Эпилог

Army dreamers - Kate BushThat's life - Frank Sinatra Man of war - Radiohead

Прошло много лет.

Война кончилась. Потом кончилась мирная жизнь. Потом кончилось ещё что-то, и началось новое. Люди умирали, рождались, забывали, вспоминали. Время шло.

Старый лагерь давно сровняли с землёй. Бараки разобрали на дрова. Вышки сгнили и упали. Колючая проволока заржавела, заросла травой и ежевикой. Только поле осталось — то самое, где когда-то бегала босиком маленькая девочка с карими глазами.

Поле теперь не принадлежало никому. Оно лежало между лесом и рекой, ничейное, забытое, тихое. По нему ходили лоси, в небе кружили ястребы, по ночам выли волки.

Иногда сюда приходили люди. Не часто — раз в несколько лет. Кто-то искал место для охоты, кто-то просто блуждал, сбившись с дороги. Они видели старую, полуразвалившуюся могилу в дальнем конце поля. Крест из двух палок давно сгнил и упал. Только бугорок земли, почти незаметный, заросший травой и цветами.

Никто не знал, кто там похоронен. Никто не спрашивал.

В маленьком музее в далёком городе, на окраине Европы, в стеклянной витрине лежал пожелтевший лист бумаги. На нём было нарисовано что-то детское, неумелое, трогательное. Дом с красной крышей. Солнце с лучиками. Человек с длинными руками. И маленькая фигурка внутри, в платье, с косичками.

Под рисунком — табличка. На трёх языках:

«Рисунок неизвестной девочки. Найден в кармане полковника вермахта после его гибели в 1945 году. Автор не установлен. Предположительно — дочь или младшая сестра погибшего».

Экскурсоводы рассказывали посетителям короткую, ничего не значащую историю:

— Это рисунок времён Второй мировой войны. Он был обнаружен при убитом немецком офицере. Никакой дополнительной информации не сохранилось. Рисунок представляет историческую ценность как свидетельство...

Они не знали, как её звали. Не знали, что она любила ягоды и снежки. Не знали, что она боялась грозы и умела плавать. Не знали, что она говорила «вместе навсегда» и верила в это.

Для них она была просто «неизвестной девочкой».

Дети проходили мимо витрины, равнодушно скользили взглядом по рисунку и шли дальше — к оружию, к форме, к большим картам с линиями фронтов. Только иногда кто-то останавливался. Смотрел. Долго, задумчиво.

Маленькая девочка в платье с косичками. Человек с длинными руками. Дом, в котором никто не жил.

Почему-то хотелось плакать.

Старый лес помнил всё.

Он помнил, как по его тропинкам бегала босая девочка с корзинкой, полной черники. Как она разговаривала с ёжиком у старого пня. Как собирала цветы, которые потом засыхали между страницами немецкой книжки.

Он помнил, как по его дорогам шли солдаты — усталые, грязные, обречённые. Как они падали под пулями, как земля напитывалась кровью. Как замолкали навсегда.

Он помнил реку — холодную, быструю, прозрачную. Воду, в которой плескалась маленькая девочка, визжала, брызгалась, училась плавать. Её смех — звонкий, как колокольчик.

Сейчас лес молчал. Только ветер иногда шелестел в кронах, как будто перешёптывался с кем-то невидимым.

В самом дальнем углу поля, у самого леса, росла одинокая черешня.

Никто не знал, откуда она взялась. Может быть, семечко занесло ветром. Может быть, птица уронила. А может быть, кто-то посадил — давно, очень давно, той весной, когда ещё пахло порохом и смертью.

Черешня выросла высокой, раскидистой, сильной. Каждую весну она цвела белым цветом — пахнущим горько и сладко одновременно. А летом ветки клонились к земле под тяжестью ягод — тёмно-красных, сочных, сладких.

Никто не приходил собирать их. Птицы клевали, ветер сдувал, дожди смывали в землю. Черешня росла, не жалея, не помня, не зная.

Но иногда, в тихие вечера, когда солнце садилось за лесом и поле заливало золотым светом, ветер приносил сюда странный звук. Похожий на детский смех. Или на шёпот.

— Вместе навсегда, — говорил ветер.

И черешня кивала ветвями.

Они встретились не сразу.

Сначала Том долго блуждал в темноте — там, где нет времени, где нет боли, где нет ничего. Он искал её, звал, но ответа не было. Только эхо. Только пустота.

Потом, когда он уже готов был отчаяться, он увидел свет. Белый, мягкий, тёплый — как солнце в летний день. И в этом свете стояла она.

Маленькая. В сером платье, с босыми ногами, с растрёпанными волосами. В руках — карандаш и лист бумаги. Она рисовала — что-то большое, яркое, живое.

Т — Maus, — позвал он. Голос его дрожал.

Она подняла голову. Улыбнулась.

S — Ты пришёл, Тома. Я знала, что ты придёшь.

T — Я обещал, — сказал он. — Вместе навсегда.

Он подошёл, опустился на колени, обнял её. Она была тёплой, живой, настоящей.

S — Я скучала, — сказала она.

T — Я тоже, Maus.

S — Теперь мы не расстанемся?

T — Никогда.

Она отстранилась, посмотрела на него. Карие глаза — его глаза — смотрели серьёзно, по-взрослому.

S — А Фридрих? Он придёт?

T — Придёт, Maus.

S — А Шульц? А лейтенант? А подполковник?

T — Все придут. Мы все будем вместе.

Она кивнула. Поверила.

S — Там есть поле? — спросила она. — Белое? Как снег?

T — Есть, Maus. Там всегда зима, когда ты хочешь. И всегда лето, когда ты хочешь.

S — И река?

T — И река.

S — И яблоки?

Tv— И яблоки.

Она улыбнулась. Счастливо, как в тот день, когда научилась плавать.

S — Пойдём, — сказала она, протягивая руку. — Я покажу тебе, что нарисовала.

Том взял её за руку. Маленькую, тёплую, живую. И они пошли — туда, где не было войны. Где не было боли. Где не было прощаний.

Просто поле. Просто свет. Просто они.

Вместе.

Навсегда.

Если вы когда-нибудь окажетесь в старом лесу, где когда-то был лагерь, подойдите к полю. Найдите одинокую черешню. Посидите под ней. Закройте глаза.

Ветер расскажет вам эту историю — про маленькую девочку с карими глазами, про её брата, про солдат, которые играли в снежки, про любовь, которая сильнее смерти.

Вы увидите её — не глазами, сердцем. Она стоит посреди поля, раскинув руки, и смеётся.

— Иди сюда, — говорит она. — Мы идём домой.

И вы пойдёте. Потому что все мы идём туда — в конец пути, который на самом деле не конец. В начало. В обещание. В слова, которые она шептала всю свою короткую жизнь:

— Вместе навсегда.

Конец