На высоте

— Кир, харе, — тёплая ладонь поглаживает плечо той, внимание на себя обращая. Грипперный пакетик валится из пальцев в тату; Медведева закуривает вместо, сигарета даже на губах дрожит, но взгляд так или иначе на порошок опускается. — Я тебя умоляю.

— Я не могу, Шум, — нос закладывает, она трет его большим пальцем, роняя слезу.

Захарова хватает ту за плечи, встряхивая, лбом прижимается к чужому.

— Нет, можешь, — в упор заставляет в глаза посмотреть, а сама дрожь в голосе скрыть старается, сглатывая.

Не в первой ей видеть, как друг перед ней употребляет, находясь в этот момент точно не рядом. И не только потому что район неблагополучный. Не в первой ей наблюдать одинокие слезы той, в трипе переходящие в обрывистые рыдания; не в первой подставлять тёплое плечо и поддерживать самыми заезженными фразами, потому что иначе не умеет, однако и без того самыми необходимыми.

И только она знает, какой может быть Кира.

И внутри щемит так, что хочется взять бензопилу и перерезать всех обидчиков за друга, чтобы Кира никогда больше не чувствовала себя плохо.

Если бы причиной не была её любовь.

— Прошёл уже год, и я... Я не знаю, как она, как найти её, когда она выйдет...

— Я ведь говорила тебе, что с ней всë нормально, — на выдохе шепчет, вспоминая, как навещала Малышенко; как та улыбалась, примерно как всегда, и как Кристина пыталась не ляпнуть, что Медведева скучает, по её же просьбе.

А Медведева очень скучает. Жить после того дня не может без какого-либо напоминания о зелёных глазах, и как же мучительно осознавать то, что напоминает о них всë только самое опасное. Самое смертельное. Кира знает, что убивает себя. Знает, что подводит бабушку и дедушку. Она пролежала в лучшем реабилитационном центре восемь месяцев. Из-за зависимости её успеваемость в лучшем частном лицее, в который ей довелось попасть совсем недавно, когда мать нашла себе богатого ухажера, пошла ко дну. На плаву оставляет лишь спортивный колледж и успехи в лёгкой атлетике, но и те она грозится потерять. Страх гложет её перманентно, а накатывает с новой силой лишь при окончании бензинового путешествия.

Кира чувствует себя глупой. Не способной, как она планировала, пережить и выбросить, словно ненужный хлам, воспоминания. Чувствует себя слабой. И она знает, что на вид не такая. И знает, что нужно держать эту маску силы дальше, иначе весь её рассудок уничтожится покатом вниз.

Но она никак не может совладать с собой, когда неугомонная Виолетта вновь поселяется у неё в голове и в каждом уголке её сознания шепчет те самые слова.

Больно становится, когда в памяти всплывают самые грустные зелёные глаза на свете после монолога Медведевой, который абсолютно точно должен был перечеркнуть всë.

Кира плачет мало, быстро отстраняясь, делая глоток горького швепса и поднимая голову к верху, щеки кусая, чтобы поток остановить.

— Мне плевать, — Медведева произносит сквозь зубы, едва мотая головой, — мне плевать, плевать, плевать, мне плевать...

— Видно... — та наливает в одноразовый стакан пиво. — Выпей просто, и будет легче.

Захарова знает, что так будет легче.

— Я бы... Знаешь, я просто не хочу быть мёртвым другом... Мертвой внучкой, мертвой девушкой...

— Ты же понимаешь, что это не конец жизни? Кир? Как же Настя? Жизнь продолжается, понимаешь? — частит, пальцы заламывая; давно Медведева не была в таком состоянии. Кристине кажется, что, если бы та ей не позвонила сегодня, она могла бы свести счёты, с такой-то жизнью.

