Глава 4

На следующий день Илья пришёл на десять минут раньше, и кабинет всё ещё был пустым. Он вошёл, остановился на секунду, оглядел комнату — стол, два стула, папки сложены у края, ручка лежит параллельно краю, как всегда. Обошёл стол и из любопытства сел на место Гуменника.

Стул был такой же, как его собственный. Стол с этой стороны выглядел иначе — шире, что ли. Или просто непривычно. Малинин сложил руки перед собой и стал ждать.

В этом было что-то почти забавное — сидеть на месте того, кто обычно был напротив, и готовиться задавать вопросы вместо того, чтобы отвечать на них. Несколько недель он только и делал, что реагировал. Слушал, отвечал, уворачивался. А теперь роли поменялись, пусть всего на несколько минут, пусть в этой дурацкой игре, где у каждого своя партия. Илья понял, что ему это нравится. Хотя бы здесь, хотя бы так, он мог чувствовать себя тем, кто спрашивает, а не тем, кого просвечивают насквозь.

Камеры в углах смотрели по-прежнему. Он знал, что вопросы, которые действительно хотел бы задать, всё равно не произнесёт. Не здесь. Не под запись.

Пётр появился в без пяти десять и отановился в дверях. Не надолго — секунда, может меньше. Взгляд прошёл по комнате, зафиксировал Илью не на том месте, что-то в его лице слегка изменилось. Это было не удивление, скорее появилась искра веселья. Уголки его губ приподнялись, а взгляд стал мягче. Он вошёл, подошёл к столу и сел на место, где по правилам всегда сидел Малинин. Положил папку перед собой, глянул на Илью. Тот посмотрел в ответ.

— Когда ты в последний раз сомневался в себе? — спросил Малинин.

— Недавно, — ответил Гуменник после короткой паузы. — На этой неделе.

Илья кивнул.

— Ты веришь своей памяти?

— С оговорками.

— Какими?

— Что любая память — интерпретация. — улыбка Петра стала чуть шире, он переплёл пальцы своих рук между собой и откинулся на спинку стула. — Не запись.

Он знал это как теорию. Но она звучит иначе, когда начинает касаться тебя. Если память — пересказ, а не факт, где тогда граница между произошедшим и тем, что ты себе объяснил? Он вдруг понял, что пугает его не возможность ошибиться. А невозможность когда-либо проверить себя окончательно.

— Ты уверен, что читаешь меня правильно?

Пауза была длиннее остальных — Малинин это почувствовал, потому что ждал именно её. Гуменник не отвёл взгляда.

— Нет, — ответил он.

Илья готовился к разному. К уклончивому ответу — это зависит от контекста, что ты имеешь в виду под «правильно». К встречному вопросу. К той спокойной улыбке, которая переводит разговор в другую сторону. Он знал арсенал Петра достаточно хорошо, чтобы подготовиться.

К «нет» он не готовился.

— Ты не видишь меня, — сказал он. — Ты раскладываешь меня по своим категориям.

— Все так делают, — ответил Гуменник. — Вопрос лишь в том, какие категории.

— И какие у тебя?

Пётр помолчал секунду, рассматривая край стола. Затем вернул взгляд к лицу Малинина, отвечая:

— Человек, который замечает больше, чем показывает. Который доверяет себе меньше, чем следует. Который использует точность как расстояние.

Илья слушал. Каждое из этих определений было верным — он знал это и именно поэтому не торопился отвечать. Верные определения требуют либо согласия, либо возражения, а ни то ни другое сейчас не подходило.

— Это категории, — сказал Малинин. — Не я.

Категории удобны. Они раскладывают человека по полкам, делают его предсказуемым. Безопасным. Но между описанием и живым человеком всегда остаётся зазор.

— Пока ты не покажешь разницу — для меня это одно и то же.

— Ты только что сказал, что не уверен, что читаешь меня правильно.

— Именно поэтому и говорю.

— Зачем ты стал следователем? — внезапно спросил Илья.

Это был тот самый личный вопрос, на который у Петра должен быть ответ, и ответ этот что-то откроет. Именно поэтому он сейчас показался правильным.

