мне

Дверь была не заперта.

Феликс даже не помнил, закрывал ли он её. Какая разница? Внутри не осталось ничего, что стоило бы охранять. Ни драгоценностей, ни денег, ни надежды. Только разбитое сердце, которое всё равно никто не придёт воровать.

Он сидел на холодном полу у балконной двери, обняв колени. Кошка спала у него на ногах - маленький живой островок тепла среди этого ледяного одиночества. За окном уже не было ни дождя, ни снега. Просто серое, бесконечное небо, которое смотрело на мир с той же пустотой, что и глаза Феликса.

Он не слышал шагов. Не слышал, как скрипнула дверь. Только почувствовал - вдруг стало по-другому. Воздух изменился. Стал тяжелее, слаще, словно кто-то впустил в комнату весну посреди зимы.

- Ли.

Голос шёл от порога. Тихий, почти несмелый, но Феликс узнал бы его из тысячи. Из миллиона. Тот самый голос, который звучал в его голове каждый вечер, когда он закрывал глаза и придумывал миры, в которых они могли бы быть вместе.

Феликс медленно поднял голову.

Хёнджин стоял на пороге, и это было похоже на сон. Такой неправильный, такой невозможный сон, потому что Хван не мог быть здесь. Он не знал адреса. Или знал? Феликс не помнил, чтобы говорил. Но разве это имело значение?

В руках у Хёнджина был букет. Не обычный, не магазинный - он казался сорванным где-то в другом измерении, где цветы растут прямо из воздуха. Астры. Белые, лиловые, розовые - живые, влажные, с капельками воды на тонких лепестках. Он держал их так бережно, будто нёс не цветы, а что-то хрупкое, что могло разбиться от одного резкого движения.

Хёнджин шагнул в комнату. Медленно, будто боясь спугнуть тишину. Его волосы были растрёпаны - ветер, наверное, трепал их всю дорогу. На плечах - тонкая чёрная куртка, расстёгнутая, не по погоде. Щёки раскраснелись от холода, но глаза... в глазах горело что-то такое, от чего у Феликса перехватило дыхание.

- Я искал тебя два часа, - сказал Хёнджин. Голос его чуть дрожал, но не от холода. - Знал только район. Спрашивал у прохожих, не видели ли они парня с веснушками и золотыми волосами. Думал, они посмотрят на меня как на сумасшедшего.

Феликс молчал. Он не мог говорить. Горло сжалось, и любое слово застряло бы комом, не долетев до губ.

Хёнджин опустился на корточки напротив него. Так близко, что Феликс мог разглядеть каждую ресницу, каждую родинку, каждый блик в карих глазах, которые смотрели только на него.

- Я не умею говорить красиво, - начал Хёнджин, и его голос стал тише, будто он рассказывал тайну. - В школе я всегда молчу, потому что боюсь сказать что-то не то. Боюсь, что люди увидят меня настоящего и отвернутся. Но сегодня я не могу молчать. Я перестал дышать, Феликс. Не в переносном смысле. Я серьёзно.

Он положил букет на пол между ними. Лепестки астр коснулись холодного линолеума, и это было так нежно, так правильно, словно цветы легли в последний приют.

- Я смотрю на тебя уже полгода, - продолжил Хёнджин, и каждое его слово падало в тишину как капля в застывшую воду, расходясь кругами. - Смотрю, как ты смеёшься, когда никто не видит. Как ты смотришь в окно на уроках, будто там, за стеклом, есть что-то важнее, чем всё, что происходит внутри. Ты всегда был где-то далеко, Ли. И я хотел быть там же. С тобой. В твоём далеко.

Феликс почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Он даже не пытался её стереть.

- Помнишь ту перемену, месяц назад? - голос Хёнджина стал ещё тише, почти шёпотом. - Ты сидел на подоконнике в конце коридора и читал книгу. Я прошёл мимо. Три раза. Я специально ходил кругами, потому что не мог оторвать от тебя взгляд. Ты перевернул страницу, и ветер из открытой форточки подул тебе в волосы, и ты убрал прядь за ухо. Я стоял за углом и смотрел. Просто смотрел. И думал - как можно быть таким красивым? Как вообще человеку разрешено быть настолько красивым, что сердце останавливается?

