Глава 13

   Чонин стоял перед Кимом, весь бледный. Он отшагнул назад, прижался спиной к стене.   — Послушай — глухо, пугающе спокойно начал блондин. Каждое слово давалось ему с трудом. — Где-то весной твоей маме поставили диагноз. Точного названия не помню, оно длинное.   Сынмин замер. Словосочетание прозвучало как иностранное, страшное заклинание. Непонятное, громоздкое и оттого ещё более жуткое.    — Что?.. — выдохнул он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Что за диагноз?! Что с ней?!   — В голове, в желудочках мозга, скапливается лишняя жидкость и давит изнутри. Из-за этого у неё в последнее время начались проблемы с памятью, слабость, ноги не слушались...   Ким нахмурился, губа дрогнула. В голове пронеслись разговоры с матерью по телефону и пазл будто сложился. Чужой голос на фоне, слабость, плохая память... Теперь понятно почему она при каждом звонке спрашивала не ушибся ли он.   — Ужас... — шепнул лишь Сынмин, затем лицо у него снова скорчилось в ярости. — И вы всё время это скрывали?! Знали и скрывали?!   — Сынмин, успокойся! Она сама умоляла ничего тебе не говорить! — Чонин попытался перехватить его за плечи, но младший с дикой яростью оттолкнул его руки.    — Иди ты нахуй со своими оправданиями, Чонин! — закричал и из глаз брызнули горячие, злые слёзы. — Ты чужой мне человек! Какое ты имел право скрывать от меня такое?! Это моя мать! Моя!   — Сынмин...   Но он даже не дал старшему сказать что либо.   — Ты все это время жил и притворялся, что всё хорошо! Да как ты мог, Чонин?! Каким надо быть чудовищем, чтобы скрывать от меня такое?!   Ян замолчал. Конечно эти слова звучали грубо. Но ему было нечего ответить   Сынмин упал на колено, судорожно, трясущимися руками втискивая ноги в обувь, даже не пытаясь завязать шнурки.   — Ты куда собрался? — Чонин моментально оказался рядом, его фигура загородила входную дверь.   — Уйди с дороги, — глухо, опасно прошипел Сынмин, поднимаясь. — Я возвращаюсь в Сеул. Прямо сейчас.   — Ты ебанулся?! — Ян схватил его за плечи, с силой встряхивая. — Посмотри в окно, придурок! Тебя ночью всё равно к ней не пустят!   Но он не слушал. Схватил телефон и хотел уже выйти на улицу, Но старший схватил его за запястье.   — Сынмин, просто дождись утра, — спокойно продолжал Ян, рука крепко держала чужое запястье. — Ты даже на поезд не успеешь.   — Отстань! — тот пытался вырваться, но, конечно, напрасно. — Хватит решать всё за меня!    — Да очнись ты! Я понимаю, ты злой, ты волнуешься, но нет смысла сейчас уходить!   В Сынмине будто включился какой-то первобытный, бешеный механизм. Вся обида, вся ярость, что от него скрывали такую важную информацию, скопились вместе.   И он, впервые в жизни не думая о последствиях, сжал пальцы в плотный кулак и со всей силы, наотмашь, ударил Чонина прямо в челюсть. Тот от неожиданности и силы толчка отшатнулся назад, сильно ударившись спиной о шкаф. Его голова мотнулась в сторону, белые волосы упали на глаза, а изо рта донёсся глухой, болезненный стон. На белой коже блондина тут же начало наливаться багровое пятно, из губы потекла тонкая струйка крови.   — Не смей больше командовать мной, — со слезами на глазах, срывая голос, прошептал Сынмин.   Он резко обошёл замершего Чонина и, пользуясь моментом, вырвался на улицу, да так быстро, что даже забыл куртку.   Морозный ночной воздух мгновенно, словно сотней мелких игл, ударил в лёгкие. Сынмин бежал по заснеженному тротуару, даже не разбирая дороги. Тонкие домашние штаны моментально промокли от летевшего из-под ног рыхлого снега, а сквозь ткань лёгкого худи холод пробирался прямо к телу, заставляя парня крупно, болезненно дрожать. Но Сынмин этого почти не замечал. Внутри него полыхал такой пожар из паники, злости и удушающей вины перед матерью, что физическая боль просто притупилась.   