Глава 19

Энзо:

Я проснулся рано — солнце только-только начало пробиваться сквозь щели между шторами, окутывая комнату мягким золотистым светом. Несколько секунд я лежал в тишине, прислушиваясь к ровному дыханию рядом.

Маттэо.

Он спал, повернувшись ко мне спиной, с лёгким беспорядком в волосах. Простыня соскользнула с плеча, обнажая линию лопатки и изгиб поясницы. Кожа казалась почти светящейся в утреннем полумраке — гладкая, тёплая, уязвимая. Мой взгляд скользнул ниже, и в груди медленно поднялась волна чего-то одновременно пронзительно нежного и животного.

Я протянул руку и, почти не касаясь, провёл пальцами по его спине. Он вздрогнул во сне, но не проснулся. Уголки его губ были чуть приподняты, как будто он видел что-то хорошее. Может… меня?

Я выдохнул и осторожно поднялся с кровати. Подобрал с кресла одежду и, стараясь не шуметь, вышел в ванную.

Холодный пол, зеркала, мягкий свет от бра над раковиной. Я включил воду в душе, настроил её погорячее и шагнул под струи.

Вода стекала по плечам, по груди, по спине. Я прислонился лбом к прохладной плитке и закрыл глаза.

Что же я наделал?

Неужели мы действительно перешли ту грань, которую так долго оберегали? Не просто слова, не поцелуи в пьяном угаре, не случайные взгляды. Это была любовь. Настоящая. Я чувствовал её в каждом прикосновении Тэо, в том, как он дрожал подо мной, как шептал моё имя — с доверием, со страхом, с трепетом.

Ты такой красивый… ты дрожишь… — я помнил, как сам это говорил ему. И это была правда. Он был прекрасен. И мой. Хотя бы на эту ночь.

Но теперь — что?

Могу ли я жить с этим? Могу ли смотреть в глаза его матери, в глаза моему отцу, зная, что между мной и Маттэо — нечто, за пределами дозволенного? Мы семья. И в то же время — не совсем.

Я вздохнул, позволяя воде скрыть дыхание, успокаивая разбушевавшийся разум.

Он не просто дорог мне. Я люблю его.

Я больше не мог отрицать это. Ни перед собой, ни перед ним. Всё было слишком ясно, слишком остро. Его голос, его поцелуи, его слёзы, когда я обещал быть рядом.

Но как нам теперь быть?

Я провёл ладонями по лицу, вытирая воду, как будто пытался смыть с себя не только усталость, но и всю растерянность, что копилась во мне.

Нет, я не жалею. Ни секунды. Ни вздоха, ни касания.

Но мне страшно. Не за себя — за него. За то, как этот мир отреагирует, если мы осмелимся быть вместе.

А он? Он уже сделал шаг навстречу. А я? Сумею ли я быть тем, кто держит его, а не отталкивает?

Вода лилась, согревая кожу. Но внутри было всё так же тревожно. Я должен был разобраться. Сегодня. До того, как он снова посмотрит на меня с этой нежностью, от которой у меня перехватывает горло.

Я закрыл кран, выдохнул и потянулся за полотенцем. Мне нужно собраться. Для него.

***

Я вышел из душа, вытерся, надел простую футболку и свободные штаны. Дом ещё спал. В комнате за дверью — Маттэо. Наверное, он всё ещё укутан в простыню, раскинувшись на постели, такая же смесь хаоса и умиротворения, как и прошлой ночью.

Но мне нужно было успокоиться.

Я спустился на кухню, по пути поймав взгляд на своём отражении в зеркале у лестницы. Покрасневшие глаза, напряжённая челюсть. Я выглядел так, будто пережил ураган. А может, я и правда был этим ураганом. Для него. Для нас.

Я глубоко вдохнул.

Никто не должен знать. Ни сейчас, ни в ближайшее время. Это только наше. Иначе всё разрушится, слишком быстро, слишком жестоко.

Слова прозвучали внутри отчётливо и резко. Почти как приказ. Я не боялся любви — я боялся, что мир, в который мы вернёмся, её не выдержит. Ни наши родители, ни друзья, ни даже сам Маттэо — если всё это обернётся против нас.

На кухне было прохладно. Я включил плиту, достал яйца, сыр, хлеб для тостов. Движения были выверенными, спокойными, почти медитативными. Пахло кофе и поджаренным хлебом.

Пока яйца шипели на сковороде, я уже нарезал авокадо и разложил на тарелки. Накрыл на стол. Чисто, аккуратно. Почти слишком аккуратно.

Только я поставил две чашки и долил кофе, как услышал лёгкие шаги.

Маттэо.

Я не оборачивался сразу. Но чувствовал его — его дыхание, мягкость его присутствия, его робкую, утреннюю теплоту.

Он подошёл ближе.

Я повернулся и, не говоря ни слова, обнял его. Тихо. Надёжно. Как будто этим прикосновением хотел сказать всё, что пока не мог озвучить.