В комнате стало тихо. Даже кошка проснулась, подняла голову и смотрела на Хёнджина жёлтыми глазами, будто понимала каждое слово.

- Я пытался с тобой заговорить сто раз, - Хёнджин усмехнулся уголком губ, но в глазах его стояла такая боль, что у Феликса сжалось сердце. - Сто раз прокручивал в голове фразы. «Привет, как дела?», «Какая у тебя любимая музыка?», «Можно я провожу тебя домой?». Но каждый раз, когда я подходил ближе, слова рассыпались. Ты светился так ярко, Ли, что я слеп. Я буквально слеп рядом с тобой.

Хёнджин протянул руку - не коснулся, просто замер в паре сантиметров от щеки Феликса. Он не решался. Он боялся. И эта робость была самым прекрасным, что Феликс когда-либо видел.

- Я не спал две ночи, - сказал Хван. - Лежал и смотрел в потолок. Думал о том, что будет, если я никогда не скажу. Буду ли я жалеть? Буду ли я стоять на балконе через десять лет, курить и вспоминать парня с веснушками, которого так и не позвал на чай? И я понял, что не хочу жалеть. Я хочу попробовать. Даже если ты скажешь «нет». Даже если ты засмеёшься. Даже если ты встанешь и выгонишь меня вон.

Он замолчал. Глаза его блестели - то ли от холода, то ли от слёз. И тогда он сделал то, чего Феликс не ожидал - он взял букет с пола и протянул его. Не в руки - просто положил на колени Феликса, как дар, как жертву, как что-то священное.

- Я влюблён в тебя, Феликс Ли, - выдохнул Хёнджин. И в этом выдохе было всё - полгода украденных взглядов, сто непроизнесённых фраз, бессонные ночи и утренние мечты. - Я влюблён в тебя так, что это перестало помещаться в моей груди. Оно рвётся наружу. Оно кричит. И я пришёл, чтобы ты услышал.

Тишина.

Такая глубокая, что слышно было, как дышит кошка. Как капает вода из неплотно закрытого крана на кухне. Как бьётся сердце Феликса - слишком громко, слишком отчаянно, слишком по-живому.

Феликс смотрел на цветы на своих коленях. Белые астры, розовые астры, лиловые - они пахли землёй и утром и чем-то ещё, чего он не мог назвать. Может быть, самой любовью.

- Ты правда... - голос Феликса сорвался. Он прокашлялся, попробовал снова. - Ты правда всё это время...

- Всё это время, - кивнул Хёнджин. - Каждую минуту. Каждую секунду.

И Феликс заплакал. Но не так, как ночью - от боли, от холода, от отчаяния. По-другому. Тихо, облегчённо, выпуская из груди всё, что копилось так долго, что он уже забыл, каково это - дышать полной грудью.

Кошка вскочила на ноги, потянулась и уселась между ними, требовательно глядя то на одного, то на другого.

- Твоя кошка меня одобряет, - прошептал Хёнджин с робкой улыбкой. - Это много значит.

Феликс всхлипнул и засмеялся одновременно - нелепо, громко, счастливо. И этот смех разбил последние остатки льда в его сердце.

- Ты дурак, - выдохнул он. - Какой же ты дурак, Хван.

- Твой дурак, - ответил Хёнджин, и в его глазах зажглось что-то такое, от чего мир вокруг перестал быть серым. - Если ты, конечно, согласен.

Феликс посмотрел на цветы. На кошку, которая уже тёрлась о колено Хёнджина. На руки Хвана, которые так и замерли в воздухе, не решаясь коснуться. И вдруг понял - он хочет, чтобы эти руки его коснулись. Он хочет этого больше, чем воздуха.

- Я согласен, - сказал он. Тихо. Почти неслышно. Но Хёнджин услышал.

Потому что когда двое настроены на одну волну, им не нужны громкие слова.

Рука Хёнджина легла на щёку Феликса - осторожно, как на спящего котёнка. Большой палец стёр влажную дорожку от слезы. И Феликс закрыл глаза, потому что это прикосновение было теплее, чем всё, что он чувствовал за последние сутки.

- Можно я останусь? - спросил Хёнджин. - Хотя бы на пять минут. Хотя бы на одну. Просто посидеть рядом.

