меда.

— Что это? — спросил он, приподняв бровь при виде свертка.

— Печенье. Моя вторая попытка, — призналась Дева, разворачивая ткань. — Первая партия сгорела настолько основательно, что Гарретт предложил использовать угли вместо растопки для очага.

Он взял кусок, откусил, прожевал с той же вдумчивой серьезностью, с какой обычно разглядывал следы на земле.

— Съедобно, — заключил он наконец.

— Это все, что я получу? «Съедобно»?

— Высшая похвала, на какую я способен по отношению к выпечке, — сказал он с той едва уловимой сухой иронией, что уже давно перестала быть для нее загадкой. — В следующий раз, возможно, дотянет до «действительно вкусно».

Она бросила в него уголком холстины, и он, поймав ее почти без усилия, отложил в сторону с легкой, довольной усмешкой.

⸻

Некоторое время они просто сидели на холме в уютной, ленивой тишине, глядя на прерию, раскинувшуюся внизу в сгущающихся сумерках, — впервые, кажется, за долгие недели позволяя себе побыть вместе без страха, без спешки, без необходимости оглядываться через плечо.

— Знаешь, — сказала Дева, вертя в руках надкушенное печенье, — впервые за долгое время мне кажется, что мы с тобой в относительной безопасности. Эдмунд разоблачен. Воров поймали. Мои родители знают и не прогнали меня из дома. Даже звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Не стоит искушать судьбу подобными словами, — заметил он, хотя в голосе его не было настоящей тревоги — скорее привычная осторожность человека, не доверяющего затишью полностью.

Она долго молчала, глядя на него, прежде чем решиться на вопрос, который, судя по всему, копился в ней уже некоторое время.

— Могу я спросить тебя кое о чем серьезном?

— Спрашивай.

— Почему ты не ненавидишь меня? — Она произнесла это тихо, но прямо, не позволяя себе смягчить формулировку. — Я ведь из народа, который отнял у твоих людей землю, дом, привычный уклад жизни. У вас в лагере наверняка есть те, кто считает саму мою близость к тебе предательством памяти всего, что вы потеряли. Ты сам говорил мне это, пусть и не такими словами. Так почему ты сделал исключение именно для меня?

Маленький Пума долго молчал, обдумывая ответ с той же тщательностью, с какой обдумывал все, что действительно имело для него значение.

— Отец учил меня, — сказал он наконец, — что ненависть, обращенная на целый народ, редко попадает точно в цель. Она бьет широко, задевая и виноватых, и невиновных без разбора, — а справедливость, которая не различает между ними, перестает быть справедливостью вовсе, превращаясь в нечто, весьма похожее на то самое зло, против которого она изначально была направлена.

— Это ответ отца. А твой?

Он взглянул на нее — долгим, вдумчивым взглядом, — и когда заговорил снова, голос его прозвучал тише, честнее, лишенный всякой готовой, заученной мудрости.

— Мой ответ проще и, боюсь, куда менее благороден, — признался он. — Я пытался ненавидеть тебя. В первые дни, когда узнал, откуда ты. Пытался видеть в тебе лишь дочь тех, кто загнал мой народ на эту землю, а не человека, стоящего передо мной. Но ты вернулась к ручью, хотя я честно предупреждал: я не тороплюсь доверять. Ты рисковала жизнью в овраге, полном вооруженных людей, лишь бы мой народ не пострадал от чужой лжи. Ненависть, которую я пытался в себе взрастить, попросту не выдержала подобных доказательств обратного.

Дева почувствовала, как к глазам подступают неожиданные слезы.

— Это не значит, что моя ненависть к тому, что случилось с моим народом, исчезла, — добавил он тише. — Она никуда не делась и, полагаю, не денется никогда полностью. Но я научился отделять ее от тебя лично — не потому что ты просила меня об этом, а потому что справедливость, как учил меня отец, требует именно такого различения, каким бы трудным оно ни было.

Он протянул руку, накрывая ее ладонь своей, лежавшую на прохладной уже вечерней траве, — не порывисто, а с той же неторопливой, взвешенной бережностью, с какой делал все действительно важное для себя.

— Ты не заслуживаешь моей ненависти, Дева, — сказал он тихо. — Ты заслуживаешь куда большего, чем я готов был признать даже самому себе, пока ты не заставила меня в этом усомниться.