Мать алкоголик и непостоянная любовница. Дядя алкоголик и ведёт себя, как полнейший мудак. Почти каждодневные поножовщины в старой квартире, из которой ей удалось выбраться совсем недавно. Жизнь могла бы наладиться совсем недавно, и у Киры кошки на душе скребут, ведь она знает, как это сделать, и она пыталась, но выдержка оказалась недостаточной. Только Кира совсем не учитывает того, что выдержка у неё довольно потрепана для её-то возраста. Только Кира считает, что она может и должна.

— Понимаю, — голос хриплый, тихий; она не стесняется Захаровой, ведь та знает её лучше, чем она сама; а Медведева знает, что они похожи.

И не стыдно, ведь это маленькая тайна двоих. Потому что Кристина не расскажет никому, насколько расширяются зрачки Киры, когда она не может успокоиться. А Кира не расскажет никому, какого цвета гематомы Кристины.

— Я не хочу, чтобы тебя снова увезли, — это чистосердечное признание Захаровой немного улыбает измученную душевными терзаниями девушку. — Поэтому намотай слезы на кулак и пойдём...

***

Андрющенко принимает участие в игре не то что бы того не желая, скорее с напускной брезгливостью — на полу ужасно пыльно, а дежурные весь день пропадают в курилке.

Нужно освоиться. Малышенко кое-как договорилась со старшими, чтобы они были терпимее, но это не отменяет того, что весь коллектив относится враждебно.

А Виолетта таскает индиго всюду, показывая каждый уголок здания, ведь находится здесь уже год.

Внимательный взгляд каре-зеленых глаз скользит по каждому из компании, изучающе: все, почему-то, пытаются подглядеть, хотя сами светят картами соседям, пыхтят, лишь бы не проиграть; взгляд натыкается на смотрящий в ответ, пронзительный. Девушка, которой индиго случайно чуть не откусила подбородок во время одной из драк, тушуется, когда та не отводит глаз, и утыкается в свою колоду — она затянула все шесть.

— За что сидишь, кстати? — спрашивает грозный женский голос, совсем не подходящий внешности;

индиго, за игрой не переставая следить, отвечает безэмоционально:

— За убийство.

Глаза Виолетты округляются до пяти копеек, как и её губы.

— Чего?..

Компания вокруг стихает на мгновение. А затем начинает подавать голоса, у некоторых взгляды несколько восторженные.

— Я даже не удивлена.

— Пиздец, с кем я в одной двуспалке сплю...

— А я так и знала!..

— А мне вода нашептала...

— Да она меня ночью зарежет!

— Я ж говорю, она из этих...

— Хочется в неё плюнуть и откусить ей подбородок.

— Я не хочу с ней в одной комнате находится!

— Кому менее мерзко, сдвиньтесь туда...

— А большая часть из вас все конченые наркоманы, и ничего, — индиго цыкает и получает в ответ порцию презрительных взглядов; всего одну ночь назад её избивали во сне, Вилка спала, и лишь одна Лера закрыла её собой со словами: «ты мне не нравишься, но я прикрою тебя, ведь бить толпой нечестно».

— Завались!

— Псинам слова не давали.

— Ребят, кончайте уже, — Вилка их обрывает, замахав в воздухе ладонями, — давайте играть, в конце-то концов!

У Андрющенко на руках крестовый и пиковый валет, бубновые шестёрка и девятка, пиковая дама и козырная червовая десятка.

«Выйти можно быстро,» — закусывает губу, — «жаль, не переводной.»

Прилетает крестовая шестёрка, младшая карта. Индиго берёт её, и в придачу добавляется пиковая.

— Бля-я-ять, Лиз, ну ты мусора нагреблась, — тянет Виолетта, перетасовывая свои.

— Сейчас его Идея нахавается.

— Эй! — Андрющенко следующим ходом скидывает три шестёрки.

Из колоды брать больше нечего; а девятка ненужная с пиковым вальтом остаётся, хоть и с прибавленными бубновым и козырным королём — у подкидывавшей, выходит, главный туз.

«Блять, с козырями не повезло.»

