9. Ночь без рассвета

Тьма, затопившая запертую гостиную, не была плотной или бархатной. Она казалась грязно-серой, тяжелой и леденящей, словно озерная вода, которая сквозь щели в полу постепенно заполняла дом.

Печь полностью остыла еще к полуночи. Из тонких зазоров между бревенчатыми венцами пробирался лесной сквозняк, выстуживая комнату до состояния склепа. Воздух стал настолько морозным, что каждый вдох обжигал носоглотку, а выдыхаемый пар легкой сизой дымкой зависал в пространстве, прежде чем медленно опуститься на пол.

Феликс сидел на досках у основания дубового комода. Он обнял руками собственные колени, силясь сохранить хотя бы каплю человеческого тепла, но холод пробирал до самого мозга костей. Его дрожь уже давно перестала быть крупной — тело сотрясали редкие, болезненные судороги. Пальцы ног и рук полностью потеряли чувствительность, превратившись в немые, чужие отростки.

Но физический холод был лишь незначительным фоном. Разум Феликса превратился в замкнутую пыточную камеру, из которой не было выхода.

Снова и снова, с непрерывной, жестокой четкостью перед его глазами прокручивались воспоминания последних месяцев. Каждая деталь, каждое слово, каждое прикосновение, которые раньше казались ему проявлением исцеляющей любви, теперь представали в своем истинном, уродливом виде.

Первая встреча в пекарне. Идеальная, мягкая улыбка Хёнджина. «Мы были детьми, Ликс. Я не держу на тебя зла». Феликс помнил тот миг, когда с его души словно свалился гигантский валун вины. Теперь он понимал: в ту самую секунду Хёнджин накинул ему на шею первую петлю.

Чайный домик под дождем. «Мне бывает очень одиноко». Наживка для его дурацкого, слепого синдрома спасателя.

Бар и ссора с Минхо. Хо пытался сказать ему правду! Он прямо говорил, что у Хёнджина в душе ничего нет, кроме льда. А Феликс... Феликс орал на Минхо, защищая своего «хрупкого, ранимого Хёна». Единственный настоящий друг, который видел ситуацию насквозь. Феликс сам, с пеной у рта, выгнал его из своей жизни, обозвал чудовищем и поклялся Хёнджину в вечной преданности.

И, наконец, спальня. Постель. Каждое ласковое «ты только мой», каждое прикосновение прохладных пальцев, от которого у Ликса замирало сердце...

«Мне было противно. Каждый раз, когда я касался тебя, мне хотелось вымыть руки с мылом».

Эхо этого голоса звучало в ушах Феликса так громко, словно Хёнджин стоял прямо над ним и шептал эти слова в самую раковину уха.

Из глаз Ликса снова потекли слезы. Они мгновенно остывали на бледных, веснушчатых щеках, превращаясь в колючие ледяные дорожки.

Хёнджин не просто мстил. Он препарировал его. Он уничтожал его жизнь шаг за шагом, с холодной грацией скульптора, отсекающего всё лишнее. Сначала — друзей. Затем — любимое дело и профессиональную репутацию. Затем — финансовую независимость и связь с внешним миром. А потом забрал его волю, заставив добровольно шагнуть в эту лесную клетку.

Феликс попытался подняться. Его колени подогнулись, он больно ударился плечом о край комода, но все же встал, цепляясь за шершавую стену.

В темноте, спотыкаясь о брошенные эскизы, он наощупь побрел к окну.

Пальцы наткнулись на холодную дубовую ставню. Он нашел металлический навесной замок, сжал его в заскорузлом кулаке и изо всех сил дернул на себя. Металл звякнул, дужка даже не сдвинулась. Феликс стал исступленно колотить кулаком по деревянному щиту, но глухие удары лишь гасли в толстой древесине.

Он бросился к печи. В темноте нащупал тяжелую кованую кочергу, лежавшую на железном подносе. Сжимая ледяной металл обеими руками, едва не сбивая стулья, он вернулся к окну. Феликс попытался вставить плоский конец кочерги между ставней и рамой, используя ее как рычаг.

Нажимая всем весом, изнемогая от слабости и дрожи, он давил на металл. Старая древесина затрещала. На секунду в нем вспыхнула дикая, отчаянная надежда. Но сухая дубовая доска лишь слегка поддалась, а затем кочерга сорвалась, и ее конец с маху пробил двойное оконное стекло за ставней.

Звон разбитого стекла прорезал тишину дома сокрушительным, оглушительным ударом.

Осколки со звоном сыпанулись на подоконник и пол. Из образовавшейся дыры в ставне в комнату мгновенно ворвался упругий струя ледяного озерного ветра, принеся с собой запах замерзающей воды и хвои.

Но сама ставня осталась закрытой наглухо. Проем был слишком узким — туда не пролезла бы и детская ладонь.

Феликс выронил кочергу. Металл со звоном упал на доски.

Он опустился на колени прямо на острые осколки стекла, не чувствуя, как они прорезают ткань брюк и въедаются в кожу. Он понял всё. Выхода не было. Не было ни единой щели. On сам построил эту крепость. Он сам добровольно зашел в камеру хранения своей собственной жизни.

