Глава 7

Маттэо:

Прошел уже почти час, как мы ехали в сумерках, дорога петляла между холмов и бесконечных полей. Машина мягко покачивалась, джаз в динамиках становился всё более убаюкивающим, и мне стало отчаянно скучно.

Я нащупал свой плейлист и, не задумываясь, врубил "Måneskin — I Wanna Be Your Slave", выкрутив звук почти на максимум.

Резкие аккорды и хриплый голос солиста разрезали тишину салона. Я мельком взглянул на Лоренцо — по его лицу было видно, что он эту песню не знает. Но когда дошло до слов, он повернулся ко мне с таким выражением, будто я включил аудиокнигу «Как соблазнить сводного брата за 10 шагов».

Глаза у него были чуть расширены, уголки губ дёрнулись вверх, и он, прищурившись, выдал: – Ты серьёзно?

Я уже подпевал, едва сдерживая смех, пока песня становилась громче, басистее, более вызывающей. Тело само начало пританцовывать в сиденье, и когда барабаны и гитара слились в один оглушающий выброс энергии, я отстегнул ремень и, резко нажав на кнопку над головой, открыл люк.

– МАТТЭО! – воскликнул Лоренцо, но я его почти не услышал — уже высунулся в люк почти по пояс и заорал в небо:– I WANNA BE A SLAVE, I WANNA BE A MASTER!

– МАТТЭО, ВЕРНИСЬ НА МЕСТО, ЖИВО! – прикрикнул он уже громче, с нервозной интонацией. Одной рукой продолжая рулить, другой он поймал меня за штанину чуть выше бедра, чтобы я не свалился.

Я расхохотался, дёрнулся назад и медленно вернулся в салон, тяжело дыша от смеха.– Что, страшно? – усмехнулся я, бросив на него вызывающий взгляд.

Он бросил на меня полуулыбку и покачал головой: – Страшно от того, как молодёжь стремится умереть пораньше. И что за пошляк у тебя играет в колонках?

– Нормальная песня! – фыркнул я, снова чуть убавляя звук. – А ты со своей Bella Ciao, как дед на демонстрации.

Он рассмеялся — коротко, низко, с хрипотцой. От этого смеха что-то чуть кольнуло внутри. Да что там, у него даже голос красивый.

...Даже!?

Я сглотнул.Так. Всмысле "даже"!?

Я попал.

Лоренцо:

Сумерки мягко ложились на шоссе. Поля и виноградники по бокам казались вымытыми из воздуха, в окнах машины отражался свет уходящего дня. Я вел машину спокойно, расслабленно. Радио играло тихо. Я привык к тишине за рулём — она позволяет думать.

Но с Маттэо, как оказалось, тишина — редкий гость.

Вдруг он включил какую-то песню и, конечно, прибавил звук до максимума. Громкий, грязный гитарный рифф врезался в уши, а хриплый голос с ударными строчками выбил весь ритм из моего спокойствия:

"I wanna be a slave, I wanna be a master..."«Я хочу быть рабом. Я хочу быть господином.»

Я нахмурился.

"I wanna make your heart beat / Run like rollercoasters..."«Хочу, чтобы твоё сердце билось, как американские горки.»

Медленно повернулся к нему.

Он улыбался. Подпевал.

"I wanna be a good boy / I wanna be a gangster..."«Хочу быть хорошим мальчиком. Хочу быть гангстером.»

Что за черт...?

"I wanna be your sеx toy / I wanna be your teacher..."«Хочу быть твоей секс-игрушкой. Хочу быть твоим учителем.»

У меня чуть глаз не дернулся.

Я посмотрел на него — он подпрыгнул в кресле, расстегнул ремень и, к моему ужасу, открыл люк и полез наружу.

— МАТТЭО, ВЕРНИСЬ НА МЕСТО, ЖИВО! — рявкнул я, вцепляясь в ткань его штанов, чтобы он не вылетел на обочину.

