Чистильщик и Херувим

Ночь накрыла город плотной пеленой — тягучей, вязкой, пропитанной запахами выхлопных газов и влажного асфальта. Тот, кого звали Ли Феликс, всегда любил такие ночи. Они пахли честностью.

Сейчас от него пахло порохом, одеколоном и тем особенным запахом, который остается на коже после того, как убьешь человека. Не кровь. Что-то глубже. Решение.

Он шел по крыше автостоянки, и каждый шаг отдавался гулом в пустотелых конструкциях здания. Восемнадцать этажей бетона и стали внизу. Редкие фары машин, там, наверху, и небо, затянутое грязными облаками. Здесь, посередине, был только ветер, который гонял по бетону пустые пачки от сигарет и злость.

Восемнадцать этажей. И Хенджин.

Феликс остановился ровно в тот момент, когда между ними оставалось метров пятнадцать. Этого расстояния хватило бы, чтобы уложить троих, даже не целясь. Но пистолет он держал стволом вниз. Не знал почему.

Хенджин стоял у парапета, спиной к нему. Смотрел вниз, на огни ночного города, и в каждой линии его фигуры сквозила такая усталая обреченность, что у Феликса зачесалась переносица. Привычка. Аллергия на чужую слабость.

— Ты опоздал, — сказал Хенджин, не оборачиваясь. Голос его звучал хрипло, будто он пил виски и не спал трое суток. — Я уже заждался. Даже подумал, что ты не придешь. Решил, что у тебя хватит ума свалить.

— Куда сваливать? — Феликс сделал еще шаг. Подошвы ботинок скрипнули по гравию, который кто-то рассыпал здесь для гидроизоляции.

Хенджин наконец повернулся.

И вот тут Феликса кольнуло. Под лопатку, в то место, где у нормальных людей живет совесть, а у него — только рентгеновский снимок старого перелома. Хенджин выглядел так, будто его собирали из осколков. Волосы, вечно уложенные с идеальной небрежностью, сейчас падали на лицо сальными прядями. Белая рубашка, в которой он обычно щеголял по своим криминальным банкетам, была мятой, расстегнутой, и в вырезе виднелась бледная кожа ключиц. И пистолет в его руке висел так же расслабленно, как у Феликса. Дулом в пол.

— Красиво, — сказал Хенджин, кивая на горизонт. — Никогда не думал, что буду скучать по этому виду.

— Ты прощался уже?

— А ты нет?

Феликс промолчал. Он прощался. Когда сидел в своей конуре и чистил оружие, а за стеной соседи смотрели дурацкое шоу и смеялись. Он тогда поймал себя на мысли, что завидует их смеху. Пустому, дурацкому, настоящему.

Ветер дернул полу его куртки, залез под одежду холодными пальцами. День выдался сырым, и сейчас, на высоте, воздух пробирал до костей. Феликс чувствовал, как холодный бетон отдает стужей через подошвы, как металл пистолета нагревается от ладони, как в носу свербит от запаха горелого мазута, который тянул с какого-то завода.

— Я думал, ты не придешь, — повторил Хенджин, и теперь в его голосе прорезалась та самая хрипотца, от которой у Феликса внутри что-то сворачивалось клубком. — Думал, может, ты умнее меня. Сядешь на поезд, уедешь в какой-нибудь Мухосранск, заляжешь на дно.

— Ты знаешь, что я не могу.

— Знаю. — Хенджин улыбнулся. Криво, одними уголками губ. — Я тоже не могу. Сестра?

— Все так же.

— Я выяснил насчет матери. Она в доме престарелых под Токио. Если я не вернусь сегодня с отчетом о выполненной работе, у нее случится сердечный приступ. Настоящий. Организованный.

Феликс кивнул. Он ожидал чего-то подобного. Рычаг давления.

— Значит, у нас нет выбора, — сказал он.

— Выбор есть всегда, — Хенджин поднял пистолет. Медленно, так медленно, что Феликс успел рассмотреть царапину на вороненом стволе, капли дождя, повисшие на тыльной стороне ладони Хенджина, родинку под его глазом, которую так любил целовать. — Мы можем выбрать, кто выстрелит первым.

Восемь метров разделяло их сейчас. Для профессионала — смешное расстояние. Даже целиться не надо. Просто нажать курок, и пуля найдет свою цель быстрее, чем мозг зафиксирует боль.

Феликс поднял свой пистолет.

И мир сузился до дула, направленного в грудь Хенджина.