Он добежал до остановки и начал ждать хоть какой-то транспорт, обняв собственное тело. Автобусы ещё работают. Всего 10 часов вечера. Только на грёбаный вокзал ни один не едет.   Ким уже думал останется сидеть там до обморожения, но, вдруг, рядом остановилась машина.   Дверь открылась и наружу выглянула знакомая фигура.   — Садись в машину — спокойно произнес Ян, протянув ему куртку, что тот забыл дома и давно успел пожалеть.   — Я не буду возвращаться. — Сынмин не двинулся с места. — Пока не увижу маму, — к вам не вернусь!     — Я и не прошу возвращаться, — старший пошагал к нему, заботливо положил куртку на дрожащие плечи. — Но и одного тебя не хочу отпускать. Поедем вместе.   На его челюсти уже отчётливо наливался жуткий, сине-багровый кровоподтёк, глаза усталые, но строгие.   — Не врёшь? — младший поднял на него взгляд. — Точно не собираешься насильно меня возвращать домой?   — Клянусь, вишенка — спокойно сказал Ян и пальцами осторожно коснулся его покрасневшей от холода щеки. — Поедем на вокзал, пока не продали все билеты   Пару секунд Сынмин лишь молча смотрел на него, а затем, тихо выдохнул и вцепился руками в края куртки, поднимаясь со скамейки.   Они сели на заднее сиденье такси, и в салоне сразу воцарилась тяжёлая, наэлектризованная тишина. Оглушительно пахло дешёвым автомобильным ароматизатором и мокрой тканью. Сынмин, едва оказавшись в тепле, задрожал ещё сильнее — запоздалая реакция на жуткий мороз и пережитый стресс наконец-то накрыла его с головой. Он судорожно вдел руки в рукава куртки и застегнулся до самого подбородка, утыкаясь носом в высокий воротник.   Чонин негромко назвал водителю адрес центрального вокзала и устало откинулся на спинку сиденья. В тусклом свете пролетающих мимо уличных фонарей его лицо выглядело бледным, почти прозрачным, а свежий синяк на челюсти наливался зловещей чернотой.   Сынмин искоса поглядывал на эту ссадину, и внутри него тугим узлом завязывалось странное, удушливое чувство. Ему всё ещё было безумно, до дрожи обидно за ложь, но вид разбитого лица Чонина — лица, которое ещё пару часов назад было так близко к его собственному — причинял почти физическую боль.   — Лицо сильно болит? — не выдержал Сынмин, едва слышно прошептав вопрос в темноту салона.   Чонин даже не повернул головы, лишь слегка повёл плечом.   — Терпимо, — и усмехнулся. — Ты молодец, хорошо ударил.   Ким тихо выдохнул. Извиняться он пока не готов.   Минут через двадцать такси резко затормозило у ярко освещённого здания центрального вокзала. Вокруг суетились редкие прохожие с чемоданами, а на табло над входом блёкло мигали расписания ночных рейсов.   Чонин первый выскочил из машины, быстро расплатился с водителем и, придержав тяжелую стеклянную дверь, пропустил Сынмина внутрь тёплого вестибюля.   — Стой здесь, я к кассам, — скомандовал блондин, на ходу доставая кошелек. — Куплю билеты на ближайший KTX до Сеула. Если повезёт, через пару часов будем на месте.   — Мгм... — и Ким молча сел на скамейку по близости.   Огромное здание вокзала гудело: эхо шагов редких пассажиров, металлический голос диспетчера, объявляющий задержку какого-то грузового поезда, и шуршание шин сумочных колёсиков по мраморному полу. Тепло вокзала наконец-то пробрало Сынмина до костей, но вместо облегчения пришла мертвенная, высасывающая все силы усталость. Кожа на лице горела после мороза, а правый кулак, которым он въехал Чонину в челюсть, противно ныл.   Минут через десять блондин вернулся. В руке он сжимал два узких бумажных билета.    — Повезло, — он сел рядом. — Последние билеты купил. Через минут 15 прибудет.   