Молчание Гуменника длилось пару секунд. Он слегка вытянул губы, как делал всегда, когда о чём-то думал, и легонько покачал головой из стороны в сторону. Малинин почувствовал что-то, что поднялось в нём неожиданно — не злость, не раздражение. Он нашёл сопротивление там, где ожидал пустоту, а человек напротив оказался сложнее, чем думалось, и это — хорошая, даже заманчивая новость.

Илья улыбнулся. Потому что наконец нашёл что-то, что не вписывалось в его представления о жизни.

Гуменник посмотрел на него внимательнее. Взгляд задержался на секунду дольше, чем требовала ситуация. Что-то в лице Петра изменилось.

— Ещё вопросы? — спросил он наконец.

— Пока нет.

Малинин встал. Обогнул стол и собрался вернуться на своё место. Гуменник не стал мешать, встал, уступая тому стул. Илья сложил руки перед собой, пока Пётр открывал папку. Всё снова оказалось на своих местах и они вернулись к делу.

Гуменник говорил про хронологию, про новые показания, про встречу с криминалистом, которая прошла вчера и дала несколько важных деталей. Малинин слушал и отвечал, в нужных местах уточнял. Всё как обычно. Почти как обычно.

Потому что что-то изменилось — не в словах, не в порядке вопросов, не в том, как они сидели. В том, как Пётр иногда делал паузу чуть раньше, чем обычно. В том, как Малинин не следил больше за тем, куда смотрит, ведь смотрел открыто. Они оба об этом знали.

Работали дальше, папка постепенно закрывалась, декабрь за окном шёл своим чередом, а Илья думал о том, что у Гуменника есть ответ на тот вопрос, который никто не называл. Он был в этом уверен — так же, как был уверен в восьми трещинах на фотографии, в часах, которые показывали 14:05 при возвращении.

Однако тот решил его не давать. Пока не давать или никогда, Малинин не знал. Но разница между этими двумя вариантами была, и он обнаружил, что ему не всё равно, какой из них правильный. Это тоже было новым.

Допрос закончился в половине двенадцатого. Гуменник собрал бумаги, встал. Илья смотрел на него и молчал. У двери Пётр обернулся не вполоборота, как обычно, а полностью.

— Ты садился на моё место намеренно? — спросил он.

— Да, — ответил Малинин.

— Зачем?

Илья подумал секунду.

— Хотел посмотреть, как это выглядит отсюда.

— И как?

— Иначе. — он улыбнулся.

Гуменник смотрел на него ещё секунду, кивнул и вышел.

Первые сигналы пришли раньше среды, но Илья не придал им значения. За несколько дней до того Волошин, один из членов следовательной группы, остановил его у лестницы — кивнул, спросил, как дела, не дождался ответа и добавил:

— Ты сегодня хорошо выглядишь. Лучше, чем в прошлый раз.

Малинин не стал уточнять, когда был этот «прошлый раз» — он не помнил, чтобы Волошин видел его в плохом состоянии. Кивнул и пошёл дальше. Через несколько дней он уже не вспомнил бы об этом разговоре, если бы его спросили.

Но в среду случилось то, что заставило его насторожиться. На встрече с Петром он говорил про третий случай — хронология, несостыковки в показаниях, что-то про соседей. Стандартный разговор, ничего за пределами протокола. Потом Гуменник ответил и Илья понял, что ответ не совпадает с тем, что тот сказал. Точнее — не совпадает с тем, что он думал, что сказал.

Он остановился и прокрутил последние несколько секунд. Что именно он произнёс? Про соседей. Или про хронологию. Малинин не был уверен. Слова уже успели размыться. Пётр смотрел на него в ожидании.

— Продолжай, — сказал он.

Илья продолжил. Решил, что устал, плохо спал последние дни — это было правдой. Он знал, как это начинается, знал это лучше, чем хотел бы.

На следующий день, в четверг, в коридоре его снова остановил Волошин — всё с тем же термосом, всё с той же непринуждённой улыбкой. Кивнул как старому знакомому.

— Подумал насчёт того, что ты вчера говорил, — сказал он. — Про архивы. Наверное, ты прав.

— Про архивы? — переспросил Малинин.

— Ну да. В столовой, вчера. Мы ещё минут десять разговаривали.

Вчера он не был в столовой. Он был в кабинете с Гуменником, затем в комнате, лёг рано — Илья помнил это точно, потому что специально уснул пораньше, ведь хотел выспаться.

— Возможно, перепутал с кем-то, — сказал он.