Пока он трясся из люка и орал припев на полголоса, я не знал, кого прибить первым: его, себя или вокалиста Måneskin.

Наконец он вернулся в салон, смеясь.

— Что, страшно? — хмыкнул, будто ничего не произошло.

— Страшно от того, как молодежь пытается умереть пораньше. И что за пошляк ты слушаешь!? — возмутился я, смеясь.

— А ты слушаешь «Bella Ciao», как чертов дед-партизан, — усмехнулся он, глядя на меня.

На секунду наши взгляды пересеклись. Его — довольный, дерзкий, сияющий.И мой — ироничный, чуть усталый, но такой же довольный.

Маттэо:

Я посмотрел на Лоренцо, увидел в его глазах лёгкую усталость, и он молча нажал на кнопку пульта — музыка сменилась на что-то более спокойное, мелодичное. Тишина между нами больше не казалась тяжёлой, скорее — уютной, почти домашней.

Мы ехали дальше, вдоль медленно темнеющего пейзажа, а мягкие аккорды наполняли салон, создавая странное ощущение покоя. Я опустил взгляд на руки, лежащие на коленях, и впервые за долгое время позволил себе просто быть — без слов, без напряжения.

Лоренцо сосредоточенно глядел на дорогу, время от времени бросая в мою сторону быстрые взгляды, будто проверяя, всё ли со мной в порядке. Я не сказал ни слова, но внутри что-то тихо трепетало — словно в предвкушении того, что ещё предстоит впереди.

***

Мы ехали молча, но с каждым километром молчание становилось всё более напряжённым, словно между нами висела недосказанность. И вдруг раздался вопрос:

–Расскажи об отце. Тогда в библиотеке… Ты ведь испугался, когда я жестикулировал. Он тебя бил?

Энзо спросил тихо — почти шёпотом, не отводя взгляда от дороги, освещаемой лишь фарами нашего автомобиля.

Я помолчал несколько секунд, но так и не смог выдавить из себя ничего, кроме тяжёлого вздоха.Энзо ненадолго замолчал, затем неожиданно заговорил:

–Моя мама умерла, когда мне было семь. Мы с ней тогда ехали покупать мне игрушку, которую я очень хотел — робота, который умел говорить и ходить. Мы купили его. А по пути домой...Пьяный водитель небольшой газели врезался в водительскую дверь, где сидела мама. Авария была ужасной. Мама…

Он замолчал, словно заново переживая ту боль, потом продолжил.

–У неё было множество переломов. Все кости были сломаны. Я чудом выжил. Провёл несколько дней в больнице на обследовании, наложили швы только на глубокий порез на животе.Отцу ничего не оставалось, кроме как кремировать её. Мы развеяли прах в Ло Дзингаро — природном заповеднике в Сицилии.

Я замер, глядя на него. В груди сжалось, глаза наполнились слезами.Он сделал паузу и снова заговорил.

–Я помню, что мне отдали того робота. Он лежал в багажнике, поэтому уцелел. Когда отец отдал мне его… я схватился за бейсбольную биту и сломал игрушку. Я не мог её терпеть.

Он замолчал, закончив рассказ.

Я протянул руку и осторожно коснулся его плеча.Он лишь улыбнулся — с болью в глазах, но улыбнулся.

–Мой отец пил. Бил меня с восьми лет. Мама пыталась бороться, но тоже получала. Мы не могли уйти от него — он был охотником и имел ружьё. Однажды, когда мы сбежали к соседям, он нашёл нас и угрожал им оружием. Он был пьян, разозлился на меня и выстрелил — сначала промахнулся. Потом приставил дуло к моему животу и спустил курок, но патроны закончились — он об этом не знал. Он хотел убить меня, но, кажется, я родился в рубашке. С тех пор у меня выработались рефлексы и паника при резких звуках — хлопках и взрывах.

Я говорил быстро, почти на одном дыхании.

Он медленно повернулся ко мне и тихо сказал:

–Мне жаль, Тэо.