Он слышал все. Как ветер шелестит в ушах, как далеко внизу сигналит машина, как шуршит гравий под ногами, как бьется кровь в сонной артерии — слишком громко, слишком навязчиво. Он чувствовал запах озона, дождя, который так и не собрался пролиться, и Хенджина. Тот пах иначе, чем обычно. Не дорогим парфюмом, не табаком, не той особенной смесью реактивов из его криминалистической лаборатории. Он пах отчаянием. И им самим. Тем, что осталось от трех месяцев, которые разорвали их жизни в клочья.

— Помнишь нашу первую встречу? — спросил Хенджин, и дуло его пистолета чуть дрогнуло. То ли от ветра, то ли от нервов. — Я тогда подумал: «Господи, за что? За что ты послал мне такое красивое наказание?»

Феликс помнил.

═══════❖═══════

Три месяца назад...

Запах свежей крови — это не то, к чему можно привыкнуть. Можно привыкнуть к виду, к звуку, к тому, как она остывает и сворачивается. Но запах — всегда разный.

В тот вечер пахло медью, табаком и дорогим коньяком. Хенджин вошел в кабинет и первым делом отметил, что коньяк, судя по аромату, «Наполеон» года этак 1985-го. Жаль, что пить его уже никто не будет.

Тело лежало у стола. Мужчина лет пятидесяти, дорогой костюм, часы «Патек Филипп» на запястье — стоят как квартира в центре города. Пулевое ранение в затылок. Входное отверстие аккуратное, выходного нет. Пуля застряла в черепе. Профессионал.

Хенджин хмыкнул и включил налобный фонарь. Белый свет выхватил из темноты детали, которые не успели спрятать тени. Ковер с длинным ворсом (убивать на таком — идиотизм, улики останутся на годы), опрокинутое кресло, осколки стекла от разбитой витрины. И никаких следов взлома.

Он опустился на корточки, провел пальцем по ковру. Ворс был влажным. Кровь еще не просочилась до основания — значит, смерть наступила не больше часа назад. Хенджин понюхал палец. Металл, соль, и тот самый коньяк. Жертва пила перед смертью. Этот мужчина расслаблялся. Ждал кого-то или просто ужинал.

— Работаешь быстро, — сказал Хенджин вслух пустой комнате. — И чисто.

Он встал, обошел тело, отмечая про себя каждую деталь. Окно закрыто, кондиционер работает на средней мощности. Стекло в витрине разбито изнутри — жертва пыталась достать оружие? Или он просто упал, задев? Хенджин достал из сумки портативный УФ-фонарь, провел лучом по полу. Никаких следов. Ни отпечатков, ни волокон, ни частиц кожи. Только его собственные следы, которые он только что оставил.

Красивая работа.

Он как раз доставал спрей для первичной обработки поверхности, когда услышал...

Щелчок.

Тихий, почти незаметный, но для его уха — отчетливый, как выстрел. Предохранитель снимали за его спиной.

Хенджин замер. В груди кольнуло холодом — не страх, а профессиональная досада. Он прошел все точки входа, проверил все углы. Но не учел, что убийца мог вернуться. Идиот.

— Руки, — сказал голос из темноты. Тихий, низкий, с едва уловимым акцентом.

Хенджин медленно поднял руки, все еще сжимая в одной из них УФ-фонарь.

— Я не вооружен, — сказал он спокойно. — И не полиция.

— Повернись.

Он повернулся. Медленно, очень медленно, чтобы не спровоцировать нервного стрелка.

И увидел его.

Свет падал из окна, мутный, городской, разбавленный огнями небоскребов. И в этом свете стоял человек с лицом, которое могло принадлежать кому угодно, только не убийце. Мягкие черты лица, огромные глаза, мягкий изгиб пухлых губ. Хенджин моргнул, думая, что у него галлюцинации от запаха коньяка, потому что человек с пистолетом не может выглядеть так. Он был похож на херувима с картины эпохи Возрождения, которого по ошибке засунули в декорации к нуару.

Только пистолет в его руке был настоящим. И взгляд. Взгляд у незнакомца был странным, усталым, пустым.

— Ты кто? — спросил тот.

— Чистильщик, — ответил Хенджин, кивая на тело. — Пришел убрать следы за тем парнем, что его завалил. А он, видимо, ты?

Молчание. Незнакомец смотрел на него, и в темноте его глаза блестели. Хенджин вдруг поймал себя на том, что рассматривает его. Дорогая, но неброская одежда, черные волосы, падающие на лоб, тонкие пальцы на спусковом крючке. И осанка. Осанка человека, который знает, что делает.

— Странно, — сказал незнакомец. — Ты не врешь.