Она сжала его пальцы в ответ, чувствуя, как простые, честные слова трогают куда больше , чем красивые речи.

Глава XLIV

Занятые руки

Дева заметила перемену не сразу — сперва списывала на усталость от осенних хлопот, потом на обычную его сдержанность, — но к третьей их встрече подряд, на которых он казался рассеянным, то и дело украдкой поглядывающим на собственные руки, будто те хранили какую-то тайну, она решила, что молчать об этом дальше попросту глупо.

— Ты что-то скрываешь, — заявила она без предисловий, усаживаясь рядом с ним на их привычном холме.

— Я всегда что-то скрываю, — заметил он ровно, не отрывая взгляда от горизонта. — Это часть моего очарования.

— Не увиливай. — Дева прищурилась. — Ты последние дни то и дело прячешь руки за спину, стоит мне на них засмотреться,

Он не ответил, но уголок его губ дрогнул — та самая тень улыбки, которую Дева научилась распознавать безошибочно, — и это молчаливое, почти признательное веселье выдало его куда красноречивее любых слов.

— Так я права?

— Я не подтверждаю и не опровергаю.

— Это осейджский способ сказать «да»?

— Это мой способ сказать, что некоторые вещи требуют времени, прежде чем становятся готовы для чужих глаз, — сказал он, впервые за разговор взглянув на нее прямо, с тем спокойным, немного лукавым выражением, что удавалось ему теперь куда легче, чем в первые недели их знакомства. — Даже для твоих.

⸻

Дева не унималась еще несколько дней, подступая к вопросу то с шутками, то с прямыми расспросами, то с притворным равнодушием, которое, впрочем, никого не могло обмануть, — но Маленький Пума держался с той же непробиваемой стойкостью, с какой некогда держался в их самую первую встречу у ручья, отказываясь выдавать хоть каплю больше, чем считал нужным.

— Ты невыносим, — заявила она однажды, окончательно сдавшись после очередной безуспешной попытки.

— А ты нетерпелива, — парировал он. — Возможно, нам обоим полезно немного попрактиковаться в противоположных качествах.

— Это грубо.

— Это честно. — Он позволил себе едва заметную улыбку. — Обещаю, ожидание того стоит. Или, по крайней мере, я на это надеюсь.

Что-то в его голосе — непривычная, почти неуверенная нотка, вовсе не свойственная его обычной сдержанной уверенности, — заставило Деву замолчать и посмотреть на него уже иначе, чем секунду назад.

— Ты и вправду нервничаешь, — сказала она тихо, с искренним удивлением. — Из-за чего бы это ни было.

Он не подтвердил и не опроверг снова — но на этот раз молчание его прозвучало куда красноречивее любого признания, и Дева, вопреки всему своему любопытству, вдруг решила, что готова подождать столько, сколько потребуется, лишь бы увидеть, что скрывается за этой редкой, почти трогательной неуверенностью человека, обычно столь уверенного во всем на свете.

Глава XLV

Брат

— Мне нужно кое с кем тебя познакомить, — сказал Маленький Пума, когда они подходили к реке в тот день, и в голосе его прозвучала непривычная, почти настороженная нотка, будто он сам не до конца был уверен, что затея эта окажется удачной.

— Звучит зловеще.

— Не зловеще. Просто... готовься.

Дева не успела спросить, к чему именно готовиться, — у самой воды, где река делала пологий изгиб, обнаружился крупный, широкоплечий мужчина, чинивший рыболовную сеть с тем же неспешным сосредоточением, с каким Маленький Пума обычно разбирал стрелы, вот только на лице этого мужчины, стоило ему поднять голову и увидеть их обоих, расцвела такая широкая, откровенно довольная улыбка, что сходство с братом в этот момент казалось почти невероятным.

— Ну наконец-то, — провозгласил он, откладывая сеть в сторону и поднимаясь во весь немалый рост. — Я уже начал думать, что ты придумал ее, братишка, чтобы оправдать свои вечные отлучки.

— Идущий Быстро, — произнес Маленький Пума с той обреченной интонацией человека, заранее знающего, что вечер обещает быть долгим, — это Дева.

— Дева Кассель. — Идущий Быстро окинул ее внимательным, но вовсе не враждебным взглядом — светлые, вьющиеся, растрепанные ветром пряди, выбившиеся из-под платка, светлую, слегка тронутую загаром кожу, ту самую упрямую линию подбородка, что Дева сама в себе не замечала, а посторонние, кажется, видели сразу, — и хмыкнул с нескрываемым удовлетворением. — А ты выше, чем я представлял со слов брата. Хотя, признаться, слов от него дождаться было не так-то просто.