Феликс остался сидеть на полу в углу комнаты, уставившись в темноту растерянным, умершим взглядом. Он больше не плакал. Внутри осталась лишь огромная, выжженная пустая каверна. Он просто ждал утра. Он ждал палача, которому сам принес свою голову на плаху.

Рассвет не принес света.

За окном просто сменился оттенок тьмы — из угольно-черной она превратилась в мутную, мертвенно-синеватую. В дыру пробитого стекла свистел сквозняк, выдувая из комнаты последние остатки застоявшегося тепла.

Около семи часов утра на втором этаже раздались шаги.

Они были ровными, спокойными, размеренными. Никакой суеты. Никакого гнева. Шаги человека, который проснулся, привел себя в порядок и теперь спускается к своей привычной работе.

Засов на дубовой двери, ведущей к лестнице, щелкнул. Ключ повернулся в замке дважды.

Дверь отворилась. В гостиную вошел Хёнджин.

В руках он держал деревянный поднос. На нем стоял стеклянный графин с прозрачной водой, два чистых стакана и небольшой металлический подсвечник с горящей белой свечой.

Хёнджин был одет в чистый, светлый свитер и темные брюки. Его красные волосы были аккуратно зачесаны назад и собраны на затылке. Лицо выглядело свежим, отдохнувшим, абсолютно спокойным. На нем не было ни следов бессонницы, ни злобы, ни триумфа.

Он выглядел безупречно. И именно это делало его образ по-настоящему ужасающим.

Хёнджин прошел к центральному столу, поставил поднос и переставил свечу на край. Оранжевый язычок пламени выхватил из темноты разгромленную гостиную: битое стекло у окна, поваленный стул, брошенную кочергу и Феликса, сидевшего на полу у стены.

Хёнджин оглядел разбитое окно и чуть приподнял бровь.

— Ты испортил раму, Ликс, — спокойно, с легким оттенком бытового сожаления произнес Хёнджин. — Теперь в доме дует. А на улице сегодня очень холодно. Озеро замерзло полностью.

Феликс не ответил. Он даже не поднял головы. Он сидел, обняв колени, и смотрел в одну точку на полу.

Хёнджин налил в стакан воду из графина. Затем достал из кармана свитера маленький темный стеклянный пузырек без этикетки. Открутил крышку и аккуратно капнул в стакан ровно пять капель прозрачной, слегка маслянистой жидкости.

Жидкость растворилась в воде без осадка и цвета.

Хёнджин взял стакан и медленно подошел к Феликсу. Остановился напротив. Опустился на одно колено, поставив стакан на пол рядом с Феликсом.

— Выпей, — тихо сказал Хёнджин. — Ты весь дрожишь. Это поможет.

Феликс медленно поднял глаза. Его веснушчатое лицо было смертельно бледным, губы посинели от холода, а под глазами залегли черные тени. В его взгляде больше не было сопротивления. Там остался только глухой вопрос.

— Что это? — сипло спросил Феликс. Голос почти не слушался его. — Яд?

Хёнджин мягко, почти сочувственно улыбнулся.

— Яд — это слишком неаккуратно, Ликс. Я ведь не дикарь. Концентрированный миорелаксант. В небольших дозах его используют в хирургии, чтобы расслабить мышцы. А в этой... он просто отключит твои двигательные нервы.

Феликс смотрел на прозрачную воду в стакане.

— Зачем?.. — выдохнул он.

— Чтобы ты не бился о стены и не кричал, — ровным, ласковым тоном объяснил Хёнджин. — Ты ведь не любишь боль, Ликс. Помнишь, как в школе ты плакал, когда случайно расшиб колено? Я запомнил. Я делаю это из милосердия. Ты будешь всё видеть. Ты будешь всё слышать. Ты будешь в полном сознании. Но твое тело просто перестанет слушаться.

Феликс издал сухой хрип, похожий на смех.

— Ты... ты чудовище, Хён.

— Нет, Ликс, — Хёнджин качнул головой. — Чудовищем был ты, когда вместе с Минхо ломал мои вещи. Я просто тот, кто выставил вам счет. Минхо сгнил изнутри сам. А ты... ты остался напоследок.

Хёнджин взял стакан в руку и поднес его к губам Феликса.

— Выпей сам. Не заставляй меня применять силу. Это испортит момент.

Феликс смотрел на прохладные пальцы Хёнджина, сжимавшие стекло. В этот момент внутри Феликса что-то окончательно умерло. Он понял, что борьба бессмысленна. Он сам пришел сюда. On сам отдал свою жизнь в эти руки.

— Ты никогда... — тихо, ломаясь на каждом слове, прошептал Феликс, — никогда меня не любил? Ни единой секунды?

Хёнджин смотрел на него сверху вниз. В его карих глазах не отражалось ничего. Абсолютный, леденящий космос.

— Ни единой секунды, Ликс, — честно ответил Хёнджин.

Действие препарата началось быстро.

Это не было похоже на сон. Феликс почувствовал, как по его венам от желудка во все стороны разливается тяжелый, ледяной холод.

