Глава 5

Илья звонил второй раз за две недели. Первый был тогда, когда он сказал «это снова началось» — и Гуменник приехал, они проговорили до двух ночи, а сам Малинин даже поверил на несколько дней, что всё можно контролировать. Что если отслеживать, записывать, проверять — можно удержать реальность на месте.

Однако он ошибался. Теперь была глубокая ночь. Три часа. Четыре. Он потерял счёт времени где-то между попыткой восстановить вчерашний день и моментом, когда понял, что не помнит, как оказался на полу.

Илья сидел у стены в коридоре. Спина чувствовала холод даже через толстый свитер. В комнате горел свет — он помнил, что включал его. Или не включал. Или это был свет из прошлого дня, который никогда не выключался, потому что Малинин перестал замечать такие вещи.

Перед ним лежал раскрытый блокнот, исписанный вдоль и поперёк. Он смотрел на последнюю запись и в голове не всплывало, когда её сделал. Почерк был его. Фразы были его. Дата стояла сегодняшняя. Но между «проверил замки, всё в порядке» и этой страницей зияла пустота. Не провал в памяти — хуже. Ровное место, где ничего не было.

Он попытался встать. Не сумел этого сделать. Не потому что тело отказывало, нет, оно было в полном порядке, физически встать не составило бы труда. Мог дойти до кровати, до кухни, до двери. Ни одно из этих движений не давало ему смысла. Вставать — зачем? Чтобы лечь обратно? Чтобы снова проверить замки? Чтобы снова записать что-то, чего завтра не вспомнит?

Илья сидел на полу в коридоре и смотрел на блокнот. Это было похоже на ту ночь год назад. Тогда он тоже сидел на полу. Тогда он позвонил в скорую. Тогда он выжил. Сейчас он не был уверен, что хочет выживать.

Телефон лежал рядом — Малинин выронил его, когда пытался встать в прошлый раз, или в прошлый час, в голове не было этого куска воспоминаний. Экран горел. Там было что-то открыто, заметки, кажется. Он не стал вчитываться.

Затем, сам не зная зачем, потянулся к телефону. Нашёл в списке вызовов имя. Последний звонок был четыре дня назад, короткий, рабочий. Гуменник спросил, как дела. Он ответил «нормально». Соврал. Оба знали, что врёт. Разговор на этой ноте и закончился.

Сейчас Илья смотрел на его имя в списке вызовов и думал: если позвонит, придётся говорить. Если заговорит, придётся признать, что это снова здесь. Что он снова не справляется. И всё же нажал на вызов.

Гудок. Второй. Третий.

— Илья?

Голос Гуменника — как всегда ровный, в любое время дня и ночи. Однако в нём появилось что-то ещё, что Малинин научился слышать за эти недели. Что-то, что отдавалось теплом каждый раз, когда его собственное имя вылетало из чужих уст.

Илья открыл рот и понял, что не может сказать ни слова. Тишина так и тянулась. Секунда. Две. Пять.

— Ты где?— спросил Гуменник.

— Дома. Отпустили на пару дней, — выдохнул Илья. Голос прозвучал чужим — хриплым, сдавленным настолько, что он сам его не узнавал.

Протянулась короткая пауза.

— Я приеду.

— Не надо.

— Поздно, я уже вышел.

Послышались короткие гудки.

Малинин уронил телефон на пол и уткнулся лицом в сложенные на колени руки. Сидел так долго — минуту, пять, десять. Услышал шаги в подъезде. Кто-то поднимался по лестнице, остановившись у его двери.

Когда стук в его дверь прошёлся по всему помещению, Илья так и не двигался.

— Илья, — послышался голос из-за двери. — Открой, пожалуйста.

Он встал. Оказывается, тело могло слушаться, когда был стимул. Подошёл к двери и отворил её. Пётр стоял на пороге.

В пальто нараспашку, без шапки, волосы растрепаны — видно, бежал от машины. Дышал часто, но смотрел спокойно. Оглядел Малинина с ног до головы за одну секунду, а по тому, как дрогнуло его лицо, Илья понял, как сейчас выглядит.

— Проходи, — сказал он, прочистив горло.

Гуменник вошёл, закрывая за собой дверь. Снял пальто, повесил на крючок, будто был здесь не впервые. Осмотрел коридор, заметил блокнот на полу, пустую чашку, скомканную одежду. Ничего на это не сказал.

— Иди в комнату, — произнёс Пётр.

— Я в порядке.

— Я вижу. — в его голосе впервые за всё время послышалась доля сарказма. — Давай, иди в комнату.

