Глава 1. Пепел

«Я - пустота в форме человека,Меня никто не ищет в темноте,Я научился гореть, чтобы быть незаметным,И дымить, чтобы не плакать в тишине.»

Утро начиналось всегда одинаково. Будильник орал с тумбочки, разрывая тишину, которую Джисон так любил. Он не вставал сразу - лежал, смотрел в белый потолок, где трещина напоминала карту неизведанной страны. В этой стране он был единственным жителем. Королём пустоты.

Семь шестнадцать. Он опять не выспался. Хотя что значит «не выспался»? Он вообще перестал нормально спать. Глаза закрываешь - перед ними лица, голоса, смех. Открываешь - тот же потолок, та же комната, тот же воздух, которым невозможно дышать.

Джисон сел на кровати. Толстовка серая, большая, мужская - она осталась от отца, которого он никогда не видел. Говорят, уехал ещё до его рождения. Мать не любила говорить о нём. Да и о Джисоне тоже.

Он прошёл в ванную. Зеркало. В нём отражался парень с бледной кожей, тёмными кругами под глазами и волосами цвета ржи, которые он давно не стриг. Худой, слишком худой. Взгляд пустой. Он смотрел на себя и не узнавал. Когда он потерял себя? В восемь? В десять? Или его никогда и не было?

- Жить, - сказал он зеркалу. - Надо жить.

Но слова не долетали до сознания. Они разбивались о стекло и падали на пол вместе с кусочками зубной пасты, которую он выдавил слишком сильно.

В школе его не ждали. Никто никогда не ждал Хана Джисона.

● ● ●

Коридоры гудели, как пчелиный улей. Кто-то смеялся, кто-то кричал, кто-то бежал, наступая на ноги. Джисон шёл вдоль стены, сжимая в руках рюкзак, будто это был единственный щит от всего мира. Он смотрел под ноги. Кафельные плитки в серо-белую клетку. На одной из них было пятно от жвачки. Джисон запомнил её ещё в прошлом месяце. Она не исчезла. Как и он.

За спиной раздался знакомый голос:

- О, смотрите, наш отличник пришёл. Хан, ты чё, сегодня без цветов?

Это был Чанбин. Высокий, широкоплечий, с вечной ухмылкой на лице. За ним стояли Хёнджин и Чонин - его свита. Они ухмылялись. Джисон ускорил шаг.

- Эй, я к тебе обращаюсь, - Чанбин догнал и толкнул плечом. - Глухой, что ли?

Рюкзак упал на пол. Тетради, книги, пенал - всё вывалилось, как внутренности. Джисон упал на колени и начал собирать. Кто-то из проходящих специально наступил на тетрадь. Джисон услышал смех.

- Оставьте его, - сказала Лия, та самая девочка, которая иногда пыталась защитить. Но она стояла далеко и боялась подойти.

Чанбин плюнул на пол и ушёл, пиная ногой ручку Джисона. Та укатилась под батарею.

Джисон молча собрал всё. Ручку он доставать не стал. Просто оставил её там, как свою надежду. Потому что руки дрожали. И он не хотел, чтобы кто-то видел, как они дрожат.

На уроке он сидел за последней партой. Учительница что-то говорила о квадратичных уравнениях, но слова пролетали мимо. Джисон смотрел в окно. На улице шёл дождь. Мелкий, противный, который не приносит облегчения, только грязь на тротуарах и мокрую листву.

Он писал в тетради не формулы, а строки. Рваные, болезненные, как порезы на коже.

«Дождь за окном. Я внутри.Там мокро, холодно, пусто.Здесь тоже, но здесь хотя бы сухо.И тихо.»

Он не замечал, что кто-то смотрит на него. Прямо с соседнего ряда. Новый ученик. Его представили сегодня утром - Ли Минхо. Чёрная куртка, чёрные волосы, чёрные глаза. Он сидел неподвижно, как статуя, и смотрел не на доску, а на Джисона. Долго. Тяжело. Почти пробирающе.

Джисон почувствовал этот взгляд только через полчаса. Резко обернулся. Их взгляды встретились. Минхо не отвёл глаза. Он просто смотрел, и в этом взгляде не было ничего - ни злости, ни насмешки, ни жалости. Только тишина.

Джисону стало страшно. Он опустил голову. Сердце билось так сильно, что он слышал его в ушах.

Кто он? Почему смотрит?

Но больше Минхо не смотрел. Весь оставшийся урок он просто сидел и молчал.

● ● ●

Домой Джисон возвращался медленно. Он не любил приходить, потому что там никого не было. Мать - телеведущая. Она уходила на работу рано утром и возвращалась поздно ночью. Иногда вообще не возвращалась - оставалась у кого-то или ночевала в студии. Джисон перестал ждать. Он научился жить с тем, что его не замечают.