— Он говорил обо мне? — Дева бросила лукавый взгляд на Маленького Пуму, который в это мгновение производил впечатление человека, искренне пожалевшего о собственной идее устроить это знакомство.

— Не то чтобы прямо говорил, — уточнил Идущий Быстро с притворной задумчивостью. — Скорее, отсутствовал так демонстративно и так часто, что для разгадки не требовалось особого ума. А еще однажды назвал чью-то улыбку «сносной», что для него, поверь мне, равносильно оде в стихах.

— Сносной! — Дева повернулась к Маленькому Пуме с притворным возмущением.

— Это было сказано в другом контексте, — пробормотал тот, явно жалея, что вообще упоминал что-либо подобное вслух хоть раз в жизни.

— В контексте чего, интересно?

— В контексте того, что мне следовало бы выбрать более скрытного брата, — заметил Маленький Пума мрачно, чем вызвал у Идущего Быстро новый взрыв искреннего, раскатистого хохота.

⸻

Они провели у реки добрый час — Идущий Быстро, как оказалось, вовсе не собирался отпускать их так скоро, вовлекая Деву в починку сети под предлогом того, что «лишние руки еще никому не мешали», а на деле, судя по всему, просто наслаждаясь возможностью понаблюдать за братом в непривычной для того роли.

Дева, закатав рукава, старательно, хоть и неумело, распутывала узлы, то и дело сверяясь с показаниями Идущего Быстро, — а тот, воспользовавшись минутой, когда Маленький Пума отошел к воде за новым мотком веревки, наклонился к ней с заговорщицким видом.

— Знаешь, — сказал он тише, без прежней насмешливости, — я не видел его таким уже очень давно. Спокойным. Не тем спокойствием, за которым он обычно прячется от всех, а настоящим.

— Я рада это слышать, — искренне сказала Дева.

— Не радуйся слишком рано. — Идущий Быстро усмехнулся снова, хотя в глазах его на этот раз читалась подлинная, неприкрытая теплота. — Он еще заставит тебя пожалеть о собственном терпении не раз, прежде чем это дело дойдет до чего-то большего. Упрямый, весь в отца.

— Я уже успела это заметить.

— Тогда, полагаю, — заключил Идущий Быстро, возвращаясь к прежнему, шутливому тону при виде возвращающегося брата, — у тебя есть все шансы выжить рядом с ним достаточно долго, чтобы это стало интересной историей для наших с ним будущих внуков.

⸻

Когда Дева наконец ушла, помахав на прощание с той теплой, открытой улыбкой, что уже успела покорить если не всех, то, по крайней мере, старшего из братьев, Идущий Быстро проводил ее взглядом, а затем повернулся к младшему брату с видом человека, выносящего окончательный, обдуманный вердикт.

— Она мне нравится, — сказал он просто, без всякой прежней насмешки.

— Я не спрашивал твоего мнения.

— И тем не менее получил его. — Идущий Быстро хлопнул брата по плечу с той грубоватой нежностью, что была понятна им обоим без лишних слов. — Не упусти ее, братишка. Такие, как она, — редкость что среди наших, что среди чужих.

Маленький Пума не ответил — но по тому, с каким долгим, задумчивым взглядом он смотрел вслед удаляющейся фигуре Девы, растворяющейся в вечернем свете за поворотом тропы, брат его понял: совет этот, пусть и высказанный со свойственной ему легкостью, упал на куда более благодатную почву, чем можно было бы предположить по обычной сдержанности младшего из двух братьев.

Глава XLVI

Разговор у очага

Маленький Пума пришел к брату тем вечером не с пустыми руками — с куском мягкой, тщательно выделанной кожи, мотком сухожильной нити и небольшим костяным шилом, разложенными на коленях с той сосредоточенностью, с какой обычно готовился к важной охоте.

— О, — протянул Идущий Быстро, устроившийся у очага с маленьким сыном на коленях, — кажется, кто-то наконец решился показать мне, чем занимался все эти вечера взаперти.

— Я не взаперти. Я работал.