Малинин больше не стал сопротивляться и пошёл. Сел на диван. Гуменник сел напротив, на стул, который обычно стоял где-то у стола. Смотрел на него и молчал. Не спрашивал «что случилось». Не говорил «всё будет хорошо». Сидел и смотрел. В этом взгляде было что-то, от чего Илье вдруг захотелось провалиться сквозь землю.

— Я не помню сегодняшний день, — тихо сказал он. — Вчерашний помню частично. А сегодня — провал. Часа четыре. Может, больше.

Пётр слушал, не перебивая.

— Я нашёл свои записи. Оказывается, сделал их сегодня. Не помню как.

Он замолчал, рассматривая ковёр на полу.

— Оно снова началось. Сильнее, чем в прошлый раз.

Гуменник кивнул и Илья заговорил снова — про Волошина, про книгу на полке, про разговор в столовой, которого не было, про пустые часы. Говорил быстро, сбивчиво, иногда замолкал и снова начинал. Пётр слушал. Когда Илья в очередной раз замолчал, он спросил:

— Ты ел сегодня?

Илья посмотрел на него. Вопрос был настолько неожиданным и обыденным, что он растерялся.

— Не помню.

— Понятно.

Следователь встал и двинулся на кухню, Малинин слышал, как открывается холодильник, как гремит посуда, включается чайник. Вернулся через несколько минут с чашкой чая и несколькиии бутербродами. Поставил на стол у дивана, пододвигая тарелку ближе к Илье.

— Ешь, — попросил Гуменник.

— Я не хочу.

— Я знаю, но поешь.

Малинин долго смотрел на еду. В итоге взял бутерброд, откусил и прожевал. Не чувствовал вкуса, но жевал, ведь так было проще, чем спорить. И только тогда Пётр сел обратно. В комнате было тихо, лишь тикали часы на стене, которых Илья раньше не замечал. Когда он доел, Гуменник забрал тарелку, унёс на кухню. Послышался шум воды, вскоре он вернулся обратно, вытирая руки каким-то полотенцем.

— Рассказывай дальше, — негромко попросил он.

Илья рассказывал. Про то, как проверял замки по десять раз. Про то, как боялся заснуть, потому что просыпался и не помнил, где находится. Про то, как вчера увидел в зеркале не своё лицо — на секунду, только на секунду, но этого хватило.

Говоря это, он машинально потянулся к чашке, и его рукав задрался. Пётр увидел. Илья перехватил его взгляд и отдёрнул руку, спрятав её под стол. Однако было слишком поздно.

Повисла уже совсем другая тишина. Тяжёлая, вязкая, напряжённая.

— Покажи, — сказал Гуменник.

— Не надо.

— Илья.

Малинин отвернулся:

— Это не важно.

— Важно.

Голос Гуменника оставался ровным, но в нём появилось что-то новое. Не угроза — Илья не боялся его угроз. Что-то другое, что заставило медленно протянуть руку.

Пётр аккуратно взял её ладонями, закатал рукав и посмотрел чуть выше запястья — туда, где тонкая кожа была рассечена несколькими порезами. Не глубокими и даже не опасными. Но свежими.

— Это случайно, — сказал Илья. — Я разбил стакан. Собирал осколки.

Гуменник молчал, глядя на чужую руку. Затем поднял глаза на Илью.

— Ты врёшь, — произнёс он тихо на выдохе.

Малинин хотел возразить. Открыл рот и не смог произнести ни слова. Потому что это была правда. Он врал. Он не помнил, откуда взялись эти порезы. Совсем не помнил. Ни стакана, ни осколков, ни того, как это случилось.

— Я не помню, — ответил он, и голос дрогнул. — Я не помню, откуда это.

Пётр кивнул и поднялся с места. Подошёл к шкафчику в прихожей — возможно, он действительно знал квартиру, ведь к аптечке направился целенаправленно. Вернулся. Сел рядом. Достал перекись, вату, бинт.

— Давай руку.

Илья протянул её. Смотрел, как Гуменник аккуратно обрабатывает раны, на его руки, на длинные пальцы, которые так осторожно касались его кожи, и чувствовал, что к горлу подступает ком.

— Это не то, что ты думаешь, — прошептал он.

— А что я думаю? — спросил Пётр.

— Не знаю. Но это не...

— Я ничего не думаю, — перебил его Гуменник. — Я просто перевязываю.

Когда он закончил, убрал аптечку и сел обратно. Илья молча смотрел на забинтованное запястье. Опустил руку и заговорил снова. Про пустоту, про провалы, про то, как боится засыпать и боится просыпаться, про то, что внутри уже давно нет ничего, кроме этого страха. Говорил и говорил, и чем дольше говорил, тем быстрее утекали слова, и тем тяжелее становилось дышать.