–Мне тоже жаль, Энзо.

Я убрал руку с его плеча. На этом разговор закончился. Мы сидели в тишине, которая не давила, не успокаивала. Просто она была правильной и нужной сейчас.

В салоне снова заиграла музыка. На этот раз — мягкая, глубокая, почти шепчущая.“Let It Go” – James Bay.

"Why don't you be you, and I'll be me..."Почему бы тебе не быть собой, а мне — собой…

"Everything that's broke, leave it to the breeze."Всё, что сломано — пусть унесёт ветер.

Я вздохнул. Веки стали тяжелыми. Голова опустилась на стекло. Оно было прохладным — немного обожгло кожу, и я невольно поёжился, зябко обняв себя за плечи.

Лоренцо молча потянулся назад и достал с заднего сидения свой свитшот — тот самый тёплый, мягкий, с запахом сушилки и чего-то очень его — может, кофе, может, лавандового порошка...Он молча протянул мне его, даже не посмотрев.

Я взял. Оделся. Укутался.

Песня всё ещё лилась из динамиков, будто кто-то осторожно гладил по спине словами, не давал провалиться в темноту целиком.

Я закрыл глаза, позволив себе сдаться усталости. Но внутри — неспокойно. В груди тихо, но навязчиво сжималось. Его рассказ не выходил из головы.Его мама. Робот. Разбитая игрушка.Всё, что он держал в себе всё это время, он отдал мне в машине, в ночной тишине под грохот собственного прошлого.

Он казался мне… сильным. Но не в том, привычном, нарочито мужском смысле.А в этом. Тихом. В настоящем.Он просто выстоял. Выжил. И не озлобился.А я… Я всё ещё не знал, как принять даже собственные шрамы.

А потом — его “мне жаль, Тэо”.Как он произнёс это.Как будто не просто пожалел, а захотел разделить с кем-то этот груз.

И я… захотел, чтобы он остался рядом. Хотел, чтобы Энзо больше не исчезал из моей жизни.Сколько бы я себе ни твердил, что он — сводный брат, всё внутри говорило обратное.

Я сжался в его свитшоте, поджав ноги, и пока машина плыла вперёд сквозь темноту, я наконец позволил себе отключиться.

Песня всё ещё звучала.

"Try to fit your hand inside of mine, when we know it just don't belong..."Ты пытаешься вложить свою руку в мою, но мы оба знаем — им не по пути...

И всё равно — я крепко держался за это чувство.

Пусть даже во сне.

Лоренцо:

Мы ехали в тишине.

После всего сказанного — слов больше не требовалось. Только ровный гул мотора, чёрная лента дороги и музыка, тихо струящаяся из колонок. Я поставил плейлист, не глядя. И первой включилась именно она.

“Let It Go.”

Голос Джеймса Бэя заполнил салон почти неощутимо, будто пел только для нас.

"From walking home and talking loads..."Мы шли домой, болтая без умолку…

"To seeing shows in evening clothes..."Ходили на концерты в вечерних костюмах…

Я посмотрел на него — на Тэо. Он сидел молча, прижавшись лбом к стеклу.Худой, тихий. Белая футболка сбилась на ключице. Ресницы опустились, а плечи чуть вздрогнули от холода.

Я на автомате протянул руку назад и взял свой свитшот — тёплый, только из сушилки. Протянул молча.Он даже не посмотрел на меня — просто взял. Натянул на себя, как кокон.Сжался в кресле, поджал ноги.

Я видел, как его лицо мягко расслабляется. Как дыхание становится глубже.Потом — он уснул.

"Everything that's broke, leave it to the breeze..."Всё, что сломано — пусть унесёт ветер…

Он доверился мне. Заснул рядом. После того, как впустил в себя страх, панику, воспоминания, боль.

Я посмотрел на него чуть дольше, чем следовало.Как его пальцы вжимают ткань рукава, как губы приоткрыты во сне, как тонкая шея едва заметно подрагивает от дыхания.

