10. Бумеранг завершил свой круг

Хёнджин наклонился ниже. Его свободная ладонь легла на грудь Феликса — ровно туда, где тяжело и часто бьется сердце, пытающееся протолкнуть кровь по застывающим венам.

— Ты верил мне каждый день, Ликс, — шепнул Хёнджин, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Феликса. — Верил, когда я улыбался в пекарне. Верил, когда я просил отменить заказы. Верил, когда отдал мне свой телефон и поехал в этот лес. Ты сделал всё сам. Послушно, шаг за шагом.

Феликс не мог закрыть глаза. Он был вынужден смотреть на человека, которого любил до безумия, и видеть в его карих глазах лишь абсолютную, леденящую гладь.

Хёнджин медленно провел пальцами по шее Феликса, задерживаясь на кадыке, который судорожно дернулся под его прикосновением.

— Ты дрожишь, — заметил Хёнджин, и в его голосе не было насмешки — лишь констатация. — Но не от холода. Ты знаешь, что будет дальше, правда?

Он резко схватил Феликса за ворот свитера и рванул вниз. Пуговицы разлетелись по полу с сухим, дробным стуком — одна откатилась к камину, другая замерла у ножки стола. Хёнджин не стал церемониться. Он стянул свитер с плеч Феликса рывком, грубо, задирая ткань так, что она на мгновение закрыла лицо, а затем отбросил её в сторону.

Феликс не мог пошевелиться, но его тело отреагировало само — мышцы напряглись, грудная клетка вздымалась частыми, поверхностными вдохами. Холодный воздух комнаты коснулся обнаженной кожи, и по ней побежали мурашки, но это было ничтожным контрастом с тем, что только начиналось.

Хёнджин рывком расстегнул ремень на джинсах Феликса. Металлическая пряжка звякнула громко, резко, и этот звук в тишине дома прозвучал как выстрел. Он стянул джинсы вместе с бельем одним грубым движением, не заботясь о том, чтобы быть аккуратным. Ткань натянулась, впилась в кожу, и Феликс почувствовал, как его бедра обожгло трением, прежде чем холодный воздух коснулся обнаженных ног.

— Смотри на меня, — приказал Хёнджин, хватая Феликса за подбородок и с силой поворачивая его голову к себе. Пальцы впились в челюсть, оставляя красные следы. — Ты будешь смотреть на меня. Каждую секунду.

Феликс не мог отвернуться. Его глаза были широко открыты, влажные, с красными прожилками лопнувших сосудов. Он смотрел в лицо Хёнджина и видел в нем лишь ледяную, бездонную пустоту.

Хёнджин не раздевался полностью. Он расстегнул ширинку и навис над Феликсом, прижимая его плечи к холодному полу. Вес тела Хёнджина вдавил грудную клетку Феликса в дерево, вытесняя воздух из легких с булькающим, сдавленным звуком.

— Ты хотел меня, — прошептал Хёнджин, наклоняясь к самому уху Феликса. — Теперь получай.

Он вошел в Феликса без подготовки, одним резким, грубым толчком. Феликс не закричал — он не мог. Из его горла вырвался лишь высокий, прерывистый звук, похожий на вой раненого зверя. Его тело дернулось в конвульсии — единственное движение, на которое был способен парализованный организм, — и из глаз хлынули слезы. Они текли по вискам, собираясь в ушах теплыми, солеными лужицами.

Хёнджин не остановился. Он двигался жестко, ритмично, каждый толчок вгонял тело Феликса в пол с глухим, сухим стуком. Из горла Феликса вырывались влажные хрипы — дыхание сбивалось, перекрывалось болью, и каждый вдох был мучительным. Его пальцы, лежащие неподвижно, судорожно подергивались — единственный сигнал нервной системы, которая била тревогу, но не могла ничего изменить.

— Тише, — прошептал Хёнджин, и его голос был ровным, почти спокойным. — Я же говорил тебе, что буду согревать.