Тэо:

Я проснулся от какого-то ускользающего запаха — будто жареный хлеб и кофе проникли сквозь сон и вытянули меня на поверхность. Веки слипались, тело отзывалось тупой ноющей тяжестью — особенно в пояснице и бёдрах. Я застонал почти беззвучно, нащупал рукой простыню рядом, но Энцо не было.

Сначала в груди что-то кольнуло, но через секунду я услышал лёгкие, размеренные звуки на кухне — кто-то ставил посуду, скреб сковородку. Сердце оттаяло. Он был здесь. Он не сбежал.

Я медленно сел на кровати, опустив босые ступни на прохладный пол. Всё тело отзывалось болью, но она была… приятной, как будто напоминанием. Я закрыл глаза, вспоминая, как он держал меня за талию, как целовал в плечо, шептал моё имя почти испуганно, как будто сам не верил в то, что наконец-то позволил себе чувствовать.

Я поднялся и поплёлся в душ, где позволил себе чуть дольше постоять под горячей водой. Она стекала по спине, по ноющим мышцам, по запястьям, на которых будто до сих пор ощущались его пальцы.

Когда вышел, накинул на себя белый махровый халат, даже не удосужившись надеть что-то под него. Хотелось только тепла — его запаха, его рук, его взгляда. Я вытер волосы полотенцем и, всё ещё немного хромая от усталости, спустился вниз.

На кухне пахло чем-то вкусным и уютным. Я сразу заметил, как ровно накрыт стол: два аккуратных тоста с авокадо, яичница на сковородке, свежемолотый кофе в кофейнике, чашки уже с налитым напитком.

Энзо стоял у плиты, в простой футболке, с чуть влажными волосами. Он не обернулся, когда я вошёл. Но, будто почувствовав, повернулся ко мне.

Я молча подошёл.

Он тоже ничего не сказал — просто шагнул ближе и обнял. Обнял крепко, медленно, всем телом. Я уткнулся носом ему в грудь и вздохнул, позволив себе провалиться в это прикосновение.

Так мы и стояли. Я — в белом халате, босиком, ещё почти во сне. Он — тёплый, надёжный, с запахом кофе и себя самого. Мой Энзо.

Моё утро.

***

Я всё ещё стоял, прижавшись лбом к его груди, когда почувствовал, как его ладони скользнули по моей спине… ниже… и легли на бёдра. Он чуть придвинулся, и я ощутил, как его пальцы лениво и уверенно легли мне на зад.

— Болит? — прошептал он с хрипотцой, будто зная ответ, но всё равно желая услышать.

Я тихо выдохнул, смутившись на секунду, и кивнул:

— Болит...

Он усмехнулся, сжав мои ягодицы чуть крепче — не пошло, а ласково, тепло, будто проверяя, живой ли я после этой ночи. Сердце ухнуло куда-то вниз, дыхание сбилось. А потом Энзо склонился к моему уху, поцеловал в мочку и прошептал, с тем самым бархатным голосом, от которого у меня всё внутри сжималось:

— Eri così dolce ieri sera… quando gemevi sotto di me.(Ты вчера был таким милым, когда стонал подо мной.)

Я весь вспыхнул. Щёки загорелись, и я даже не смог поднять на него глаза.

— Энзо… прекрати… — пробормотал я, хотя в голосе моём не было ни строгости, ни желания остановить его. Только стеснительная улыбка, которую я никак не мог сдержать.

Он только усмехнулся и прижал меня к себе чуть крепче.

Он не ответил. Только чуть склонился к моему уху снова, поцеловал его, ласково, почти невесомо — и в тот же момент ладони на моей талии вновь сжались, будто дразня. Я вздрогнул и тихо застонал:

— Энзо... хватит...

Слово "хватит" прозвучало почти шёпотом, не как запрет, а как признание в том, что я просто не выдерживаю.

Он ничего не сказал. Вместо этого шагнул ко мне — один шаг, второй — и в следующую секунду я почувствовал, как моя поясница мягко прижалась к краю столешницы, а его тело — к моему. Он не давил, не торопил, просто был слишком близко, слишком тёплый, слишком... настоящий.

Его рука скользнула по спине, а потом он наклонился, поцеловал меня в губы — сначала мягко, будто между делом, но с той самой хитрой улыбкой, которую я знал наизусть и которую не мог выносить без дрожи в коленях. Он улыбнулся прямо в поцелуй, дразняще, тёпло. А потом оторвался от моих губ и поцеловал в шею — чуть ниже уха, туда, где у меня всегда замирает дыхание.

Я судорожно втянул воздух. Всё внутри вспыхивало — и не от желания, а от нежности, от смеха, от той невероятной, тёплой, настоящей любви, которая будто кружила в воздухе между нами.

— Ты невозможный... — прошептал я, улыбаясь сквозь покрасневшие щёки.

Он снова усмехнулся, всё ещё не отстраняясь.