— Я не знаю, что реально, — сказал он в какой-то момент. — Иногда мне кажется, что я уже умер. Что это всё — сон. Что я сижу где-то в морге и мне это снится.

Петя молчал.

— А иногда мне кажется, что ничего не было. Ни мамы. Ни фигурного катания. Ни тебя. Что я всегда был один.

Он поднял глаза на Гуменника. Тот сидел неподвижно, смотрел на него и чего-то ждал.

— Скажи что-нибудь, — попросил Илья. — Пожалуйста.

— Что ты хочешь услышать?

— Не знаю. Что это пройдёт. Что я не схожу с ума.

— Я не знаю, пройдёт ли это, — тихо ответил Пётр. — Но ты не сходишь с ума. Ты устал. Очень сильно устал.

Малинин смотрел на него и чувствовал, как что-то внутри начинает трещать по швам. Будто плотина, которую он строил годами, вдруг дала течь. Сначала маленькую, незаметную, затем больше.

— Иди сюда, — сказал Пётр, протянув руку.

Илья мотнул головой.

— Не надо.

— Илья.

— Я сказал "не надо".

— Да, я слышал.

Но вместо того, чтобы отступить, Гуменник медленно поднялся со своего места и опустился рядом на корточки. Илья смотрел на него снизу вверх и не мог пошевелиться. Всё тело было ватным, чужим, не слушалось. Пётр снова протянул руку, однако теперь уверенно положил ладонь на затылок Малинина. Тёплая, сухая ладонь. Пальцы чуть сжались, зарылись в волосы и уверенно держались на одном месте.

Илья сидел, сгорбившись. Одна секунда. Две. Пять. А затем что-то в нём сломалось. Это не было красиво и далеко не драматично. Когда долго держишь дыхание под водой и наконец выныриваешь, лёгкие сами делают вдох, и ты не можешь это контролировать. Это было сравнимо со слезами, что потекли сами. Плечи затряслись, а из горла вырвался хриплый, сдавленный звук.

Гуменник продолжал держать ладонь на его затылке. Он не говорил ничего. Не сказал «всё хорошо» — потому что не всё. Не сказал «я здесь» — это было очевидно. Прижал опустившуюся голову Ильи лбом к своему плечу, а другой рукой почти невесомо поглаживал его по спине.

Малинин плакал. Впервые за много лет. Впервые с тех пор, как в нём разочаровалась мать. Впервые по-настоящему, навзрыд, не стесняясь и не сдерживаясь. Плакал по матери, по всем тем годам, которые прожил в одиночестве, по всем тем ночам, когда не мог уснуть, по всем тем дням, когда делал вид, что всё в порядке.

Сколько прошло времени — неизвестно. Минута. Час. Вечность. Илья выплакался до конца, до той пустоты, когда слёз уже нет, тело обмякает и остаётся только тишина с чужим теплом рядом. Он поднял голову, посмотрев на Петра.

— Не смотри на меня, — сказал он.

— Не могу не смотреть.

— Почему?

— Потому что сейчас ты настоящий и мне не всё равно.

Илья смотрел и не мог отвести взгляд. В этих словах было всё. Всё, что он хотел услышать, и всё, чего боялся. Всё, о чём не смел просить, и всё, что сейчас так было нужно.

В какой-то момент они сели на пол, опёршись спинами о диван. Где-то за окном начинал пробиваться рассвет, запели первые птицы. А здесь, в этой маленькой комнате, было тепло. Был кто-то рядом.

Илья смотрел в пустоту перед собой. Мысли в его голове ворочались медленно, тяжело.

— Я не знаю, что реально, — сказал он.

— Я знаю, — тихо отозвался Пётр.

— Это не помогает.

— Ага. — он помолчал. — Но ты здесь и это реально.

— Ты останешься? — спросил Малинин.

— Да.

Илья закрыл глаза. Плечо Гуменника рядом было тёплым. Дыхание — ровным. Он не знал, что будет завтра. Не знал, пройдёт ли это. Не знал, сможет ли когда-нибудь снова стать тем Ильёй, который был до всего этого. Но прямо сейчас, в эту минуту, он знал одно: он не один.

Они сидели так долго, что Малинин больше не считал время — оно перестало существовать. Пётр не двигался, не убирал плечо и не говорил ничего — просто был. Наверное, и есть то, чего Илье не хватало все эти годы. Не слов. Не обещаний. Не попыток спасти. А просто — быть. Рядом. Без условий, без требований, без необходимости что-то изображать.

— Ты замёрз? — спросил Гуменник шёпотом.