Сначала пропали чувствительность и контроль в пальцах ног. Затем тяжесть поднялась по икрам к бедрам. Нападала странная, невидимая немота. Феликс попытался сжать пальцы на руке — пальцы не ответили. Напряг мышцы пресса — тело оставалось абсолютно неподвижным, словно превратилось в кусок застывшего воска.

Голова откинулась назад, упершись в бревна стены. Глаза оставались широко открытыми. Сердце продолжало биться — тяжело, сочно, отмеряя последние минуты. Он слышал каждый его удар.

Хёнджин поднялся с корточек. Он отошел к столу, взял свечу и поставил ее на низкую табуретку прямо перед Феликсом, чтобы свет падал на его застывшее лицо.

— Прекрасно, — тихо прокомментировал Хёнджин, наблюдая за тем, как зрачки Феликса слегка расширяются, но сам он не может сделать ни единого движения. — Препарат работает идеально. Ты меня слышишь, Ликс?

Феликс не мог кивнуть. Не мог выдать ни звука. Его голосовые связки были парализованы. Он мог только смотреть.

— Отлично, — Хёнджин сел на стул напротив него, положив локти на колени. — Теперь, пока у нас есть время, я хочу, чтобы ты понял кое-что очень важное.

Хёнджин подался ближе. Его лицо в теплом свете свечи казалось ликом скульптуры.

— Физическая смерть, Ликс, — это ничто, — тихим шепотом заговорил Хёнджин. — Это просто остановка сердца. Это легко. Самая совершенная месть — это уничтожение твоей души перед тем, как умрет тело.

Хёнджин чуть прищурился.

— Ты ведь думал, что искупаешь вину? — Хёнджин тихо рассмеялся, и этот смех прозвучал в сухой тишине комнаты, как шелест опавших листьев. — Ты думал, что ты герой романтического романа. Ты спал со мной и чувствовал, как с тебя смываются прошлые грехи. Ты гордился собой! Ты думал: «Я сделал Хёнджина счастливым, я вернул его к жизни!»

Хёнджин подался еще ближе, его глаза въелись в застывшие зрачки Феликса.

— А теперь ты знаешь правду, — шепнул Хёнджин. — Ты знаешь, что каждый раз, когда ты целовал меня, я проклинал тебя про себя. Каждое твое прикосновение вызывало у меня тошноту. Ты не искупил вину, Ликс. Ты умножил ее. Ты сам, добровольно, предал своего друга Минхо. Ты сам растоптал свою жизнь. Ты умрешь как идиот, который поверил в сказку, написанную его палачом.

Феликс слушал. Каждое слово Хёнджина пробивало его сознание сокрушительным тараном.

Внутри парализованного тела бушевал гигантский, нечеловеческий крик. Феликс хотел орать, хотел разрыдаться, лишь бы не слышать этого голоса, не видеть этих глаз. Настоящий ад был в осознании полного, абсолютного краха своей личности. Он был уничтожен ментально.

Хёнджин поднялся со стула.

— А теперь — финальный штрих, — спокойно произнес он.

Он прошел в угол комнаты, где стоял деревянный ящик с художественными принадлежностями Феликса.

Хёнджин достал оттуда готовый портрет — тот самый, главный портрет, над которым Феликс работал две недели в Сеуле. На котором Хёнджин был нарисован прекрасным, глубоким и чарующим.

Хёнджин принес холст и поставил его прямо перед парализованным Феликсом.

Затем Хёнджин достал из кармана мастихин — острый металлический шпатель для смешивания красок.

— Смотри внимательно, Ликс, — мягко проговорил Хёнджин.

Он подошел к портрету. С медленной тщательнотью он всадил лезвие мастихина в центр холста — ровно туда, где были нарисованы его собственное лицо и глаза.

С сухим, тоскливым треском натянутый холст лопнул.

Хёнджин повел лезвием вниз, разрезая картину на две части.

Затем еще раз.

И еще.

Он методично, с абсолютным спокойствием резал портрет на узкие полосы краски и ткани, пока от картины не остались лишь рваные лоскуты, свисающие с подрамника.

— Твое искусство мертво, — тихо сказал Хёнджин, бросая испачканный в сухой краске мастихин на пол. — Твоя жизнь мертва. Твоя любовь мертва.

Хёнджин подошел к камину и бросил разрезанные куски холста в печь. Затем туда же полетели альбомы с эскизами, наброски, рисунки. Бумага и ткань вспыхнули мгновенно, наполняя гостиную запахом горелого масла и дыма.

Хёнджин вернулся к Феликсу.

Он опустился перед ним на корточки и провел прохладными пальцами по его бледной щеке.

— Препарат полностью заблокирует твое дыхание через несколько минут, Ликс, — тихо шепнул Хёнджин. — Но я не буду ждать. Я хочу, чтобы наш финал был еще более личным.

Хёнджин поднялся, подошел к рабочему столу и открыл футляр с резаками.

Он взял острый стальной инструмент.

Повернулся к застывшему Феликсу, и в его карих глазах отразился блеск холодного металла.

— Пора заканчивать эту картину, Ликс.

Феликс смотрел на него неподвижным взглядом, пока Хёнджин делал последний шаг по направлению к нему.