Феликс открыл глаза. Улыбнулся - впервые за долгое время не надрывно, не через силу, а просто. Искренне. По-настоящему.

- Оставайся навсегда, - ответил он. - Если не передумаешь.

Хёнджин рассмеялся - легко, звонко, как колокольчик. И в этом смехе не было ни капли той отстранённости, которую Феликс видел в школе. Был только свет.

- Передумать? - переспросил Хван, наклоняясь ближе. - Я шёл к тебе два часа по морозу без навигатора, потому что потерял телефон по дороге. Я спрашивал у незнакомых людей, не видели ли они мальчика с веснушками. Я купил астры, потому что они похожи на тебя - такие же нежные и будто светящиеся изнутри. И после всего этого ты думаешь, я могу передумать?

Феликс опустил взгляд на цветы. Погладил лепестки кончиками пальцев.

- Астры - это символ любви, - тихо сказал он. - В некоторых культурах.

- Я знаю, - так же тихо ответил Хёнджин. - Я читал. Для тебя.

За окном снова пошёл снег - не тот, колючий, вчерашний. Мягкий, пушистый, похожий на сахарную пудру. Он падал на подоконник, таял и стекал тонкими струйками, и в этом было что-то очищающее. Что-то похожее на начало.

Кошка улеглась у них на коленях - сразу на двоих. Мурлыкала так громко, что вибрация отдавалась в позвоночник.

- У нас целая жизнь впереди, - сказал Феликс, не веря сам себе. - Правда?

- Правда, - кивнул Хёнджин. - И я хочу каждую её минуту тратить на то, чтобы ты улыбался. Вот так, как сейчас.

Феликс не знал, что будет завтра. Не знал, как они объяснят это школе, как скажут родителям, как вообще жить, когда привык быть один. Но знал одно - сейчас, в эту секунду, с цветами на коленях и Хёнджином напротив, он был счастлив. По-настоящему, в первый раз за очень долгое время.

- Поставь цветы в воду, - попросил он. - А то завянут.

- А потом? - спросил Хёнджин, поднимаясь на ноги и протягивая ему руку.

Феликс взял её. Тёплую, живую, настоящую.

- А потом расскажешь мне, как потерял телефон и спрашивал у прохожих про мальчика с веснушками. Я хочу посмеяться над тобой.

- Договорились, - улыбнулся Хёнджин, помогая ему встать.

Они стояли посреди холодной квартиры, держась за руки. Снег падал за окном. Кошка вилась под ногами. А на столе уже ждала ваза с водой - для астр, которые пережили этот долгий путь, чтобы сказать то, что никто не решался произнести вслух.

- Феликс, - позвал Хёнджин, когда они уже дошли до кухни.

- Мм?

- Спасибо, что не прогнал.

Феликс повернулся и посмотрел ему в глаза. В этих глазах было небо - такое же бесконечное, как то, что он видел с балкона прошлой ночью. Только теперь в этом небе не было шторма. Только тишина и свет.

- Спасибо, что пришёл, - ответил он.

И это было началом истории, которую они будут рассказывать внукам. История о том, как однажды зимним утром один мальчик с веснушками сидел на полу и плакал, а другой мальчик с растрёпанными волосами пришёл к нему с астрами и сказал: «Я искал тебя два часа».

И мир стал другим.

Три месяца спустя

Феликс проснулся от того, что кто-то щекотал его нос.

- Хван, - пробормотал он, не открывая глаз, - если это снова твои волосы, я...

- Что? - раздался довольный шёпот прямо над ухом. - Поженишься на мне?

Феликс открыл глаза.

Солнце заливало всю спальню - яркое, весеннее, почти уже не зимнее. Оно падало на подушку, на спутанные волосы Хёнджина, который лежал напротив, подперев голову рукой, и смотрел на Феликса так, будто тот был единственным человеком на земле.

- Доброе утро, - сказал Хёнджин. Голос сонный, тёплый, как только что испечённый хлеб.

- Доброе, - прошептал Феликс и почувствовал, как уголки губ сами собой поднимаются вверх.

Три месяца назад он не мог представить, что утро может начинаться вот так. Не с тянущей боли в груди, не с желания провалиться сквозь землю, а с улыбки. С чужого дыхания на своей шее. С кошки, которая спит у них в ногах и больше никогда не мяукает от одиночества.