Он схватил Феликса за бедра, впиваясь пальцами в кожу, оставляя синяки — грубые, фиолетовые отпечатки, которые уже начинали проступать под его пальцами. Хёнджин рванул его на себя, вгоняя себя глубже, и из горла Феликса вырвался новый звук — булькающий, влажный, смешанный с кровью из прикушенного языка.

Хёнджин прижал его голову к полу, фиксируя. Одной рукой он держал Феликса за затылок, вдавливая его лицо в доски, пока другой впивался в бедра, раздвигая ноги шире. Каждое движение было жестким, быстрым, безжалостным. Он больше не имитировал близость — он брал, захватывал, разрушал.

Феликс уже не плакал. Слезы закончились, остались лишь сухие, горящие глаза, смотрящие в никуда. Его тело сотрясала мелкая дрожь — непроизвольная реакция на боль и шок, которую паралич не мог остановить полностью. Он чувствовал каждое движение Хёнджина внутри себя — грубое, чужое, разрушающее. И он не мог ничего сделать. Только лежать и принимать.

Хёнджин кончил молча. Без стона, без вздоха — просто замер на мгновение, а затем медленно, неторопливо вышел. Из Феликса потекла теплая, липкая жидкость, смешанная с каплями крови, стекая по бедрам на холодный пол.

Хёнджин поднялся. Он застегнул ширинку, поправил свитер и посмотрел на тело под собой.

Феликс лежал на полу — обнаженный, дрожащий, с раздвинутыми ногами, из которых стекало семя и кровь. На его бедрах темнели синяки от пальцев, на груди — красные полосы от трения о деревянный пол, на лице — дорожки от слез и ссадина на скуле, где он ударился о доски во время одного из толчков.

— Ты даже не сопротивлялся, — сказал Хёнджин, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на сожаление. — Это было так легко. Почти скучно.

Он опустился на корточки рядом с головой Феликса и взял его за волосы, рывком запрокидывая голову назад. Его глаза встретились с глазами Феликса — пустыми, остановившимися, горящими от боли.

— Ты слышишь меня? — спросил Хёнджин, встряхивая его голову.

Феликс моргнул. Один раз. Медленно.

— Ты слышишь, — кивнул Хёнджин. — Хорошо. Запомни это чувство. Запомни боль. Запомни, как я входил в тебя, пока ты не мог даже моргнуть. Запомни, что ты любил того, кто сломал тебя.

— Ты всегда говорил, что искусство — это правда, — сказал Хёнджин, возвращаясь к Феликсу с инструментом в руке. — Что художник обнажает душу через краски.

Он опустился на колени рядом с обнаженным, разбитым телом, и лезвие резака блеснуло в свете свечи.

— Сегодня я тоже буду художником, — прошептал Хёнджин, приставляя острие к груди Феликса — туда, где под ребрами билось сердце. — Я создам последний шедевр. И обнажу твою душу. Буквально.

Феликс смотрел на него. В его глазах больше не было ни любви, ни страха. Лишь глухая, выжигающая изнутри пустота.

— Я любил тебя.

Голос был едва слышен — хриплый, сорванный, тонкий. Слова дались Феликсу с невероятным трудом, но он произнес их. Это были его последние слова.

Хёнджин замер. На его лице мелькнуло что-то, похожее на удивление, — не потому что слова Феликса его тронули, а потому что он не ожидал, что парализованные связки вообще способны издать звук.

— Я знаю, — ответил Хёнджин, и его голос был ровным, как лед. — Но это ничего не меняет.

Он нанес удар.

Хёнджин не медлил. Резак вошел между ребер Феликса с влажным, глухим звуком — сталь пронзила кожу, мышцы, добралась до сердца. Кровь хлынула теплой, густой волной, заливая пальцы Хёнджина.

Феликс не закричал. Из его груди вырвался лишь рваный, сиплый выдох, смешанный с булькающим звуком — кровь заполняла легкие. На мгновение его глаза широко распахнулись, а затем начали тускнеть, теряя блеск.

Хёнджин не отстранился. Он остался сидеть рядом, удерживая рукоять инструмента в груди Феликса, чувствуя, как последние удары сердца пульсируют в его ладони через сталь.