Сынмин молча взял билет. Пальцы до сих пор мелко дрожали, и парень поспешно спрятал руки в карманы куртки.   — Спасибо, — едва слышно выдавил он, глядя куда-то в сторону.   — Не за что, — Чонин откинулся на спинку, прикрыв глаза. Синяк на его челюсти при искусственном свете вокзальных ламп выглядел ещё страшнее.   Вокруг них снова воцарилось молчание. Сынмин не выдержал этого давления. Ему нужно было спросить, нужно было прояснить всё до конца, пока они не приехали в Сеул, иначе он просто сойдёт с ума.   — Почему твоя мама? — тихо спросил он, повернув голову к блондину. — Почему моя мама рассказала всё твоей маме, а не мне? Я ведь... я её сын. Я имел право знать.   Чонин открыл глаза, но на Сынмина не посмотрел. Его взгляд застыл на электронном табло.   — Ты хоть раз видел её слабой? — Ян тихо выдохнул. — Нет. Она всю жизнь тянула тебя одна. И когда врачи весной вынесли этот вердикт, она испугалась. Не за себя — за тебя. Боялась, что ты, беззаботный ребенок, останешься без матери. Что начнешь работать сразу на трёх работах и испортишь себе жизнь. Моя мать — её единственная близкая подруга. Вот она и попросила нас присмотреть за тобой и пообещать, что не проболтаемся про неё...   Сынмин закусился. Из глаз снова едва не брызнули слёзы, но он упрямо сморгнул их, шмыгнув носом.   — А ты и рад был выполнять, да? — в голосе против воли прорезалась обида. — Столько месяцев врать мне в лицо.   Чонин наконец повернул к нему голову. В его тёмных глазах не было насмешки, только глубокая, взрослая усталость.   — Я не рад был, Ким. Думаешь, мне приятно было смотреть, как ты ничего не подозреваешь? Но тётя Даын-и в слезах просила меня об этом. Просила убедиться, что ты будешь жить ту беззаботную жизнь и дальше, пока её ситуация не решится полностью. Как я, по-твоему, должен был поступить? Это была единственная её просьба мне за всё это время. И я должен был и её растоптать?   Сынмин хотел было возразить, но над головой раздался механический голос диктора, объявляющий посадку на KTX до Сеула.   — Пошли, — Чонин поднялся первым, слегка покачнувшись, но тут же вернул контроль над телом. Он поправил лямку своей спортивной сумки, которую прихватил из дома.    Сынмин медленно встал вслед за ним. Ноги казались ватными, словно налитыми свинцом.   Они двинулись к перрону через холодный, пахнущий сыростью и бетоном подземный переход. Ледяной воздух с путей снова ударил в лицо, заставив Сынмина посильнее укутаться в куртку, но Чонин шёл на полшага впереди, безмолвно закрывая его своей широкой спиной от пронизывающего ветра.   Вагон встретил их приглушённым полумраком и сонной тишиной — ночной рейс мало кого привлекал. Сынмин отыскал глазами нужный ряд и сидение и сел туда. У него кресло было у окна, а вот место Чонина, судя по билету, находилось в самом конце вагона. Он посмотрел вдаль, потом выдохнул — Блин, мое место далеко, — выругался он. — И чё? Иди садись, — Ким демонстративно отвернулся к тёмному окну, всем своим видом показывая, что разговаривать больше не намерен. Ему действительно было глубоко плевать, где там будет сидеть этот упрямый блондин. Главное — ехать.   Однако Чонин уходить на своё место не спешил. Он замер в проходе, окинув взглядом соседнее кресло, где уже устроился дед в вязаной кепке. Он аккуратно, стараясь говорить как можно мягче, коснулся плеча старика. — Извините, дедушка... — негромко произнёс Ян, слегка кланяясь в качестве приветствия.    Мужчина испуганно встрепенулся, захлопал глазами и уставился на Чонина. Вид у Яна всё таки был не из лучших.   — А? Что такое, сынок? — забормотал старик, растерянно озираясь.   — Простите за беспокойство, — Чонин снова поклонился, стараясь говорить мягче. — Вы не согласились бы поменяться со мной местами? У меня сидение в самом конце вагона, там кресло помягче... и теплее будет, точно. Просто... — он искоса глянул на Сынмина, что лишь молча смотрел в окно, наверняка в собственных мыслях. — мне очень нужно сесть рядом с другом. Пожалуйста. Пожилой мужчина тяжело вздохнул, поправил очки и оглядел Чонина. Серьёзный, бледный вид блондина и огромный наливавшийся синяк на пол-лица, видимо, красноречивее любых слов говорили о том, что у парней стряслось что-то действительно серьёзное.   — Да-да, конечно, без проблем, — старик суетливо поднялся, поменял свой билет с Чонининым, подхватил свой пакет и поспешил в конец поезда, пару раз оглянувшись.   Чонин молча опустился на освободившееся кресло. Из-за резкого движения он тихо зашипел сквозь зубы — челюсть после удара Сынмина ныла немилосердно.   Поезд тронулся. Вагон слегка качнуло, послышался глухой нарастающий стук колёс, и пригородные огни за окном медленно поплыли назад, растворяясь в морозной снежной темноте. Они стремительно удалялись от провинциального городка, уносясь в Сеул.   Сынмин несколько минут упрямо молчал, продолжая сверлить взглядом стекло. Но дурацкое, нелогичное поведение старшего не давало покоя. Парень не выдержал, резко развернулся к нему и спросил с явным раздражением:   — И какой в этом был смысл? Нафиг ты деда согнал?   Чонин откинулся на спинку сидения и повернул голову к младшему. Глаза Яна на секунду скользнули к губам Сынмина, и его взгляд заметно дрогнул. Будто он хотел бы сейчас ответить ему по другому, совсем без слов. Но он лишь тихо выдохнул, болезненно прикусив раненую губу, и поднял взгляд обратно к глазам Кима.   — Хочу быть рядом, Сынмин, — произнёс он. Но не тем привычным, строгим или покровительственным тоном, а совсем по-другому. С глухой, неприкрытой заботой.    — Знаю, ты ещё обижаешься, на меня... и у тебя есть на это полное право. Но я хочу быть рядом, понимаешь? Я... — он глубоко выдохнул, словно переступая через собственную гордость, и отвёл взгляд в сторону, на секунду прикрыв глаза, а затем тихо добавил: — ... Я волнуюсь, ясно?   Ким на секунду замер. Слова старшего, сказанные этой непривычной, надтреснутой полушёпотом интонацией, на мгновение пробили его глухую защиту, но обида, засевшая глубоко под рёбрами, тут же вспыхнула с новой силой. Ким горько, почти издевательски усмехнулся и резко откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди.   — М-м, волнуешься, значит? — ядовито протянул младший, не сводя с Чонина тяжёлого взгляда. — Надо же, какой ты заботливый стал! А когда ты месяцами ходил рядом и молчал, ты не волновался?! Когда ты скрывал от меня, что моя мама больна, ты не волновался?!   Блондин даже не защищался. Он лишь сильнее вжался спиной в сиденье, стойко принимая этот удар. Желваки на его бледном лице заходили ходуном, а багровый синяк на челюсти от резких слов, казалось, заныл ещё сильнее.   — Конечно волновался, Сынмин! Я уже сказал... — тихо начал Ян, но Ким перебил его, срываясь на глухой, злой шёпот, чтобы не привлекать внимания редких ночных пассажиров.    — Да плевать мне, что ты там сказал! Ты не имел права! — из глаз Сынмина против воли снова брызнули горячие слёзы, и он сердито смахнул их рукавом куртки.   Чонин молчал. Он смотрел на то, как Сынмина буквально трясёт от смеси паники и злости, и внутри у него самого всё стягивалось в тугой, болезненный узел. Ян медленно протянул руку, намереваясь коснуться плеча младшего, чтобы хоть как-то его заземлить, но Ким резко дёрнулся в сторону.   — Не трогай меня, — прошипел, утыкаясь носом в высокий воротник куртки и снова отворачиваясь к тёмному окну. — Видеть тебя не могу.   Ян сжал губы. Он смотрел на затылок младшего и на глазах начали поступать слезы.   — Прости меня, пожалуйста — тихо, с дрожью в голосе, сказал он и сам отвернулся от Кима, лишь бы тот не увидел его мокрые глаза. — Я знаю, я ужасно поступил, что скрывал это от тебя. Можешь не прощать меня, но дай мне побыть рядом. Я не хочу, чтобы ты переживал это всё один.   Сынмин ничего не сказал — горло всё ещё сжимал тугой ком. Он лишь медленно, демонстративно расцепил плотно скрещённые на груди руки и устало откинулся на спинку сиденья. Немного помедлив, младший подвигался чуть ближе к Чонину и, закрыв глаза, аккуратно уткнулся лбом ему в плечо, пустив свежую слезу.   Блондин осторожно, стараясь не делать резких движений, вытащил правую руку из кармана. Он помедлил долю секунды, а затем мягко опустил широкую ладонь на подрагивающее плечо Сынмина, слегка прижимая его к себе, надёжно фиксируя в этих объятиях. — Поспи немного, — едва слышно прошептал Ян, и его надтреснутый голос слегка завибрировал у Сынмина над ухом. — Я разбужу, когда приедем...   Доехали они где-то в час ночи. Конечно, в этот час никто бы их в больницу не пустил, и они оба это понимали. Надо было переночевать, сначала. — Чонин, давай такси вызовем прямо к выходу? — негромко спросил Сынмин, на ходу кутаясь в куртку. Голос после сна в поезде звучал глухо. — От вокзала до нашего дома ехать прилично, минут сорок, если без пробок. Надо успеть вещи бросить, умыться, а утром сразу... — Мы не едем никуда, — спокойно сказал старший, кивнув на ту сторону улицы. — Я по картам проверил, там отель есть. Сынмин резко остановился прямо посреди тротуара, едва не влетев спиной в проходящего мимо мужчину с чемоданом. Морозный ветер кружил над головой редкие снежинки. Он непонимающе, с явным раздражением уставился на блондина. — Какой ещё отель, Чонин? Зачем тратить деньги, если можем пожить у нас дома? Чонин тоже остановился. Он медленно повернулся к младшему. В тусклом свете уличных фонарей синяк на его челюсти казался совсем чёрным. Ян несколько секунд просто молча смотрел на Сынмина, затем выдохнул, отводя взгляд. — Нет, Сынмин, — тихо, но пугающе чётко произнёс блондин, убирая руки в карманы куртки. — Нет больше никакого дома.Мир вокруг снова словно замедлил свой ход. Сынмин глупо моргнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. — В смысле... «нет»? — его голос дрогнул, а пальцы сами собой сжались в кулаки. — Что ты несёшь? Что значит «нету дома»? Чонин тяжело вздохнул, и изо рта у него вырвалось густое облако пара. Он сделал полшага вперёд, сокращая расстояние между ними. — Твоя мама продала его три месяца назад, Ким. Полностью. Чтобы оплатить эту грёбаную операцию на голове и последующую реабилитацию в частной клинике. Дома больше нет. Он принадлежит другим людям. Сынмин не стал кричать. Не стал хватать Чонина за куртку, требовать объяснений или захлёбываться в новой волне обвинений. Сил на это просто не осталось. Внутри будто выжгли последние эмоции, оставив лишь звенящую, мёртвую пустоту. Он просто стоял и смотрел на блондина, пока до сознания медленно, с трудом доходил смысл сказанных слов. Дома нет. Того самого места, где на косяке двери остались отметки его роста, где в шкафу пылились его старые рисунки, где пахло маминым черничным чаем — всего этого больше не существовало. Мама отдала всё, до последнего кирпича, просто чтобы выжить. Чтобы получить шанс остаться с ним. Сынмин сглотнул вставший в горле ком, который теперь казался размером с булыжник. Он ничего не ответил Чонину. Лишь медленно, как робот, развернулся и зашагал в сторону светящейся вывески отеля.Ноги казались налитыми свинцом, шнурки на кроссовках так и болтались по грязному декабрьскому снегу, но парень шёл вперёд, не разбирая дороги. Крутое, конечно, будет рождество.