Волошин пожал плечами и пошёл дальше, а Малинин стоял в коридоре и смотрел ему вслед. Волошин перепутал. Или разговаривал с кем-то другим и забыл. Такое бывает. Он повторил это себе ещё раз, когда вернулся к себе, сел на кровать и восстановил вчерашний день — утро, встреча с Петром, обед в комнате, чтение книги, сон. Всё на месте. Провалов нет.

В тот же четверг, вечером, книга стояла на полке не там, где он её оставил. Та самая: тонкая, в мягкой обложке, которую читал Гуменник в ту ночь. Илья убрал её на полку после и поставил корешком внутрь. Сейчас она стояла корешком наружу, чуть правее, между двумя другими книгами. Он мог переставить её сам — взять, полистать, поставить обратно иначе, не заметив. Малинин смотрел на неё минуту, следом взял, поставил как было и отошёл. Лёг и долго смотрел в потолок, думая о том, что трещина всё ещё раздваивается на середине, он помнит это точно, а этого достаточно.

Этого было достаточно ровно до трёх ночи.

Малинин проснулся резко, будто кто-то его толкнул. Сердце колотилось, в ушах шумело. Сесть и включить свет мешала только многолетняя привычка не поддаваться панике. Он лежал и смотрел, как лунный свет чертит полосы на полу, думая: это уже было.

Тогда, полгода назад, Илья точно так же сначала списывал, затем проверял, записывал и в конечном итоге перестал доверять записям. И тогда наступила та самая ночь, когда он сидел на полу и не мог вспомнить вчерашний день.

Сейчас книга стояла не там. Волошин говорил о разговоре, которого не было. По отдельности — ерунда. Вместе — маршрут. Кто-то выстраивал этот маршрут специально для него.

Илья закрыл глаза и заставил себя дышать ровно. У него был выбор. Снова начать проверять, записывать, контролировать и медленно сойти с ума в одиночку. Или признать, что одному не справиться. Думал Малинин об этом до самого утра.

На встрече в пятницу Пётр несколько раз смотрел на него именно так. Тем самым взглядом — долгим, внимательным, без попытки спрятать, что он вообще-то смотрит. Они работали: показания, хронология, детали нового эпизода. Малинин отвечал, слушал, задавал вопросы. Всё как обычно.

— По второму эпизоду есть новые показания от соседки, — сказал Гуменник. — Она утверждает, что за неделю до конца видела в подъезде незнакомого мужчину. Дважды.

— Описание?

— Размытое. Средний рост, тёмная одежда. Ничего конкретного.

— Она могла не запомнить. Или не хотеть.

— Возможно. — Пётр сделал пометку. — Или видела то, что ей показали.

Малинин посмотрел на него.

— Что значит — показали? — аккуратно спросил он.

— Если кто-то намеренно создавал образ угрозы, незнакомый мужчина в подъезде — простой инструмент. Достаточно появиться дважды.

— Тогда соседка — часть схемы.

— Или свидетель чужой схемы. — Гуменник поднял взгляд. — Не каждый участник знает, что участвует.

Они помолчали секунду. Пётр посмотрел на него и Илья отвёл взгляд чуть быстрее, чем хотел бы.

— Всё в порядке, — сказал он, заметив вопросительный взгляд следователя.

— Хорошо, — ответил тот.

Он не стал настаивать, вернувшись к бумагам. Однако поглядывал ещё несколько раз за оставшийся час, и каждый раз Илья отводил взгляд, злясь на себя за то, что не выдерживает, а на Гуменника за то, что тот всё видит. Он не хотел быть видимым сейчас. Не когда было вот так — тихо и неправильно одновременно.

В субботу провал был больше.

Малинин проснулся в половине десятого и начал восстанавливать вчерашний вечер. Ужин он помнил. Что ел, примерно во сколько. Но между ужином и чтением лежала пустота, и он не мог вспомнить, что было в этот промежуток. Сидел где-то? Ходил по комнате? Он проверил телефон, звонков не было, сообщений не было. Осмотрел комнату — всё на месте.

Илья попытался восстановить, что предшествовало этому часу. После ужина был коридор, Волошин с термосом, короткий разговор о чём-то. О чём именно, он не смог вспомнить. Исчезло, как бывает с незначительными вещами, и Илья решил, что это незначительная вещь. Однажды он уже так решал.