Три месяца назад он плакал на холодном полу.

Сейчас пол был тёплым - они постелили ковёр. Вместе выбирали. Спорили, какой лучше - серый или бежевый, и в итоге купили оба, потому что Хёнджин сказал: «Пусть будет как у нас - два разных, а вместе красиво». Феликс тогда закатил глаза, а потом полчаса целовал его за эту глупость.

Квартира больше не была промёрзшей. Хёнджин вызвал мастера, починил отопление, заплатил из своих карманных, хотя Феликс отказывался. «Ты теперь моё отопление», - сказал Хван, и это было так глупо и так прекрасно, что Феликс чуть не расплакался.

На кухне стояли астры. Теперь они всегда там стояли. Хёнджин покупал их каждую неделю - разные, иногда белые, иногда розовые, иногда лиловые. Он говорил: «Это чтобы ты помнил, что всё началось с цветов». Но Феликс и так помнил. Каждую секунду помнил, как мокрый, растрёпанный Хван стоял на пороге с букетом и признавался в любви дрожащим голосом.

- Ты чего задумался? - Хёнджин коснулся его щеки. Пальцы были тёплыми. Всегда тёплыми.

- Так, - Феликс переплёл их пальцы. - Думаю, как мне повезло.

- Мне больше, - серьёзно ответил Хёнджин.

- Спорим?

- На поцелуй.

Феликс рассмеялся - громко, свободно, совсем не так, как три месяца назад. Тогда его смех был редким гостем. Теперь он жил в этой квартире постоянно, как и кошка, как и сам Хёнджин.

Они переехали почти сразу. Не официально, конечно - просто однажды Хёнджин остался на ночь, потом ещё на одну, а потом его зубная щётка оказалась в стакане рядом с Феликсовой, и никто не стал ничего менять.

Феликс научился готовить завтраки на двоих. Хёнджин научился не храпеть (почти). Кошка, которая сначала шипела на Хвана, теперь спала только на его коленях, и Феликс делал вид, что ревнует, но на самом деле это было самым милым зрелищем на свете.

В школе всё изменилось. Теперь они сидели за одной партой - Хёнджин специально попросил учительницу пересадить его. Девушка, которая тогда вышла на балкон, оказалась его кузиной и теперь постоянно подкалывала их: «Вы такие милые, тошнит просто». А одноклассники перестали удивляться, увидев их вместе. Это просто стало нормой. Феликс и Хёнджин. Как астры и ваза с водой.

- У нас сегодня первая пара отменяется, - сказал Хёнджин, зарываясь носом в Феликсову шею. - Можем не вставать.

- Ты специально узнал, чтобы поваляться?

- Я специально узнал, чтобы ты выспался. Ты вчера до двух ночи рисовал.

Феликс замер. Хёнджин запомнил. Конечно, запомнил. Он вообще запоминал всё - когда Феликсу грустно, когда он не поел, когда у него болит голова. Он появлялся с чаем, с таблетками, с глупыми шутками, которые заставляли забыть о плохом.

- Я люблю тебя, - выдохнул Феликс. Не потому, что надо. А потому, что это рвалось наружу, как тогда, три месяца назад, когда он сидел на полу и не верил, что можно быть счастливым.

Хёнджин отстранился. Посмотрел в глаза. Улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Феликса до сих пор подкашивались колени.

- Я знаю, - сказал он. - Я тоже. Больше жизни.

Кошка зевнула, потянулась и спрыгнула с кровати - пошла требовать завтрак. За окном чирикали воробьи. Солнце поднималось всё выше, и его лучи падали на подоконник, где в старой керамической вазе стояли свежие астры - Хёнджин купил их вчера вечером, когда Феликс рисовал и не видел.

Жизнь изменилась.

Она стала тёплой. Светлой. Наполненной тем самым смыслом, которого так не хватало в тот холодный вечер на балконе.

Феликс притянул Хёнджина ближе, уткнулся ему в макушку и закрыл глаза. И впервые за долгое время он не боялся того, что принесёт будущее.

Потому что что бы ни случилось, рядом будет тот, кто шёл к нему два часа по морозу с букетом астр.