***

Они сняли самый дешёвый, крошечный номер с двумя раздельными односпальными кроватями, которые из-за тесноты комнаты стояли почти вплотную друг к другу. В комнате пахло дешёвым кондиционером для белья и застоявшимся теплом от радиатора под подоконником. Сынмин проснулся очень рано — внутренние часы, взвинченные стрессом, просто не дали поспать подольше. За окном едва занималось бледное, серое сеульское утро, а на часах еле стукнуло семь.   Он сел на кровати, кутаясь в одеяло. В комнате царил плотный полумрак. На соседней постели, свернувшись калачиком под тонким одеялом, тихо и ровно дышал Чонин. Старший спал чутко, но изнурительный день и разбитая челюсть, видимо, забрали слишком много сил.   Ким старался особо не шуметь. Он на цыпочках прошел в ванную, принял горячий душ, оделся. Весь готовый, в куртке, он присел на край матраса. Сердце бешено колотилось в груди. Трясущимися пальцами он разблокировал телефон и набрал мамин номер. Пошли долгие, мучительные гудки.   — Привет, сынок... — наконец раздался в трубке её голос. Он звучал невероятно слабо, сонно, с какой-то едва уловимой хрипотцой, от которой у Сынмина мгновенно перехватило дыхание.   — Привет, — Ким невольно улыбнулся, хотя к глазам снова подкатили слёзы. Он отчаянно пытался звучать непринуждённо. — Ты как? А ты где сейчас, мам?   — Дома, родной, — спокойно, без тени сомнения соврала она, и от этой привычной лжи у Сынмина внутри всё болезненно сжалось. — Чай пью. У меня всё хорошо, солнышко, не переживай.   — Нет, мам, я знаю, что ты не дома, — голос сына мгновенно стал серьёзнее, маска спокойствия треснула. — Перестань, пожалуйста. Я в Сеуле. Скажи мне адрес больницы.   В трубке воцарилась тяжёлая, звенящая тишина. Было слышно лишь её прерывистое, расстроенное дыхание.   — Ох... — она тихо, обречённо выдохнула, и в этом звуке послышалась бесконечная родительская вина. — Ну зачем... Зачем ты приехал, глупый? Я же так не хотела, чтобы ты...   — Адрес, мам, — упрямо повторил Ким, закусив губу до белых пятен.   — Больница Сунчонхян, — сдалась она, тихо назвав клинику в районе Ханнамдон. — Второе отделение.   — Скоро буду, — коротко бросил Сынмин и сразу отключил вызов, чтобы не расплакаться прямо в трубку.   Он тут же открыл приложение с картами, судорожно вбивая название больницы и выстраивая кратчайший маршрут. Общественный транспорт уже вовсю ходил, ехать было не так далеко.   Услышав за спиной шуршание тяжёлого одеяла и резкий вздох, Ким обернулся.   — Ты куда так рано? — пробормотал сонный Чонин. — Один не иди.   Блондин моментально сел в постели, щурясь от слабого утреннего света. Белые волосы растрепались в разные стороны, а огромный синяк на челюсти за ночь налился жуткой, багрово-зелёной синевой. Ян выглядел помятым и уставшим, но взгляд его мгновенно стал собранным и цепким. — К маме, — выдохнул тот, лишь вернув взгляд на экран. — Клиника Сунчонхян. Они, конечно, поехали вместе. На автобусе буквально 30 минут до самой клиники. Ким накупил матери фруктов на свои деньги. У двери 314-й палаты Ким замер. Он потянул носом тяжёлый запах антисептиков и лекарств, сглотнул вставший в горле ком и несмело толкнул белую пластиковую дверь.На больничной койке, окружённая капельницами и какими-то мониторами, лежала его мама. Голова Даын была плотно замотана белоснежными медицинскими бинтами, из-под которых сиротливо выбивались несколько прядей волос. Она выглядела такой маленькой, похудевшей и бледной, что у Сынмина мгновенно защипало в глазах. — Мама... — выдохнул он, делая шаг к кровати и практически падая перед ней на колени. Он аккуратно, боясь причинить боль, взял её сухую, прохладную ладонь в свои руки и прижался к ней лбом. — Мамочка...— Мой сладкий, ну чего ты? Чего ты плачешь? — раздался над головой её голос — невероятно тихий, слабый, но всё такой же бесконечно родной.Даын с трудом, превозмогая слабость после тяжёлого наркоза, чуть приподняла свободную руку и ласково, дрожащими пальцами погладила сына по растрёпанным волосам. На её исхудавшем лице появилась тёплая, успокаивающая улыбка.— Всё хорошо, слышишь? Операция уже позади, врачи сказали, что всё прошло нормально. Скоро буду на ногах.