Малинин сидел на кровати и говорил себе: это не то. Тогда всё начиналось иначе — громче, с нарастающей тревогой, с ощущением, что пространство сдвигается. Сейчас было тихо. Он просидел так до полудня, восстанавливая по следам что мог. Картина сложилась примерно, раньше этого было бы достаточно. Сейчас — нет.

В воскресенье вечером он всё подробно записывал, как делал в тот период. Перечитал и остановился на одной записи: про прогулку в коридоре, конкретные детали, вверху было указано время. Почерк его. Содержание его. Однако он не помнил, как писал это — вообще. Смотрел на запись и не мог найти её в памяти нигде.

Закрыл блокнот, встал и прошёл к окну. Стоял там и думал о том, что тогда он не понимал, что происходит, видел только фрагменты, которые не складывались, и это было страшно. Сейчас видел картину. Кто-то снова работал с ним, аккуратно, точно, с пониманием того, где именно Илья начнёт рационализировать, где держаться дольше всего, где в конце концов сломается. Кто-то с доступом к расписанию, к тому, что происходило в этих стенах, к тому, что происходило внутри него.

Он взял телефон и смотрел на экран, думая о том, что звонок означает признание — что он снова не справляется. Малинин не хотел быть этим человеком. Но он также думал о пустых местах в памяти, о книге на полке, о разговоре в столовой, которого не было, о записи, которую не помнил. О том, что в прошлый раз ждал до самого конца.

И чем это кончилось, Илья помнил слишком хорошо. Пол на кухне, скорая, три дня в неврологии и пустота в голове, которая не заполнилась до сих пор. Тогда он ждал. Сейчас — нет.

Он нашёл номер. Нажал вызов. Гудок. Второй. Раздался негромкий голос Гуменника, который определенно был без удивления:

— Илья?

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Я слушаю.

Малинин смотрел в окно. За стеклом снова шёл снег.

— Это снова началось, — сказал он. — Не так, как раньше. По-другому. Но снова.

Пётр молчал секунду.

— Ты сейчас один? — спросил он.

— Да.

— Я приеду.

— Не нужно, — ответил Илья и замолчал. Потому что следующая фраза была бы «я справлюсь», а он уже не был уверен, что это правда.

— Илья, — сказал Гуменник тихо.

— Хорошо.

Пётр приехал примерно через двадцать минут. Не спросил, где Малинин, нашёл сам, постучал, вошёл. Осмотрел комнату — книга на полке, блокнот на столе, стакан с водой у края. Сел на стул, глядя на Илью.

Они проговорили до двух ночи. Малинин рассказывал в хронологическом порядке: Волошин, книга, пустой час, запись. Гуменник слушал, иногда задавал вопросы. Когда Илья закончил, следователь некоторое время молчал. Сказал, что завтра они разберутся с каждым эпизодом отдельно, у него есть версия и он не оставит это как есть. Малинин на это только кивнул, и Пётр ушёл в начале третьего.

Илья долго лежал, разглядывая уже привычный потолок. Он первый позвонил. Сказал «это снова началось» и не умер из-за этого. Гуменник приехал и сидел на стуле у его стола, слушая, как слушает его всегда — без спешки, без попытки исправить, на чем-то подловить. Только около четырёх часов смог сомкнуть глаза и провалиться в сон.

Следующие два дня Пётр работал. Малинин видел это по тому, как менялась папка: становилась толще, страницы добавлялись, пометки появлялись на полях там, где раньше было пусто. Они встречались дважды в день вместо одного, разбирали каждый эпизод, каждую несостыковку. Гуменник не говорил, что нашёл — только что работает, и что скоро всем поделится.

На третий день Илья пришёл в кабинет один. Следователя ещё не было, на этот раз Малинин пришёл раньше намеренно, но не для того, чтобы занять чужое место. Сел на своё, сложил руки на столе и ждал.

Когда Пётр вошёл и сел напротив, Малинин заговорил первым:

— Я хочу изложить версию. Выслушай до конца.

Гуменник отложил ручку. Посмотрел на него.

— Слушаю.