Лиза, пусть и ведёт мысленный подсчёт вышедших карт, понимает, что может загрести; поэтому незаметно кладёт на ладонь две карты и затем тянет её к отбою, что находится близко-справа — мол, ровняет карты.

Вот так быстро эти карты вышли из игры.

Лицо её выражает спокойствие на протяжении всей игры, из которой она благополучно выходит первым победителем.

— Ебать, ну как так! — стонет девчушка, которая обычно плюёт на пол; Андрющенко недолюбливает её особенно за это.

Малышенко дивится, будто салют видит, и тут же шептать начинает:

— Эй, п-с, Лиза, п-с-с-с! — карты показывает, мол, помоги; индиго хмурится чутка.

— Давай тузов.

— Ты ебанулась?! — шепчет, глаза распахнув, — каких тузов, у меня мелкие остаются тогда!

Андрющенко, устав от перешептываний, тянет ту за затылок и шепчет на ухо:

— Она затянет, потом вон та перед тобой выбросит козырного туза и выйдет, ты затянешь, эта тебе подкинет, возможно, твоих же тузов, и у тебя будет шикарный веер.

— Ну ты блять... — Вилка ходит, как та говорит;

девушка не подкидывает тех самых тузов, но ситуацию это хуже не делает — Малышенко не в дураках, а значит, не она сегодня моет полы в коридоре, и выигрыш составил две сигареты.

Значит, можно пойти в курилку.

Лиза зажимает нос уже по привычке, когда заходит в душное маленькое помещение с вентиляцией в виде форточки. Это зимняя раздевалка в подвале, однако сейчас лето, и запах здесь остаётся надолго, пусть и достаточно прохладно.

Стены болотного цвета сыпятся, одинокая голая лампочка, держащаяся на соплях, деревянные лавки и куча крючков веют Вилке атмосферой мкоу сош.

— Хотела бы я обратно в школу... — тянет она, делая глубокую затяжку. — Никогда бы не подумала, что скажу это.

— А как ты тут оказалась? — на удивление, только сейчас этот вопрос звучит;

и Виолетта улыбается, но во взгляде её всегда весёлых глаз грусть.

И, наверное, Лиза кажется ей слишком странной по сравнению с остальными — наверное, она единственная здесь, кому Виолетта позволяет находиться с ней рядом постоянно и быть объектом чрезвычайной тактильности, проявляющейся в битье в бок и слабых приобниманиях, — а Лиза будто бы и не против, — наверное, она единственная здесь, кому Виолетта позволяет слушать свои даже самые тупые шутки, а та испускает что-то определенно остроумное в ответ, и это интересно.

Малышенко нравится всë интересное.

Наверное, поэтому она выдыхает со слабой улыбкой и уводит взгляд в пол, начиная ковырять ногтем руки шпаклёвку.

— Мы с компанией... Наркоту короче развозили, и... Ну, меня подставили. Сижу-то я за якобы кражу, ведь если бы эти хуеглоты подали на меня, как на наркоманку, были бы проблемы и у них. А так они спиздили, а виновата... Я сама виновата, что недоглядела, ну, знаешь, там, под мефом была, — она юлит, но говорит честно, а потом её голос дрогает, и это немного пугает индиго, — а... Рядом со мной была девушка одна, мы с ней вместе торчали... М-м-м, знаешь, когда вспоминаю об этом, такое чувство, будто... На высоте где-то стою...

Губы Малышенко растянуты в полуулыбке, она устремляет бегающий взгляд в потолок, вспоминая; Андрющенко следит за изменениями в её лице: нежные черты едва дрожат, а рот приоткрыт, словно та вот-вот продолжит.

Боль гудит вибрацией по легким, но девчонка насильно глушит её, делая раз за разом затяжки и дергая непроизвольно ногой.

— Горит в солнечном сплетении? — индиго делает попытку представить во время длительной паузы.