— Зачем ты скрывала всё от меня? Зачем?! — Сынмин судорожно шмыгнул носом, поднимая на неё покрасневшие, полные слёз и глухой обиды глаза. Голос парня задрожал от подступающей новой волны паники. — Зачем ты дом продала, мам?! Наш дом... Сказала бы мне всё как есть с самого начала! Я бы бросил всё, я бы работал ради нас! — Вот поэтому и не сказала! — мягко перебила она, — Чтобы ты не волновался, не мучился ради меня, не портил себе жизнь. Она принялась медленно поглаживать большим пальцем тыльную сторону его ладони, пытаясь унять его крупную дрожь. В её глазах застыла застарелая, чисто родительская грусть.   — Мам! Ну нельзя же так делать! — Ким задохнулся от возмущения, сильнее сжимая её пальцы в своих руках. Слёзы одна за другой капали на белую больничную простыню. — Ты что, серьёзно собиралась всю жизнь скрывать это от меня? Даын на секунду прикрыла глаза, тяжело и шумно вздохнув. Ей явно не хватало сил спорить, но упрямый характер сына, так похожий на её собственный, заставлял её держать удар. — Если бы всё пошло не так, ты бы узнал, Сынмин-а. Но только после, — тихо ответила она, снова открывая глаза. — Я хотела защитить тебя. Ким резко вдохнул, собираясь снова возразить, высказать всё, что копилось в нём на протяжении этой безумной ночи, но Даын мягко перевела взгляд мимо его плеча. Туда, где у самого входа тихо, словно тень, стоял блондин, виновато опустив голову в пол. — Ян Чонин, — негромко произнесла она, и в её слабом голосе вдруг прорезались прежние, строгие родительские нотки. — А ну-ка подойди сюда. Блондин послушно, не поднимая глаз, сделал несколько коротких шагов к высокой кровати и осторожно опустился на свободный край матраса. Он сидел сгорбившись, зажав ладони между коленей, и даже не пытался как-то оправдываться. — Ну и что ты устроил, а? — спросила та, и, приподнявшись, несильно, но ощутимо ударила парня ладонью по плечу. — Ты же мне клялся, что не расскажешь ему ничего! — Простите, тетушка. Виноват. — Нет, не виноват, — вмешался сразу Сынмин. — Он наоборот, должен был рассказать раньше! Даын молча протянула руку и аккуратно коснулась щеки блондина, где красовался синяк. — Это ты его ударил? — переводя тяжёлый взгляд на сына, спросила она. — Да, — глухо бросил Ким и моментально отвернулся. — Извинился? — продолжила мать, не отпуская его взгляда. Сынмин сильнее поджал губы и промолчал, упрямо уставившись куда-то в сторону белой больничной тумбочки, на которой стоял лишь пластиковый стакан с водой и пакет в фруктами, что принесли с собой парни. — Не извинялся, — за него ответил Чонин. Он мягко перехватил ладонь Даын, которая бережно касалась его избитого лица, и аккуратно опустил её обратно на постель. — И не надо. Я заслужил. — Тц, — она закатила глаза, затем сразу прижала ладонь ко лбу, нахмурившись от боли. — Ничего не знаю. Сынмин, извинись перед ним. Тот лишь громко выдохнул и повернул голову к Яну. — Прости меня, Чонин, — спокойно сказал он, затем снова отвел взгляд к окну. Ян понимающе кивнул и слегка усмехнулся углами губ — Я же сказал, не надо. Всё нормально, — и повернулся к Даын. — Тётушка, вы как себя чувствуете? — Получше, чем было до операции, — она улыбнулась. — Ребята, вам лучше вернуться обратно в Пусан. Вы Миён там одну оставили. — Ничего. — блондин махнул рукой. — Мама работает, ей точно не будет скучно. — Я сейчас буду, — Ким резко поднялся, пошел к выходу из палаты. Рядом с дверью стоял дежурный врач. — Извините, я хотел спросить по поводу Ким Даын... — Сынмин подошел в к врачу, сразу поклонившись ему. — Я её сын. Операция ведь прошла успешно, верно? Мама сказала, что всё позади. Пожилой доктор в наглухо застёгнутом белом халате оторвался от планшета с историями болезней. Он устало поправил очки в тонкой оправе, окинул Сынмина внимательным, тяжёлым взглядом и негромко вздохнул. — Да, операция действительно прошла успешно и без осложнений, но... — он сделал пару шагов в сторону, подальше от палаты 314, его рука легла на плечо Сынмина, осторожно потянув его за собой. Сынмин напрягся. Это «но» заставило его затаить дыхание. — Но?