В квартире пахло пустотой и холодом. У него была своя комната - большая, светлая, с огромным окном. Но он держал шторы задёрнутыми. Свет раздражал. Лучше темнота. В темноте никто не увидит его лица.

Он бросил рюкзак на пол, снял мокрые кеды. Они были тёмно-зелёными. Старыми, затёртыми, но родными. Он купил их в секонд-хенде за три тысячи вон, когда ему было тринадцать. С тех пор он не расставался с ними. Они были его единственной вещью, которая оставалась неизменной.

Сегодня он не хотел рисовать. Не хотел читать. Не хотел даже дышать.

Он достал из-под матраса пачку сигарет. Красный мальборо. Мать не знала. Или знала, но ей было всё равно.

На кухне он нашёл зажигалку. Чиркнул. Огонёк дрогнул, сигарета загорелась. Он затянулся глубоко, до боли в лёгких. Дым обжёг горло. И стало чуть легче.

Он курил, стоя у кухонного окна, и смотрел на город. На серые многоэтажки, на мокрые крыши, на фонари, которые уже начали зажигаться. Вдалеке виднелась телебашня - там работала его мать. Она стояла в свете софитов, улыбалась камерам и говорила о чём-то важном. А он стоял здесь, с сигаретой в руке, и его никто не видел.

Затяжка. Выдох.

Он усмехнулся сам себе. Никчёмная жизнь. Никчёмный он.

● ● ●

Вечером, когда стемнело окончательно, Джисон поднялся на крышу. Это был его ритуал. Четырнадцатый этаж, потом пожарная лестница, потом металлическая дверь, которую никто не запирал. Крыша была огромной, плоской, с бордюром по краям. Ветер здесь был всегда - даже в безветренную погоду. И звёзды здесь казались ближе.

Он сел на бетонный край, свесил ноги вниз. Под ним - огни ночного города. Маленькие, далёкие, не имеющие к нему никакого отношения. Он зажёг новую сигарету. Дым смешивался с холодным воздухом и исчезал. Как он. Исчезал, не оставляя следа.

Джисон достал из кармана дневник. Маленькая потёртая тетрадь в тёмно-синей обложке. Он открыл её на последней странице и начал писать под светом уличных фонарей:

«Я не знаю, зачем я здесь.Я не знаю, почему я дышу.Каждое утро - это наказание.Каждая ночь - обещание.Обещание, что завтра будет так же.Я хочу, чтобы кто-то спросил меня:«Что у тебя внутри?»Но мне никто не задаёт вопросов.Я - невидимка.И, наверное, это правильно.Так легче исчезнуть.»

Он закрыл тетрадь. Сигарета догорела почти до фильтра. Он затушил её о бетонный бордюр и уже хотел уходить, как услышал шаги.

Скрип металла. Кто-то открывал дверь.

Джисон замер. Он не боялся - ему было уже всё равно. Но любопытство заставило обернуться.

На крышу вышел парень. Тот самый новенький. Ли Минхо. Он был без куртки, в одной чёрной футболке, с рюкзаком за спиной. На его лице не было удивления - будто он знал, что здесь кого-то найдёт.

Минхо подошёл. Молча. Сел рядом на расстоянии вытянутой руки. Достал из кармана пачку сигарет - таких же красных мальборо. Джисон смотрел на него, не веря.

- Ты кто? - выдавил из себя Джисон. Голос сорвался, хриплый от дыма и молчания.

Минхо чиркнул зажигалкой. Осветил своё лицо на мгновение - резкие скулы, тёмные глаза, плотно сжатые губы. Закурил. Выдохнул дым в ночное небо и ответил:

- Тот, кто тоже хочет исчезнуть.

Джисон не знал, что сказать. Он смотрел на этого незнакомого парня, который курил рядом с ним в холодной ночи, и чувствовал странное тепло. Не внутри - снаружи. Будто рядом с ним стало чуть меньше пустоты.

Они сидели молча. Курили. Смотрели на город. Ветер шевелил волосы Джисона, и он вдруг заметил, что Минхо смотрит на его руки. На те самые шрамы, которые он прятал под длинными рукавами толстовки.

Минхо ничего не спросил. Просто перевёл взгляд обратно на небо.

Прошло, наверное, полчаса. Минхо докурил, затушил сигарету и встал.

- Завтра я сяду рядом с тобой, - сказал он и пошёл к двери.

- Зачем? - спросил Джисон. Голос дрожал.

Минхо остановился. Не обернулся. Просто сказал в темноту:

- Потому что ты - единственный, кто не врёт.

И исчез за дверью.

Джисон остался один. Один на холодной крыше, с догоревшей сигаретой и ворохом мыслей, которые никак не укладывались в голове.

Он поднял глаза к небу. Там, где звёзды, наверное, знали ответы. Но они молчали.

Он вздохнул. Встал. И на ватных ногах пошёл домой.

Внутри что-то дрогнуло. Что-то, что он считал умершим.

И это было страшнее всего.