— Ага... — облизывает губы, делая тяжку. — Спалили нас. Мы забирали товар. Должны были посадить нас обеих, но, я не знаю как, её оправдали... Я счастлива за неё, ей правда тут не место, — последние слова она произносит с теплом.

Виолетта меньше говорит, чем обычно; не говорит о том, какими были последние слова этой девушки. Не хочет вспоминать даже, надеясь сохранить её в памяти такой, какой хочется. Виолетта не привыкла держать плохое.

— И как тебе здесь без наркоты? — полушепотом, чуть хмурясь в тени челки.

— Сначала было тяжко, думала, помру, — усмехается. — Ну, всë, что нас не убивает, делает сильнее, правда?

Лиза дёргает плечами, закусив губу.

Слова эти импульсом отдаются в её голове за секунду.

***

— Джамиля Андрющенко, — слышится голос вожатой.

Суматоха небольшая в коридоре — выдача передачек.

Индиго подходит с некой осторожностью, будто один неверный шаг будет стоить ей жизни. Она не ждет никаких посылок. Она вовсе ничего не ждёт.

Все свидания она отменяет. Её уже не раз вызывают, и она не прогадывает с тем, что это очередной.

— Я его не знаю.

Взгляд серых глаз посетителя на секунду режет её насквозь, словно велит заткнуться не самым лестным языком.

— Она не в себе, — пришедший мужчина с щетиной слишком обходителен, слишком обаятелен — вожатая лет пятидесяти вся тает, — это моя крестница, вы поймите. Я должен её забрать.

— Вы не первый приходите, — а вот охранник осаждает, — она никого не воспринимает. Без документов это невозможно, как и без её согласия.

— Вы не понимаете, я обязан её забрать, — паспорт показывает и руку на грудь кладёт, тон его уравновешенный, жуть вселяющий даже на расстоянии — Лиза вздрагивает слабо, — неужели вы не замечаете? У девочки травма, её нужно в диспансер.

Охранник оглядывает девчонку, и у той холод по венам проходится, сердце пропуская в пятки.

Нет, нет, нет.

— Молодой человек, мы передадим ваши слова руководству, но в данную секунду мы не имеем права распоряжаться заключёнными в таком ключе.

— Ну как же не имеете? Джамилюшка, пойдём со мной. Дома ведь лучше, согласись.

Андрющенко смотрит большими глазами, сглотнув ком в горле, охраннику качает головой, мол, даже не замечает мужчину этого, а затем её уводят к остальным так же, как и в прошлые разы, пока тот уходит ни с чем. Наверное, обозленный.

«Меня это волновать не должно... Пусть хоть вверх кармашками встанут.»

Она знала, что они будут её искать. Что будут пытаться отправить в дурку, ведь оттуда вытащить легче. Но не знала, что так быстро. Может, если бы она придумала себе и фамилию, то их получилось бы запутать, однако всë равно была бы проверка документов следствием, поэтому она не стала — нет смысла. Вероятно, за этот месяц они обзвонили морги, медцентры, психбольницы и дошли до колоний. Однако девчонку это не особо заботит. Колония охраняется государством. Они не смогут выманить её отсюда.

А эта вечно надоедающая Кристина Захарова, которая выпрашивает с ней встречу, на мозги капает гораздо сильнее.

Андрющенко отторгает уже шестой запрос от неё. 

«Помочь она хочет, конечно,» — бродит с одного конца этажа на другой в ожидании, — «подослана она. Тоже мне, дочь сыщика. Конечно, блять, подослана,» — садится на перила и ногами качает.

Набегают другие заключённые. Кому-то мама передала бутерброды с колбасой, что пахнут на всë помещение, кому-то фрукты, кому-то ещё что-то.

— А тебе, Вил? — Лиза указывает подбородком на остальных.

— Да мне мамка стартовый сухпаек отправила, во, — показывает лапшу быстрого приготовления, яблоко, сухое печенье и ещё какая-то мелочь.