Илья покачал головой. Но подумал и сказал:

— Не знаю. Я ничего не чувствую уже.

— Это пройдёт.

— Ты же сказал, что не знаешь, пройдёт ли.

— Сказал. — он чуть повернул голову, посмотрев на Малинина. — А это — пройдёт. Онемение — защита. Когда начнёт отпускать, почувствуешь всё сразу.

— И что тогда?

— Тогда будешь чувствовать.

Илья коротко усмехнулся.

— Ты говоришь, как какой-то учебник.

— Я читал учебники, — спокойно ответил Гуменник. — И не только их.

Малинин повернулся и заглянул в глаза следователя.

— Ты про меня читал? — спросил он.

— Да.

— Всё?

— Всё, что было в открытых источниках и материалах дела. Ты сам знаешь, сколько там.

Илья знал. Там было много, но не главное. Там не было матери, не было ночей, когда он сидел на кухне и смотрел в стену, не было момента, когда он впервые понял, что что-то не так. Там были только факты. Сухие, чистые, безопасные.

— Чего там не было?

— Многого, — ответил Пётр.

Гуменник смотрел в окно, профиль его был чёткий, спокойный, с лёгкой тенью от ресниц.

— Например?

— Например, того, что ты ненавидишь, что на тебя смотрят, когда ты не контролируешь лицо. Что ты пьёшь чай без сахара, но если очень устал, кладёшь две ложки, хотя потом ругаешь себя. Что ты разговариваешь сам с собой, когда думаешь, что никто не слышит. — он помолчал, размышляя. — Что ты боишься темноты, но никогда не оставляешь свет на ночь, потому что это стыдно.

Малинин смотрел на него и не мог отвести взгляд. Кажется, у него даже открылся рот от удивления. Каждое слово попадало точно — в то, что он никогда никому не говорил. В то, что прятал даже от себя.

— Откуда ты...

— Я смотрел, — ответил Пётр. — Ты сам показывал это каждый день, просто не замечал.

— Ты слишком много знаешь, — сказал Илья. — Это опасно.

— Для кого?

Малинин не ответил. Гуменник перевёл на него свой взгляд. Этот человек сидел на полу в его квартире, в пять утра, смотрит на него так, как не смотрел никто и никогда. Без осуждения. Без жалости. Без попытки использовать.

— Ты не боишься? — спросил Илья.

— Чего?

— Что я сломаюсь окончательно, не вылезу. Что придётся тащить меня до конца.

— Я и не тащу. Я рядом. — он пожал плечами.

Малинин закрыл глаза, вздыхая.

— Это одно и то же.

— Нет, — тихо ответил Гуменник. — Тащить — значит решать за тебя. Быть рядом — значит дать тебе решать самому. И не уходить, что бы ты ни решил.

За окном совсем рассвело. Где-то в городе загудели первые машины, начался новый день.

— Я, кажется, никогда не говорил тебе спасибо, — сказал Илья.

— Не говорил.

— Спасибо.

В уголках глаз Петра появилась едва заметная улыбка, та самая, от которой Илья каждый раз терялся.

— Не за что, — ответил Гуменник. — Я не ради "спасибо" это всё делаю.

— А ради чего?

Пётр смотрел на него долго. Очень долго. Медленно протянул руку, давая возможность отстраниться, убрал прядь волос с его лба и отстранил руку.

— Ты догадываешься, — сказал он, улыбнувшись.

В груди сразу же стало тесно — от всего сразу, от слов, от взгляда, от этого простого жеста, который значил больше, чем любые признания.

— Я не знаю, что с этим делать, — честно ответил Малинин.

— Не надо ничего делать. — Гуменник чуть наклонил голову. — Просто знай.

— Ты правда останешься?

— Да.

— Надолго?

Пётр поднял голову, глянул на него и улыбнулся шире прежнего.

— На сколько нужно.

Илья кивнул. Откинул голову на стену, закрыл глаза.

— Я посплю немного, — сказал он.

— Спи.

— Ты разбудишь, если что?

— Разбужу.

Илья молчал секунду. Спустя мгновение, не открывая глаз, сказал:

— Петь.

— Да?

— Ещё раз спасибо. И за то, что приехал. И, в целом, за всё.

Повисла тишина. Тёплая ладонь на мгновение коснулась его щеки, вынуждая положить голову на чужое плечо, чему Илья не сопротивлялся.

— Спи, Малинин.

Он заснул почти сразу — провалился в темноту без снов, без страхов, без проверок. Впервые за много недель просто заснул. А Гуменник сидел рядом, смотрел на серое утро за окном и ждал. Сколько нужно.