Bewilderment

«Николас» — воспоминания Мейсона

 Я помню, как впервые встретил Николаса. Он стоял у доски объявлений в университете, слегка наклонившись вперёд, будто пытался вычитать между строк. Его взгляд скользил по списку факультативов — не просто просматривал, а будто искал что-то, что могло бы зацепить, пробудить. Я только что вышел с лекции по археологии с головой, полной идей и пачкой заметок, которые уже начинал раскидывать по карманам. Он повернулся, и я увидел в его глазах ту самую смесь любопытства и осторожности, которую узнаю из тысячи — это взгляд человека, который хочет большего, но он ещё не уверен, с чего начать.

 Я решил подойти к нему и у нас завязался диалог. Он говорил мало, однако слушал с вниманием, которое редко встретишь. Я предложил зайти ко мне на кофе — он отказался, но с лёгкой улыбкой сказал, что может показать свою коллекцию старых игр. И вот я стою у него дома, в комнате, где располагалась, будто влитая, старая приставка, пыльная, но рабочая. Вся комната сочетала в себе самый обычный, привычный ремонт и множество деталей ретро. Это придавало квартире особенную атмосферу. На полках ютились коробки с дисками, на стене — плакат с героем из «Tekken». Мы сыграли в множество игр, но больше мне, конечно, запомнились «Mortal Kombat» и «Tekken». Долго спорили, кто кого победит, и хохотали, когда оба проигрывали боссу, которого невозможно было пройти без читов (по крайней мере, мне так казалось). В этой комнате, среди проводов, картриджей и запаха чая, зародилась наша традиция.

 После тяжёлых дней мы просто сидели у него, ели лапшу быстрого приготовления из пластиковых мисок и спорили о том, кто из нас лучше ориентируется в древних текстах. Он был умным — не показным, не напыщенным, а тихо и уверенно. Я ценил это. Его знания не требовали подтверждения — они просто были.

 Однажды, когда я готовился к университетской экспедиции — всего лишь выезд на раскопки в соседний регион, — я предложил ему поехать со мной. Он удивился, но сразу согласился. Я видел, как он оживился, когда впервые держал в руках настоящий артефакт — пусть даже это был всего лишь обломок керамики. Он задавал вопросы, записывал и фотографировал. Его глаза блестели, как у ребёнка, впервые увидевшего звёзды. Я понял: ему это нужно не меньше, чем мне.

 Год спустя я взял его на настоящую экспедицию — в один из забытых уголков, где под слоем земли скрывались фрагменты древнего храма. Там, среди пыли, жары, комаров и бесконечных записей, он стал моим напарником. Не просто студентом, не просто другом — человеком, которому я мог доверить и карту, и решение, и тишину. Мы работали плечом к плечу, иногда молча, иногда споря, но всегда с уважением.

 Иногда, когда я сижу один, перебирая старые записи, мне вдруг вспоминаются его шутки. Не те, что громкие и нарочитые, а те, что он отпускал между делом — тихо, будто проверяя, услышал ли я. Например, когда мы копались в земле и я сказал, что нашёл фрагмент древней чаши, он посмотрел на меня и сказал: «Если это чаша, то я — фараон». А потом всё равно записал её как «возможный элемент керамики, вероятно, бытового назначения». Серьёзный, но с искрой.

 Он умел разряжать атмосферу. Когда начался ливень и мы сидели под брезентом, мокрые, злые, с промокшими записями, он вдруг начал рассказывать, как в детстве думал, что археологи — это те, кто ищут динозавров. Я сказал, что это палеонтологи. Он пожал плечами: «Ну, тогда я точно не туда поступил». Мы смеялись, пока вода капала с потолка прямо в наш инвентарный журнал.

     А сейчас он в больнице.

 Я узнал об этом вчера — короткое сообщение от его сестры, без подробностей. Она сорвалась в Мексику сразу, как только услышала о произошедшем. Да и в принципе первое время была единственной, кого пускали к нему, они ведь семья. На экране светилось простое: «Состояние стабильное, но серьёзное. Эш». Я перечитал это сообщение раз десять. Слово «стабильное» звучит как попытка успокоить, но «серьёзное» — как удар, а вместе как издёвка.

 Я не знаю, что именно случилось, но сейчас...

 Я вошёл в палату, и всё внутри будто замерло. Белые стены, ровные, стерильные, без единой трещины — как будто здесь не должно быть ни прошлого, ни будущего. Только настоящее, застывшее между капельницей и монитором.

 Николас лежал на кровати, почти не двигаясь. Его лицо было бледным, губы сухими, а глаза закрыты — не спал, скорее, был где-то далеко, в глубине себя. К груди были прикреплены электроды, от которых тянулись тонкие провода к монитору, где ритмично мигали зелёные линии. Сердце билось. Слабо, но ровно.

 Аппарат искусственного дыхания тихо шипел, подавая воздух через прозрачную трубку, закреплённую у его носа. Рядом стояла стойка с капельницей — прозрачная жидкость медленно капала, как отсчёт времени. На другом экране отображались показатели давления, насыщения крови, температура. Всё под контролем, но всё слишком хрупко.

 Я подошёл ближе. Его рука лежала на простыне, неподвижная, но знакомая. Я вспомнил, как этой рукой он когда-то держал кисточку, смахивая пыль с древнего камня. Теперь она лежала, как артефакт сама по себе — часть истории, которую нельзя потерять.

 В палате было тихо. Только звуки аппаратов — ровные, механические, чужие. По моей просьбе меня оставили с ним один на один. Я хотел сказать что-то, но слова застряли. Вместо этого я просто сел рядом, потому что иногда самое важное — просто быть рядом. Говорят, люди в коме чувствуют и слышат все, что происходит вокруг них. Вспомнив об этом я взял его руку, немного сжал её и постарался выдавить из себя что-то.

— Ты только держись, ясно? Я же знаю, какой ты боец, так что думаю, что твоё сложное состояние это всего лишь временно, и оно не ухудшится. В общем, мы всегда рядом. А ещё можешь не беспокоиться — мы решили по твоей просьбе всё проверить там. Так что твои находки не останутся незамеченными, везде напишем потом, что ты был первооткрывателем. Да вообще, так и было... — Я усмехнулся и смешок вырвался сам, но больше походил на нервный. Я наконец поднял взгляд с руки, которую сжимал, на лицо Ника. — Но к моменту наград за такие открытия ты должен уже быть как огурчик, договорились?

 Я принял монотонный писк аппарата за соглашение — а что ещё оставалось делать. Какое-то время я сидел дальше неподвижно, будто окаменел, пока в палату не постучали. Кэнди с красными глазами просунула голову в проём.

— Водитель приехал, нам пора. Эшли пообещала писать о любом изменении в его состоянии и даже если изменений не будет.

 Она кинула взгляд на лежащего парня и резко отвернулась, прикрыв глаза. В ответ я просто кивнул и встал. После такого возвращаться к работе сложно, но в голове играла одна мысль: «Он подверг себя опасности, продвинул нас дальше и это не может просто так вот забыться в грусти. Его усилия не должны пройти зря.»