Брови Андрющенко поднимаются вверх, когда её фамилию называют дважды за день и, оказывается, ей тоже передали что-то.

— Пахнет булочками! — Вилка хлопает в ладоши, когда Лиза раскрывает пакет и видит действительно хлебобулочные изделия. — Лиз, дашь кусочек? Махонький!

Индиго разламывает каждую напополам прямо в пакете, и её пальцы дрогают на лямках вместе с сердцем под рёбрами.

Записки внутри теста.

Проглатывая ступор, она протягивает Малышенко булку с корицей, а другой рукой сгребает записки в карман, чтобы прочесть позже.

— Спасибо большое! — та отламывает кусочек и, попробовав его, жмурится. — Они же вообще не сладкие!.. Лиза!

— Что? — взгляд поднимает и уголки губ приподнимает, отрываясь от мыслей.

— Ну, их готовил никудышный повар! Я своего друга научила когда-то готовить лучшие булочки с корицей, и тебя научу, как выйду. Это же просто тесто с приправой!

— Просто сахар это стимулятор, — отмахивается, тоже отломив; с усмешкой в окно поглядывает.

— Боже, что это за жизнь такая, без стимуляторов... Меня же должно что-то стимулировать жить!

— Симуляция стимуляции стимулирует симуляцию.

Смех Виолетты разнёсся по этажу наряду с похлопываниями всех поверхностей в радиусе метра.

— Вот ты как сказанешь что-то!..

Ближе к вечеру индиго идёт в ванную комнату, когда другие уже легли в спальные места. Включает свет и принимается читать.

...

Если ты не сдашься добровольно, тебя вынудят НАСИЛЬНО. Это не составит труда. Ты не сможешь, даже не пытайся. Ты многого не знаешь. У тебя есть ПЯТЬ дней.

...

Однобокая ухмылка оголяет клык. Лиза закусывает губу, доставая следующую записку.

...

ДЖАМИЛЯ интересное имя. Даже не думай, что сумеешь провернуть что-то безнаказанно. Будет так продолжаться дальше — результат будет равносилен вложениям.

...

Записки с угрозами и предупреждениями такого маленького размера, что помещаются на среднем пальце по длине. В тесто положили, чтобы проверяющие не нашли ничего. Подготовились ведь, чтобы не заметили.

...

Тебя с лёгкостью можно взять под залог. Эти деньги лишними не будут. Ты не сможешь отвертеться. Это только твой выбор — увеличивать время ожидания и тем самым ухудшать свое будущее, или сдаться СЕЙЧАС.

...

Внутри закрадывается опаска. Лиза хочет отогнать эти мысли прочь, но вопреки её желанию они звенят где-то на уровне висков, словно в колокола бьют. Она жмурится, за волосы хватаясь и мотает головой. Её могут попросту выкупить.

«Обычно же убийц под залог не берут...» — скользит спиной по плитке вниз и дышит часто-часто, проводя ладонями по лицу, смотря дрожащими зрачками в пустоту. — «Нужно что-то делать...»

И тут она вспоминает кое-что.

Усмешка вновь появляется на бледноватом лице; Андрющенко выдыхает, умывается ледяной водой и шагает быстрым шагом к своей койке, на втором ярусе.

Скрипучая пружина издаёт характерный звук, когда индиго ложится на неё и прикрывает глаза. Холод сквозняка из окна обдает спину. Девчонка заматывается в простынь как можно плотнее, но всë равно дрожит в осенней прохладе, а кожа покрывается мурашками. Одно перо выбивается из подушки и остаётся в чёрной макушке, вжавшейся в подушку.

Сон хоть и беспокойный, но придаёт сил.

***

Лиза сидит в зале ожидания, качая одной ногой, смотря на часы, что, кажется, тикают уже в тысячный раз.

«Кто же мне так хочет помочь?»

Она хмыкает про себя, её локти сложены на груди, а мысли немного более расслаблены, чем обычно.

Слышно, как входная дверь отворяется.