— Над чем именно, братишка? — Идущий Быстро подмигнул жене, Летящей Птице, хлопотавшей неподалеку у котла, и та, уловив направление разговора, тут же присела рядом с нескрываемым любопытством, забыв на время о готовке.

Маленький Пума вздохнул с видом человека, понимающего: отступать уже поздно.

— Чехол для ножа, — сказал он, разворачивая кожу. — Для Девы.

В комнате воцарилась короткая, многозначительная тишина, прерванная почти сразу восторженным, ничуть не смущенным писком маленького племянника, потянувшегося пухлой ручкой к блестящему шилу, — и Идущий Быстро, ловко перехватив ребенка прежде, чем тот успел причинить себе вред, откинул голову назад с искренним, торжествующим смехом.

— Наконец-то! — воскликнул он. — Я уж думал, состарюсь раньше, чем ты соберешься с духом.

— Это не то же самое, что жениться, — пробормотал Маленький Пума, чувствуя, как щеки предательски теплеют. — Это просто...

— Подарок, который у нашего народа не дарят просто так, — мягко закончила за него Летящая Птица, и в голосе ее не было насмешки, лишь искреннее тепло. — Ты сам объяснял мне значение подобных вещей на нашей собственной свадьбе, помнишь? Или запамятовал уже, что сам говорил невесте брата?

Маленький Пума не ответил, сосредоточенно разглаживая кожу, — и Идущий Быстро, устроив сына поудобнее у себя на коленях, наконец посерьезнел, отбросив прежнюю насмешливость.

— Скажи мне честно, — попросил он. — Не для того, чтобы дразнить дальше. Я действительно хочу знать.

Маленький Пума долго молчал, вертя в руках шило, прежде чем заговорить — тихо, с той непривычной, редкой для него откровенностью, какую он позволял себе разве что перед самыми близкими.

— Я никогда прежде не думал ни о ком подобным образом, — признался он наконец. — Не потому что не встречал достойных женщин. Просто ни одна прежде не заставляла меня хотеть, чтобы утро наступало быстрее лишь ради возможности увидеть ее снова. — Он поднял взгляд на брата. — Думаю, я люблю ее, Идущий Быстро. Впервые говорю это вслух, даже перед самим собой.

Идущий Быстро, вопреки ожидаемой насмешке, лишь молча кивнул, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на гордость, смешанную с искренним облегчением.

— Знаю, — сказал он просто. — Знал уже давно, судя по тому, как ты смотрел на нее у реки в тот день. Но приятно все же услышать это от тебя самого, а не только читать по лицу.

⸻

— А если род не примет ее? — спросил вдруг Маленький Пума, и в голосе его впервые за весь разговор прозвучала неприкрытая тревога. — Если отец окажется прав насчет того, что путь этот потребует терпения, которого мне может не хватить?

— Тогда, — сказала Летящая Птица, забирая у мужа сонного, разомлевшего у огня сына, — вы будете доказывать свою правоту так же, как доказывали ее все это время: не словами, а поступками. Терпением. Честностью. Тем, что уже успели пережить вместе, прежде чем позволили себе назвать это вслух.

— Она права, — согласился Идущий Быстро, вновь возвращая себе привычную легкость тона. — К тому же, братишка, если уж твоя избранница способна в одиночку разоблачить лживого адвоката перед половиной города и найти воровской загон посреди ночи, я, признаться, не слишком беспокоюсь за ее способность выдержать пару косых взглядов от наших наиболее упрямых стариков.

Маленький Пума позволил себе слабую, но искреннюю улыбку — и, отложив на мгновение шило, взглянул на брата с той теплой, невысказанной благодарностью, что не нуждалась в дополнительных словах между двумя людьми, знавшими друг друга всю жизнь.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— Не за что. — Идущий Быстро ухмыльнулся, вновь становясь самим собой. — Просто дошей уже этот чехол, пока не наступила зима и она не решила, что ты передумал. Сватовство — не то дело, которое стоит затягивать до весенней распутицы.

— Дошью, — пообещал Маленький Пума, вновь берясь за иглу с прежней сосредоточенностью, — но в своем темпе, а не в твоем.

— Разумеется, братишка, — фыркнул Идущий Быстро, отправляя задремавшего сына жене на руки. — Ты ведь всегда и все делаешь в своем темпе. Порой я искренне поражаюсь, как ты вообще решился заговорить с ней в первый раз, а не тянул с этим лет десять для верности.