А это стоило всех разбитых сердец на свете.

Тишина.

Сначала была только она - белая, густая, как молоко. Феликс не чувствовал ни рук, ни ног. Не чувствовал даже собственного дыхания. Он просто плыл в этой тишине, и ему казалось, что так было всегда.

Потом появился свет.

Не солнечный, не тот, тёплый, который пахнет астрами и утром. Другой. Холодный, белый, режущий глаза сквозь закрытые веки. Он пульсировал в такт чему-то далёкому, и Феликс вдруг понял - это звук. Равномерный, механический. Писк.

Пик. Пик. Пик.

Он с трудом разлепил веки. Веки были тяжёлыми, как свинец, и липкими, будто их не открывали очень, очень долго.

Потолок. Белый. Трещина в углу. Лампы дневного света. Запах - резкий, стерильный, больничный. И этот чёртов писк, который теперь казался оглушительным.

Феликс попытался пошевелиться и не смог. Что-то мешало. Трубки. Провода. Капельница, впившаяся в руку тонкой иглой - он не чувствовал боли, но видел. Видел, как прозрачная жидкость капает в его вену. Капля. Ещё одна. Ещё.

- Очнулся, - сказал кто-то рядом. Голос был старым, уставшим, но в нём дрожала такая надежда, что у Феликса защемило сердце. - Феликс, сынок, ты меня слышишь?

Мама. Он узнал этот голос из миллиона. Но что-то было не так. Она плакала. Она всегда говорила, что не будет плакать, даже если случится что-то страшное. Она обещала.

Он повернул голову - медленно, с нечеловеческим усилием. Мама сидела у кровати. Седая. Она стала седой. А ведь ещё вчера... или не вчера? Феликс не помнил.

- Где... - начал он, но голос оборвался. Горло пересохло так, будто он не пил годами. Машинально он провёл языком по губам - сухим, потрескавшимся, чужим.

- Ты попал в аварию, - мама взяла его за руку - ту, без трубок. Её пальцы были холодными и дрожали. - Год назад. Ты был в коме, Феликс. Целый год.

Год.

Слово упало в тишину и разбилось на тысячи осколков.

Феликс закрыл глаза, и в голове пронеслось всё - то, что казалось реальным. Балкон. Снег. Хёнджин с сигаретой. Астры на коленях. Тёплые руки. Кошка, которая мурлыкала на двоих. Утро в объятиях. Весь этот мир, такой яркий, такой живой, такой настоящий.

Сон.

Это был сон.

Сердце забилось быстрее, и писк монитора ускорился вслед за ним. Где-то внутри Феликса всё рухнуло - не громко, не с треском. Тихо. Как падает снег. Как растворяется дым. Как умирает надежда.

- А Хёнджин? - прошептал он, хотя уже знал ответ.

Мама замерла. Посмотрела на него с таким выражением, от которого кровь стынет в жилах.

- Какой Хёнджин, сынок? - тихо спросила она. - Ты ни с кем не был знаком. Ты всегда был один.

И это добило его сильнее, чем авария. Сильнее, чем год комы. Сильнее, чем осознание, что он больше никогда не сможет ходить - потому что ног он действительно не чувствовал. Их не было. Или были, но парализованные. Феликс не знал. Не хотел знать.

Он смотрел в белый потолок и вспоминал астры.

Белые, розовые, лиловые.

Их не существовало.

Хёнджина, который искал его два часа по морозу, не существовало. Кошки, которая терлась о ноги, не существовало. Смеха, утра в объятиях, тёплых пальцев на щеке - ничего этого не было.

Была только больничная палата. Писк монитора. И тишина, в которой он больше никогда не услышит: «Доброе утро».

Феликс закрыл глаза.

Свет снова стал тускнеть, но теперь это был не сон. Это была явь. Самая страшная из всех возможных.

- Я хочу обратно, - прошептал он одними губами.

Но сны не возвращаются по первому требованию.

И жизнь - тоже.

...

Дата смерти21 марта 2006 года в 11 часов вечера.

В тот день умер Феликс, не оставив за собой ничего. На его похороны пришли много кто, но Хёнджин не пришел. Он и не знал о его смерти, о аварии, о его любви.. А может и никогда не узнает.