Илья говорил ровно, детально и, как ему казалось, логично. Выкладывал версию, в которой виновен он сам. Как именно — через систему, которую он мог выстроить незаметно для себя, через провалы в памяти, которые могли быть не провалами, а вытеснением. Почему именно он — потому что единственный выживший, потому что знал всех шестерых, потому что паттерн совпадает с тем, что он описывал, как чужое воздействие, а не как собственные действия. Всё сходилось. Каждый элемент вставал на место без зазоров. Малинин выстраивал это несколько дней, пока лежал с бессонницей, а к утру третьего дня версия была готова и выглядела убедительно.

Пётр подпер голову рукой, слушая и не перебивая. Даже не записывал ничего в блокнот, смотрел на Малинина, выслушав до самого конца. Когда Илья замолчал, в кабинете стало тихо. Гуменник думал, а затем коротко сказал:

— Нет.

Малинин удивленно посмотрел на него.

— Почему?

— Ты говоришь без пауз.

Илья не сразу понял, что имеется в виду. Затем осознал — и от этого стало холоднее, чем он ожидал.

— Это не доказательство, — сказал он.

— Нет, — согласился Пётр. — Это знание.

Малинин смотрел на него, пытаясь расставить всё в голове.

— Ты доверяешь ощущению больше, чем версии, — сказал Илья и выдохнул.

— Я доверяю тебе больше, чем версии.

Это прозвучало тихо. Очень тихо, однако от одной этой фразы по коже побежали мурашки. Малинин смотрел на него долго. Дольше, чем смотрел обычно, дольше, чем позволял себе до этого — сказанное Гуменником было опаснее любого обвинения. Обвинение можно опровергнуть. Оправдание можно принять или отвергнуть. Но «я доверяю тебе» — это другое. Это не про дело. Это про него лично, про что-то, что Пётр видел в нём все эти недели и про что ни разу не сказал прямо. И вот теперь сказал всего лишь одной фразой.

— Это непрофессионально, — сказал Илья наконец.

— Наверное, — согласился Гуменник. — Я могу попробовать обосновать своё доверие, если тебе так станет легче. Посмотри на числа. — он открыл папку, найдя нужную страницу, развернул её к Илье. — Четвёртый эпизод. Двадцать третье ноября. — он указал пальцем на строку. — Ты был в стационаре с двадцатого по двадцать шестое. Под наблюдением, с фиксацией перемещений. Кто-то работал с Ещенко в эти дни. Не ты. — закрыл папку. — Версия логична. Но у неё нет этих шести дней.

Малинин не знал, что с этим делать. Это было проблемой. Всё это. У него всегда находилось что ответить, всегда был следующий шаг, следующая фраза. Сейчас — нет. Пётр сидел напротив и смотрел на него, а в этом взгляде не было ничего, что требовало бы ответа, и именно это оказалось невыносимее всего.

— Версия всё равно логична, — отвернувшись, шепнул себе под нос он.

— Да, — согласился Гуменник. — Логична.

— Ты должен её проверить.

— Проверю.

— И если подтвердится?

— Не подтвердится.

Малинин вернул свой взгляд на следователя, вскинув бровь.

— Ты так уверен.

— Да, — ответил Пётр с улыбкой.

Не потому что у него были доказательства — Илья понимал это. Не потому что версия была слабой, она была сильной, он сам её выстраивал. А потому что Гуменник смотрел на него все эти недели и видел что-то, что не вкладывалось в эту версию, доверяя тому, что видел, больше чем тому, что было написано на бумаге.

Это было либо очень умно, либо слишком глупо. Малинин не решил, что именно.

Они вернулись к делу, Пётр открыл папку, перешёл к следующему эпизоду, задал вопрос. Илья ответил. Только фраза, брошенная Гуменником, оставалась не только в кабинете, но и где-то глубоко внутри самого Малинина. Он думал о ней, пока они работали. Думал о том, что «я доверяю тебе» было сказано без колебаний. В груди от этого становилось слишком тесно и тепло.

Допрос закончился в половине двенадцатого, Пётр собрал бумаги и встал.

— Илья, — обратился он к нему у двери.

Малинин поднял взгляд, отрываясь от раздумий.

— Версия логична. Ты хорошо её построил. — Гуменник на несколько секунд замолк. — Но это говорит о том, как ты думаешь, а не о том, что ты сделал.

Дверь закрылась. У Петра всегда находится ещё одна фраза, которую невозможно ни опровергнуть, ни принять до конца.