— Я никогда не вру. Это непрофессионально.

— А убирать следы чужих убийств — это профессионально?

— Это рынок, — Хенджин пожал плечами. — Кому-то нужно убирать квартиру, кому-то — убирать людей. Мы просто выполняем заказы.

Незнакомец опустил пистолет. Не убрал, но опустил. Хенджин выдохнул. Он не заметил, что задерживал дыхание.

— Значит, нас вызвали на один труп, — сказал тот. — Ты — убирать, я — убивать. Забавно.

— Скорее, паршиво, — Хенджин опустил руки и сунул фонарь в карман. — Если наши заказчики узнают, что мы пересеклись, нам конец. Им не нужны свидетели.

— Я знаю.

— И что предлагаешь? Пристрелишь меня? — Хенджин смотрел прямо в эти глаза, пытаясь прочитать в них ответ наперед. — Валяй. Только учти: трупов тогда будет два. А это уже не чистая работа. Это бойня. Твой заказчик не оценит.

Незнакомец усмехнулся. Усмешка вышла кривой, почти детской.

— Ты всегда так торгуешься?

— Только когда на кону жизнь.

Тишина повисла в комнате, густая, как тот самый коньяк. Хенджин слышал, как гудит кондиционер, как где-то далеко играет музыка, как шуршит одежда напротив, когда тот переступает с ноги на ногу.

— Ладно, — сказал незнакомец. — Убирай. Я уйду.

— Стой.

Тот замер.

— Ты оставил гильзу, — сказал Хенджин. — Под столом. Я видел, когда светил.

— Не мог оставить. Я стреляю с улавливателем.

— Значит, откат. Проверь сам.

Незнакомец послушно опустил взгляд, приземляясь на корточки, провел рукой под столом и вытащил из-под него маленький латунный цилиндрик. Гильза. Он смотрел на нее секунду, потом перевел взгляд на Хенджина. В глазах его мелькнуло что-то странное. Уважение?

— Спасибо.

— Не за что. Убирать за собой надо.

Тот кивнул, спрятал гильзу в карман и уже шагнул к двери, когда Хенджин сказал:

— Гонорар пополам.

— Что?

— Заказчик заплатит за чистку. Я получу деньги. Но чистка тут — половина моей работы. Потому что убил ты, а убираю я. Делим.

Незнакомец обернулся. В полумраке блеснула улыбка.

— Ты серьезно?

— Я никогда не был серьезнее. Половина — и мы расходимся, как в море корабли. Никто не знает, что мы видели друг друга. Идет?

Тот подошел ближе. Ближе, чем следовало находиться незнакомцу с пистолетом. Хенджин чувствовал его запах — чистый, мыльный, совсем не похожий на запах смерти вокруг. Почему-то это показалось важным.

— Идет, — сказал он. — Меня, кстати, Феликс.

— Я не спрашивал.

— А я сказал, — Феликс протянул руку. — Ты не промолчал про гильзу, а мог. Сдал бы меня потом. Но ты не промолчал. Значит, не мудак.

Хенджин смотрел на протянутую руку. Тонкие пальцы, чистая кожа, ни одной мозоли, царапины, ссадины. Рука убийцы, которая не знает физического труда. Только холод стали.

Он пожал ее.

— Хенджин.

Ладонь Феликса была теплой. Кажется, теплее, чем должна быть у человека, который только что убил.

— Красивое имя, — сказал Феликс. — Для чистильщика.

— А твое красивое для того, кто ты есть, — ответил Хенджин.

Феликс улыбнулся. И в этой улыбке не было ничего легкого. Только усталость, цинизм и что-то еще. Что-то, от чего у Хенджина кольнуло под ребрами.

— Может, еще увидимся, Хенджин, — сказал Феликс.

— Надеюсь, что нет.

Но они увиделись.

Через три дня. В другом месте. С другим трупом. И снова разделили гонорар.

А потом еще раз.

И еще.

═══════❖═══════

— Помню, — сказал Феликс, отвечая на вопрос Хенджина. — А я тогда подумал: «Какого черта этот красивый сукин сын лезет не в свое дело?»

— А теперь?

Феликс посмотрел на него. На пистолет в его руке, на усталые глаза, на ту самую родинку, которую мог бы целовать в будущем еще несколько сотен или тысяч раз.

— А теперь я думаю, что мы оба влезли не в свое дело. И вылезти уже не получится.

— Значит, стреляем?

Ветер завыл сильнее, рванул полы куртки Феликса, захолодил шею. Где-то внизу залаяла собака. Звук был таким обыденным, таким живым.