Bereavement

 Звонок настиг Мейсона поздно вечером, когда они с Люком просматривали очередные записи из пещеры. Экран высветил имя Эшли, и Мейсон сразу почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Эш? Что случилось? — он даже не успел поздороваться.

 В ответ — всхлип, тяжёлый, рваный, будто человек пытался говорить сквозь слёзы, которые не прекращались уже долго.

— Мейсон... — голос сорвался. — Они... они отключают Ника... от всех аппаратов... сегодня.

 Люк замер, глядя на друга. Мейсон побледнел.

— Что? Подожди... как... почему так быстро?

 Но Эшли уже не могла объяснять. Она только повторяла одно и то же, словно пытаясь убедить себя, что это правда:

— Приезжайте... пожалуйста... вы должны его увидеть...

 Дорога до больницы прошла в тишине. Даже Люк, обычно находящий слова в любой ситуации, молчал, сжимая ремень безопасности так, что побелели костяшки пальцев. Кэнди сидела на заднем сиденье, прижав к себе худи, будто оно могло защитить от того, что их ждало впереди.

 В больнице их встретил запах антисептика и тусклый свет коридоров. Эшли стояла у двери палаты, глаза красные, руки дрожат.

— Он... он ещё здесь, — прошептала она. — Но ненадолго.

 Кэнди обняла её, Люк положил руку ей на плечо. Мейсон тихо кивнул и вошёл первый. Палата была почти тёмной — только мягкий свет лампы падал на лицо Ника. Он лежал спокойно — слишком спокойно, будто просто спал. Аппараты ещё работали, но их ритм был слабым, неровным. Остальные зашли следом. Люк держал Эшли под руки — та почти валилась с ног. Кэнди застыла: не могла сказать ни слова — на глаза накатывались слёзы.

 Через пару минут Кэнди прошептала:

— Оставьте меня с ним на мгновение. Пожалуйста...

 Никто не стал задавать лишних вопросов.

 Она села рядом, осторожно взяла его холодную руку в свою. Долго молчала, собираясь с силами, пока в груди не стало так тесно, что слова сами прорвались наружу.

— Ник... — её голос дрогнул. — Я... я не знаю, услышишь ли ты меня. Но я должна сказать это сейчас. Пока могу... Ты мне нравился. С самого начала. Ты был... светлым. Настоящим. И я... я так надеялась, что у нас будет время. Хоть немного.

 Слёзы скатились по её щекам, но она не вытерла их.

— Прости, что говорю это только сейчас. Прости, что не раньше. Прости, что не успела... Спасибо тебе... за всё.

 Она наклонилась и коснулась его лба лёгким, почти невесомым поцелуем.

— Ты не можешь так просто оставить нас... меня. Ник, прошу...

 За дверью кто‑то тихо всхлипнул — возможно, Эшли, возможно, Люк. Мейсон стоял неподвижно, словно боялся нарушить хрупкость момента. Ребята осторожно вошли обратно в палату. Через мгновение на пороге появился врач — мужчина средних лет, с усталым лицом и тем выражением, которое появляется у тех, кто слишком часто приносит плохие новости.

 Он посмотрел на них мягко, но твёрдо.

— Простите... — начал он, чуть понизив голос. — Но вам нужно выйти.

 Люк шагнул вперёд.

— Мы можем остаться хотя бы... — он не договорил.

 Врач покачал головой.

— Нет. Это правило. Никто не должен присутствовать при отключении аппаратов. Ни друзья, ни семья. Это тяжёлый процесс... и мы не можем позволить вам видеть его таким.

 Мейсон сжал кулаки, но не спорил. Он понимал — и от этого было только больнее.

 Кэнди всё ещё сидела рядом с Ником: её пальцы переплетены с его рукой. Она подняла взгляд на врача, потом на ребят. Она медленно поднялась, провела пальцами по его руке в последний раз... и вышла, закрыв за собой дверь.