Призрак в алых облаках и три года тишины

Три года — огромный срок для мира шиноби. За три года сменяются Хокаге, вырастают вчерашние генины, а раны на теле затягиваются шрамами. Но раны на душе Конохи, оставленные моим уходом, казались незаживающими. Все эти три года деревня пыталась меня найти. Асума лично возглавлял разведывательные отряды, Шикамару ночевал над картами, пытаясь вычислить маршруты Акацуки, а ищейки клана Инузука сбивали лапы в кровь, пытаясь поймать мой след.

Но Акацуки умели прятать своих. Пейн и Конан, видя во мне не просто оружие, а символ их новой силы, запрятали наше трио в самые отдаленные уголки мира. Мы были призраками. Сегодня мы сжигали склады в Стране Железа, завтра — перехватывали караваны на границе болот, а послезавтра — исчезали в туманах, не оставляя после себя ничего, кроме осевшего на землю песка и проклятий Хидана.

— Слышь, Кукла, — Хидан лениво подбрасывал свою косу, сидя на краю обрыва где-то в горах Клыка. За три года он ни капли не изменился: всё тот же громкий, невыносимый и верный своему Джашину придурок. — А ведь твои бывшие дружки из Конохи реально упорные. Вчера опять видел внизу патруль. Бегают, носами шмыгают, ищут «беглую принцессу». Может, спустимся и принесем их в жертву по-быстрому? А то скучно, мочи нет!

Я сидела на валуне, лениво пересыпая песок из одной руки в другую. Мой песок теперь был не просто черным — он светился изнутри тусклым, опасным багровым светом. За эти три года я научилась техникам, о которых в Конохе даже не слышали. Я стала сильнее, быстрее и... спокойнее. Тот судорожный огонь, который раньше требовал признания, превратился в ровное пламя хищника Оставь их, Хидан, — я зевнула, потягиваясь. — Пусть бегают. Если они нас найдут раньше, чем я этого захочу, это будет значить, что я зря тратила время на тренировки с тобой. К тому же, Какузу сказал, что за их головы сейчас дают сущие гроши. Экономический кризис, понимаешь ли.

— Проклятая экономика! — взревел Хидан, вскакивая. — Какузу заразил тебя своим жлобством! Раньше ты была веселее, мы хоть заборы ломали, а сейчас сидим тут, как горные козлы!

Я рассмеялась. Громко и чисто. Три года в Акацуки научили меня ценить этот абсурдный юмор.— Мы не козлы, Хидан. Мы — затаившиеся драконы. Ну, или ты — затаившийся баран, а я — дракон. Выбирай сам.

— Сама ты баран! — обиделся Хидан, но тут же расплылся в ухмылке. — Ладно, драконша. Пошли пожрем чего-нибудь, а то от твоей медитации у меня в животе Джашин гимны поет.А в это время в Конохе...Шикамару Нара сидел в тени своего любимого дерева, но он больше не смотрел на облака. Перед ним лежала стопка отчетов за последние три года. «Обнаружены следы песка в Стране Травы...», «Свидетели сообщают о человеке с трехлезвийной косой в Стране Молнии...», «Нападение на пункт обмена, подозревается Какузу и неизвестная женщина-куноичи...».Он похудел, его взгляд стал острее и мрачнее. Каждое утро он начинал с того, что пересматривал эти крупицы информации. Для него это была не просто работа. Это была партия в шоги, которую он проигрывал уже тысячу дней подряд.

— Три года, — прошептал он, сжимая кулаки. — Где же ты? Почему ты так хорошо прячешься?Асума вошел в круг света, его лицо осунулось. За три года он постарел на десять лет.

— Опять ничего, Шикамару?— Ничего, Асума-сенсей. Она как песок — утекает сквозь пальцы. Акацуки выстроили вокруг неё стену из ложных следов. Мы идем по пятам, но всегда опаздываем на день. Такое чувство, что она сама играет с нами, оставляя ровно столько улик, чтобы мы не теряли надежды, но никогда не догнали.— Она не играет, — Асума тяжело вздохнул, закуривая. — Она просто живет своей жизнью. И эта жизнь... она больше не имеет к нам отношения.Шикамару резко встал.

— Нет. Я не верю. Человек не может просто забыть всё за три года. Я найду её. Даже если мне придется перевернуть все пять великих стран. Я должен сказать ей...

— Что, Шикамару? — Асума горько усмехнулся. — Что тебе «хлопотно» без её шума? Что ты скучаешь по песку в своих волосах? Боюсь, она уже нашла тех, кому её шум в радость.

Шикамару ничего не ответил. Он смотрел на заходящее солнце, думая о том, что где-то там, далеко, ты сейчас, возможно, смеешься над очередной глупостью Хидана. И эта мысль причиняла ему больше боли, чем любой удар кунаем.