Глава 29. Шахада Кассиана

POV Алия

Пятничный полдень в Ист-Лондоне был залит мягким, весенним солнцем. Наш квартал гудел: сотни мужчин в нарядных белых камисах и строгих костюмах стекались к центральной мечети на джума-намаз. Но сегодня воздух казался особенно наэлектризованным. Слух о том, что бывший глава одного из самых опасных европейских синдикатов, легализовавший свой бизнес и раздавший миллионы беженцам, собирается публично принять Ислам, громом пронесся по всей общине.

Я стояла на галерее женской половины мечети. Моё нежно-голубое абайя мягко ниспадало до пола, а белый шифоновый платок был заколот с особой тщательностью. Мои пальцы, не останавливаясь, перебирали нефритовые бусины четок. Из-за ажурной деревянной ширмы мне был виден весь переполненный молельный зал.

В первом ряду, рядом с моим отцом и имамом, сидел Кассиан.

На нем была простая, безупречно чистая белая рубашка и темные брюки. Мужчины вокруг посматривали на него с благоговейным трепетом: его колоссальная фигура и резкие, высеченные из камня скулы выдавали в нем прирожденного лидера, но его осанка была лишена прежней хищной гордости. Он сидел на коленях, смиренно опустив голову, и внимательно слушал пятничную проповедь (хутбу) о милосердии Всевышнего и ценности искреннего покаяния. Каждое слово имама ложилось на его израненную душу, как исцеляющий бальзам.

Когда праздничная молитва завершилась, имам поднялся со своего места и подошел к микрофону. В зале воцарилась звенящая, хрустальная тишина. Сотни мужчин замерли, устремив взгляды на алтарь.

— Дорогие братья, — разнесся под куполом глубокий голос имама. — Сегодня у нас особенный день. Наш Господь велик, и Его милость безгранична. Сегодня один из сынов этой земли, пройдя сквозь тьму и тяжелые испытания, осознанно пришел к свету Истины. Он пришел, чтобы очистить свое сердце и засвидетельствовать свою веру перед лицом Всевышнего и общины. Кассиан, подойди, пожалуйста.

Кассиан медленно поднялся во весь рост. Я видела сквозь узоры ширмы, как на секунду напряглись его широкие плечи, но взгляд его серых глаз был абсолютно чистым и непоколебимым. Он сделал три шага вперед и встал рядом с имамом. Мой отец смотрел на него снизу вверх, и на его глазах блестели слезы отеческой гордости.

Имам мягко улыбнулся и положил руку Кассиану на плечо:— Готов ли ты, Кассиан, подтвердить, что твой выбор доброволен, и твое сердце искренне верует в Единого Творца?

— Да, — голос Кассиана прозвучал так низко и твердо, что этот рокот, казалось, завибрировал в самих стенах мечети. В нем не было сомнений. — Я готов. Моя прошлая жизнь сожжена. Я пришел, чтобы подчинить свою волю Тому, Кто подарил мне покой.

— Тогда повторяй за мной, брат, — тихо произнес имам.

Он начал говорить по-арабски, разделяя слова, и Кассиан, глубоко вдыхая воздух, повторял каждое из них с таким священным трепетом, словно от этого зависел каждый его последующий вдох:— Ашхаду... — хрипло, но уверенно произнес Кассиан. (Свидетельствую...)

— Ан ля иляха... — продолжал имам.

— Ан ля иляха... (...что нет божества...)

— Илляллах...

— Илляллах... (...кроме Аллаха...) — на этом слове голос бывшего Дона Моретти едва заметно дрогнул. Я видела, как судорожно сжались его пальцы. Вся его прошлая тридцатилетняя тьма — Палермо, Сити, кровь, шантаж, предательство Луки — всё это в одну секунду растворялось, сгорая в пламени этого великого признания.

— Ва ашхаду... — вел дальше имам.

— Ва ашхаду... (...и я свидетельствую...)

— Анна Мухаммадан... عبده ورسوله... Абдуху ва расулюх.

— Анна Мухаммадан... Абдуху ва расулюх, — закончил Кассиан. (...что Мухаммад — Его раб и посланник.)

Едва последнее слово сорвалось с его губ, огромный зал мечети буквально взорвался громогласным, единодушным возгласом сотен мужчин:— Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! (Бог Велик!)

Старики плакали. Молодые парни вскакивали со своих мест. Мой отец первым поднялся и крепко, со слезами на глазах, обнял Кассиана, утыкаясь лицом в его белую рубашку. Следом к нему потянулись десятки рук — арабы, сомалийцы, пакистанцы обступали его со всех сторон, обнимая и приветствуя как родного брата, чьи грехи только что были полностью стерты Творцом. Кассиан Моретти стал чист, как новорожденный ребенок. Его прошлая жизнь юридически и духовно перестала существовать.

Имам поднял руку, призывая общину к тишине, и снова повернулся к Кассиану, чье лицо теперь сияло непередаваемым, кристальным миром.— Отныне ты наш брат, — тепло произнес имам. — Твои прошлые грехи прощены, а твои благие дела приумножены. Нарекаешь ли ты себя новым именем, которое станет символом твоего нового пути?

Кассиан мягко отстранился от объятий моего отца и посмотрел вверх — туда, на галерею, где за ширмой стояла я. Наша невидимая стеклянная стена стыдливости все еще разделяла нас, но теперь она была заполнена благословенным светом. На его губах появилась слабая, чистая и невероятно нежная улыбка.

— Да, — ответил он, поворачиваясь к имаму, и его голос разнесся над притихшим залом. — Отныне мое имя — Касим. Касим — тот, кто делит справедливо, тот, кто созидает.

— Добро пожаловать к Истине, Касим, — торжественно произнес имам.

Я закрыла лицо руками, и горячие слезы абсолютного, безграничного счастья хлынули сквозь мои пальцы, орошая ткань моего абайя. Мои четки в руках двигались в бешеном, ликующем ритме. Мой Кассиан... нет, мой Касим. Неприступная Скала устояла, и её огонь веры полностью переплавил его сталь, подарив миру праведного мусульманина.

Когда они вышли во внутренний дворик мечети, залитый майским солнцем, Касим остановился. Он увидел меня, спускающуюся по ступеням. Он заложил руки за спину, строго удерживая дистанцию в два шага, уважая мою чистоту. Капли слез облегчения еще не высохли на его резких скулах, но его серые глаза больше не были грозовыми — они светились первозданным, хрустальным покоем.

— Ну вот и всё, Алия, — тихо, с невыразимым, благоговейным почтением прошептал он. — Тьмы больше нет. Дон Моретти мертв. Перед тобой стоит Касим. Мужчина, который чист перед твоим Богом и готов вести тебя за руку в Рай.

Я опустила взгляд из скромности, чувствуя, как внутри меня расцветает вечность. Путь к Истине был завершен. Впереди оставался лишь один, самый главный шаг.