Я думал, что его история не пробьёт меня. Я ошибался.

Я видел много боли в жизни. Много злости.Но эта — тонкая, невысказанная, сдержанная — вызывала во мне что-то... опасное. Что-то тёплое. Что-то, чему я не хотел давать имени.

"So come on, let it go...Just let it be…"Так давай отпустим всё...Просто позволим быть…

Я хотел, чтобы он знал: со мной он может быть в безопасности. Что я не дам его в обиду — больше никогда.

Он слегка поёрзал во сне, и я чуть убавил музыку.Ветер за окном расчесывал поля. Ночь ложилась плотным бархатом.

А я вёз его сквозь эту ночь. И в этой машине — в этом едва слышном, тёплом моменте — он был самым хрупким и самым настоящим, что у меня было.

***

Мы добрались до винодельни ближе к половине десятого. Дорога была тёмной, но спокойной — поля постепенно сменились узкими дорогами среди виноградников, потом — редкими фонарями, мерцающими на территории старого промышленного комплекса. Слева стоял старый ангар, в который вели стеклянные двери, а над ним — мерцающая вывеска с латунной надписью "Tenuta Vivaldi".

Я остановил машину прямо перед входом и выключил фары. На мгновение в салоне повисла тишина, нарушаемая только щелчками охлаждающегося двигателя.

Я обернулся к Маттэо. Он всё ещё спал, уткнувшись в ворот свитшота. Казался совсем мальчишкой. Несколько секунд я просто смотрел на него, потом протянул руку и легко потряс за плечо:

– Тэо... Мы приехали. Просыпайся.

Он пошевелился, зажмурился, тихо фыркнул. А потом медленно открыл глаза, дезориентированный, взъерошенный, но невероятно живой.

– Уже? – пробормотал он, выпрямляясь.

Я кивнул, открыл дверь и вышел первым.

Маттэо:

Я всё ещё ощущал тепло свитшота на коже, когда мы вошли внутрь. Там пахло виноградом, дубовыми бочками и немного — сырой землёй. Свет был мягкий, жёлтый, как в старых фильмах.

Нас встретил высокий мужчина по имени Ренато — крепкий, в рубашке с засученными рукавами. Он обнял Лоренцо так, будто знал его сто лет, а потом тепло пожал руку мне.

Они говорили на быстрых полуфразах — я почти не вникал, только следил за голосом Энзо: уверенный, спокойный, чуть ниже обычного. Он обсуждал объёмы, даты доставки, упаковку. Потом мы прошли в дегустационный зал — скорее просто длинную деревянную стойку между рядами бутылок.

Мне подали бокал насыщенного красного вина — терпкое, с глубоким ароматом вишни и дуба. Потом белое — более лёгкое, цветочно-фруктовое. Лоренцо взвесил оба варианта, потом выбрал оба: красное — для основной части банкета, белое — для лёгких закусок.

Обсудили и дизайн этикеток — классика, в кремово-золотой гамме с фамильным гербом. Удивительно, как он умеет быть сосредоточенным — взгляд слегка прищурен, пальцы водят по строкам контракта, и он будто на шаг впереди всех в комнате.

Нам даже подали немного еды — домашний сыр, инжир, тёплый хлеб с оливковым маслом и травами. Я ел молча, слушая, как Энзо продолжает разговор уже вполголоса.

На часах было почти одиннадцать.

Ещё почти два часа ушло на сверку бумаг и финальные договорённости. К полуночи мы уже прощались. Ренато снова хлопнул Энцо по плечу, пожелал нам удачи и выкатил с бокового входа пару коробок с пробными бутылками. Мы аккуратно погрузили их в багажник.

– Ну что, домой? – спросил Лоренцо, и я просто кивнул.

Мы поехали обратно. Дорога в темноте уже не казалась уютной — в голове начало шуметь от усталости, и я даже подумал: «Хорошо, что я не за рулём».

***

Но через час — мотор внезапно заглох.