Энзо:

Я не сразу отпустил его — слишком приятно было чувствовать, как он дрожит у меня в руках, как его дыхание сбивается, как он прячется лицом в мою грудь, будто ему там безопаснее всего на свете. Я провёл ладонью по его спине, притянул ближе, поцеловал в висок, в макушку, а потом, всё так же мягко обняв, чуть развернул и направил к столу.

— Садись. Остынет.

Он опустился на стул с заметной осторожностью, будто всё тело ныло. Я уже потянулся к чашке с кофе, но Тэо прищурился и почти обиженно бросил:

— Это ты виноват!

Я вскинул брови и едва заметно усмехнулся, сделав глоток.

— Правда? А кто вчера шептал мне на ухо и извивался, как будто хочет, чтобы я сошёл с ума?

— Энзо! — Он покраснел, схватился за ложку и ткнул ею в омлет. — Не смей припоминать это за едой!

Я рассмеялся уже открыто и сел напротив. Мы ели молча — не потому что нечего было сказать, а потому что было слишком много. Между нами повисло утро, насыщенное солнцем и запахами жареных тостов, а внутри каждого из нас — всё то, что никак не умещалось в словах.

Энзо:

Тэо откинулся на спинку стула, вздохнул и посмотрел на меня, чуть нахмурившись, но не грубо — скорее серьёзно.

— Энзо… а что теперь?

Я замер. Положил вилку на край тарелки, провёл пальцами по чашке, будто ища в ней ответ. Потом поднял взгляд. В его глазах не было ни претензий, ни страха. Только... надежда. Тёплая, робкая. Очень живая.

Я медленно встал, подошёл к нему сзади, склонился и обнял его, положив подбородок на его плечо. Он не шелохнулся.

— Теперь, — тихо сказал я, почти в шёпот, — ты завтракаешь, пьёшь кофе… и, если позволишь, остаёшься со мной. Не на одну ночь.

Он не ответил, но его пальцы легли поверх моих, обвивших его грудь. И этого было достаточно.

Тэо:

Внутри меня всё ещё горело напряжение — смесь сомнений, страха и неуверенности, которая не отпускала с той самой ночи. Казалось, что каждая клетка моего тела остро чувствует каждое слово, каждое движение Энзо, и я боялся, что вот-вот эта тонкая грань между нами может треснуть.

Но когда он подошёл, обнял меня сзади, и я почувствовал тепло его тела, будто всё напряжение мгновенно начало растворяться. Его руки — крепкие, но нежные — словно обещание, что всё будет хорошо, что он рядом, и теперь можно не бояться.

Пальцы его, легшие на мою грудь, как будто заговорили со мной без слов: «Я здесь. Ты не один». И внутри меня, где еще недавно буря эмоций разрывала всё на части, воцарился тихий покой.

Страх ушёл, осталась только лёгкая дрожь — не от страха, а от облегчения и тепла. В этом объятии я впервые позволил себе почувствовать, что можно доверять, что можно быть собой, и что это чувство — не ошибка, а начало чего-то настоящего.

***

Мы сели за стол, наконец расслабившись, и начали завтракать. Тишина была лёгкой и уютной, словно вся напряжённость ночи начала растворяться вместе с ароматом свежего кофе и тостов. Я медленно грыз свой бутерброд, наслаждаясь моментом.

И вдруг, внезапно, Энзо с хитрой ухмылкой наклонился ко мне и спросил:

— Ты что, голый под халатом?

Я так внезапно подавился, что чуть не поперхнулся. Быстро оправившись, выдохнул:

— Да… а что?

Он рассмеялся, глаза искрились озорством.

— Да так, — сказал он, — фантазия у меня хорошая.

Я почувствовал, как щёки вспыхнули ярче, и, не удержавшись, пробурчал, продолжая жевать:

— Извращенец…

Энзо:

Я ухмыльнулся, глядя на его покрасневшее лицо, и тихо повторил:

— Я извращенец?

Тэо закатил глаза, но я не собирался останавливаться. Голос мой стал чуть глубже, чуть игривее:

— Ты себя забыл ночью, а? Или просто делаешь вид, что всё было так невинно? Серьёзно? Ты же сам кричал моё имя...

Тэо резко поднял взгляд, краснота на щеках усилилась. Он тихо, но с едва заметным оттенком раздражения сказал:

— Хватит, Энзо. Не за столом, пожалуйста.

Я рассмеялся — тихо, но искренне, наслаждаясь этим моментом. Медленно наклонился ближе, чтобы поцеловать его, и положил ладонь на затылок, мягко поддерживая голову. Поцелуй был нежным, игривым и тёплым, длинным, как будто мы пытались словить мгновения, которые всегда будут нашими. Его губы были мягкими, а в дыхании — тонкая дрожь.

Когда мы оторвались, я улыбнулся, глядя в его глаза, чувствуя, что между нами возникла новая, тонкая нить доверия, наполненная теплом и тихой страстью.