Совещание следственной группы проходило по вторникам, в небольшой комнате на втором этаже, за длинным столом, где помещалось человек восемь, и всегда было на одного-двух больше, чем нужно. Илья сидел у стены, не за столом, ведь статус позволял присутствовать, но не голосовать. Он давно решил, что это устраивает его больше, чем обратное. С края удобнее смотреть.

Гуменник вёл совещание, стоя у доски, что было непривычно, обычно он сидел. Выглядел он так, будто последние несколько ночей работал больше, чем спал. Не внешне, Пётр умел держать лицо. В том, как иногда делал паузу чуть дольше нужного перед следующей фразой. В том, как один раз потёр переносицу — быстро, почти незаметно. Однако Малинин это видел.

Первые двадцать минут шли нормально, выдвигалась хронология, появились новые показания, подняли криминалистический отчёт. После этого Гуменник перешёл к версиям и назвал источник. Илья узнал его сразу. Это был старый документ из архива трёхлетней давности, на первый взгляд подходящий к текущей схеме. На второй взгляд в нём была явная дыра: данные собирались в другом регионе, другой временной период, совсем другая социальная группа жертв. Поверхностное сходство было, глубинного — нет. Малинин пересматривал его две недели назад и отложил именно поэтому, написал себе заметку, но забыл сказать вслух.

Сейчас Пётр опирался именно на него. Строил из этого отчёта аргумент, и аргумент этот звучал убедительно, ведь люди за столом кивали.

Илья смотрел на доску, понимая, что лучше всего отмолчаться. Версия уведёт следствие не туда, но не катастрофически — на несколько дней, на неделю, потом кто-нибудь заметит и скорректируют. Это не конец расследования. Только время.

Он мог промолчать.

— Источник не работает, — перебил он.

В комнате повисла тишина. Несколько человек повернулись к нему, в числе которых был и сам Гуменник.

— Поясни, — мягко попросил Пётр.

— Данные за 2019 год, Екатеринбург, возрастная группа сорок плюс, все с диагностированными тревожными расстройствами в анамнезе, — начал объяснять Илья. — Наши жертвы — психически здоровые, другой регион, другой временной контекст. Единственное сходство — финальная симптоматика. Это как сравнивать ожог с обморожением, потому что на коже одинаковые следы.

— Откуда данные? — спросил кто-то за столом.

— Проверил две недели назад, — ответил Малинин. — Должно быть в общей папке. Раздел «отклонённые источники».

Сидящие за столом люди переглянулись. Кто-то из младших оперативников зашуршал планшетом, проверяя.

— Точно, — подтвердил кто-то из угла. — Есть такой раздел. Материалы приобщены три месяца назад, под грифом «не подтверждено территориальным отделом».

— Кто отклонял? — спросил Гуменник.

— Подпись Волошина, — ответил тот же голос чуть тише.

Тишина вновь заполнила комнату. Илья почувствовал, как Пётр на долю секунды замер. Волошин. Человек, который трижды за последнюю неделю заговаривал с ним в коридоре. Который знал про несуществующий разговор в столовой. Который был... везде, где не нужно.

— Спасибо, — сказал Гуменник, уже не глядя на Малинина, но подошёл ближе к нему, так как закончил с речью. — Продолжайте.

Илья не ответил. Смотрел в окно — на серое небо, на крыши, на полосу снега на подоконнике снаружи. Думал о том, что нужно встать и уйти, что совещание закончилось и формального повода оставаться больше нет. Думал об этом, даже поднялся со стула, но не смог себя заставить двинуться. Пётр тоже не шелохнулся.

Они стояли так несколько секунд: Малинин у стены, Пётр в шаге от него. Затем Илья оттолкнулся от стены и сунул руки в карманы штанов.

— Папку с отклонёнными источниками стоит пересмотреть, — тихо сказал он, чтобы услышал только Гуменник. — Там ещё несколько позиций, которые я не успел прокомментировать.

— Хорошо, — ответил Пётр.

Малинин вышел из комнаты. Прошёл по коридору, спустился на этаж, дошёл до своей комнаты и закрыл дверь. Сел на кровать. Старался не думать ни о чем, потому что делать это сейчас было плохой идеей.

Взял блокнот. Открыл на чистой странице. Написал время и начал записывать, что было на совещании, в каком порядке, что сказал и что ответили. Папка с отклонёнными источниками лежала на столе. Он открыл её и принялся читать.