— Ты знаешь, — прошептал Хёнджин, глядя в затухающие глаза Феликса, — впервые за три года ты выглядишь... настоящим.

Пульсация под его рукой замедлялась. Еще один удар. Слабый. Еще один — едва заметный.

— Без масок, — продолжил Хёнджин. — Без улыбок. Без лжи. Ты просто лежишь здесь, разбитый, и я вижу тебя впервые. Каким ты был всё это время.

Толчки под его рукой прекратились окончательно.

Грудная клетка Феликса замерла. Взгляд застыл, уткнувшись в темные потолочные балки — пустой, остановившийся, лишенный света.

Хёнджин подождал еще полминуты, убеждаясь в полной, нерушимой тишине, а затем медленно вытащил резак. Он смотрел на алое острие, на кровь, стекающую по его пальцам, и на его лице не было ни торжества, ни раскаяния.

Лишь спокойствие.

— Вот и всё, Ликс, — тихим, бархатным шепотом произнес Хёнджин. — Теперь наш ритуал подведен.

Он поднялся на ноги и шагнул к столу, оставляя тело Феликса на полу — обнаженное, неподвижное, покрытое синяками, следами пальцев, семенем и кровью. Он лежал среди разбросанных эскизов, и казалось, что он сам стал одной из своих картин — изломанной, разорванной, навсегда застывшей.

Хён не оглянулся.

Он взял с кухни кусок сухой ткани, тщательно вытер свои руки и рукоять инструмента, оставив его на полу рядом с телом. Затем собрал свои вещи, аккуратно застегнул сумку и накинул тяжелое заснеженное пальто.

Ему не нужно было заметать следы или придумывать сложные алиби. Загородный дом числился за давным-давно умершим человеком, никто в Сеуле не знал, куда именно уехал Феликс, а выключенный смартфон Ликса лежал на дне его рюкзака с разряженной батареей. В глазах всего мира Феликс был просто нестабильным художником, который оборвал связи с друзьями и исчез в неизвестном направлении.

Хёнджин открыл тяжелую дубовую дверь и вышел на крыльцо.

Ледяной лесной воздух мгновенно остудил лицо. Озеро перед мысом замерзло полностью — его черная поверхность покрылась ровной, матовой коркой льда. С неба неторопливо падал крупный, сухой снег, заметая следы и покрывая белым саваном крышу дома и деревья.

Хёнджин вставил тяжелый ключ в замочную скважину снаружи.

Замок щелкнул — глухо и финально.

Он вытащил ключ, размахнулся и бросил его далеко в сторону озера. Металлический брусок пробил тонкий лед у берега и с коротким всплеском ушел на черное дно.

Он сел в седан, завел мотор и включил прогрев салона. Ни разу не оглянувшись на темные окна дома, Хёнджин плавно направил автомобиль по заснеженной грунтовке к шоссе.

Снег за его машиной быстро заносил следы протекторов, пока лес окончательно не погрузился в полное, зимнее молчание.

Прошел месяц.

Сеул накрыла настоящая снежная зима. Улицы района Мапо были расчищены, а над витринами пекарни на углу горели праздничные огни. Внутри заведения пахло корицей, свежим кофе и сладкой выпечкой. За столиками шумели посетители, спасаясь от вечернего мороза.

За кассой стоял Хёнджин.

На нем был чистый темный фартук, винно-красные волосы аккуратно собраны. На его лице играла легкая, невероятно приятная и вежливая улыбка.

— Ваш капучино и круассан. Хорошего вам вечера! — произнес он, передавая заказ девушке в объемном шарфе.

— Спасибо, и вам! — улыбнулась она в ответ и вышла, заставив колокольчик над дверью тихо звякнуть.

Хёнджин протер полированную стойку влажной салфеткой. На его лице не было ни тени тревоги, ни воспоминаний, ни жалеющей мысли. Он вернулся в свой привычный, идеальный мир, где больше не существовало ни школьного прошлого, ни человека с веснушками и пшеничными волосами.

Он посмотрел сквозь панорамное стекло на падающий за окном снег, и его улыбка стала безупречной.

Бумеранг завершил свой круг.