2

Они шли рядом почти молча, и эта тишина будто ложилась мягким инеем между ними, оставляя следы на дыхании. Снег скрипел под подошвами в такт, и казалось, что только он и разговаривал за них обоих. Ну, или это были кости Хёнджина, что так громко гремели, стукаясь друг об друга. Феликс иногда кивал на какие-то обыденные слова Хёнджина, отвечал односложно - скорее из вежливости, чем из настоящего желания поддержать беседу. Мысли его всё равно скользили куда-то в сторону, туда, где пустота от утраты и липкий холод в груди. Но, сам того не замечая, он позволял шагам вести себя рядом с этим странным парнем - и вот, перед глазами уже вырастал родной подъезд. Фонарь мигал не в такт сердцу, но никто не будет проверять его на пригодность.

И фонарь тоже.

- Значит, тут живёшь? - голос Хёнджина прозвучал почти лениво, но в нём пряталась странная искорка интереса. Он оглядел улицу, словно запоминал каждый фонарь, каждый поворот, будто это была карта к какой-то тайне. Где-то глубоко в его взгляде светилась мысль: прийти сюда снова ночью, стать тенью под окном и выдать за музыку собственное сердце. Чисто теоретически, конечно.

- Отлично, - протянул он с улыбкой, не скрывая довольства. - Теперь я буду провожать тебя до дома. В такие часы одному ходить нельзя.

Феликс остановился, повернул голову и посмотрел на него чуть прищуром, будто проверяя, шутит ли тот или говорит всерьёз. В груди кольнуло лёгкое недоверие: зачем вообще всё это? Какая внезапная доброта от человека, с которым они знакомы меньше часа?

- А ты сам? - голос Феликса прозвучал резче, чем он хотел. - Ты ведь тоже сейчас пойдёшь один. И это, между прочим, тоже «такое время суток».

Хёнджин усмехнулся уголком губ, почти самодовольно.- Мне можно, я взрослый.

Феликс фыркнул, покачал головой.- Мы ровесники.

Теперь уже Хёнджин замер, развернулся к нему и уставился прямо в глаза, в которых отражались фонари и тёмные ветви деревьев.- Откуда ты знаешь, сколько мне лет?

Феликс чуть усмехнулся, будто это был лёгкий туз в рукаве.- Бейджик. Ты показывал его на лавке. Там была твоя дата рождения.

Взгляд Хёнджина дрогнул, а потом он приподнял брови.- И ты это запомнил?

- У меня очень хорошая память, - не без насмешки ответил Феликс, делая шаг к подъездной двери. - Ладно, я пошёл.

Он уже потянулся к ручке, когда за спиной раздался голос, громче и теплее, чем прежде:- Эй! Когда поднимешься - выгляни в окно!

Дверь уже скрипнула и закрылась за Феликсом, но слова долетели до него, как пульсирующее эхо. Он усмехнулся про себя и, даже не оборачиваясь, ответил сквозь щель:- У меня окна в другую сторону.

Но улыбка на его лице была слишком живая, чтобы поверить этим словам. Он точно знал, что окна его комнаты выходят именно туда, где сейчас стоит этот странный парень.

Подъезд встретил его тяжёлым запахом пыли и старого железа. Лампочка под потолком мигнула, как усталое веко. Он медленно поднялся по лестнице, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в коленях. Ключ щёлкнул в замке, дверь открылась. В квартире было тихо, только из гостиной доносился ровный гул телевизора - будто чужая жизнь жила сама по себе.

Феликс прошёл в свою комнату, снял рюкзак и бросил его на стул, слушая, как тот мягко упал. Окно манило холодным стеклянным блеском, отражающим звёзды. Он шагнул к нему, приоткрыл створку, и морозный воздух коснулся лица.

И там, внизу, по-прежнему стоял Хёнджин. Он поднял голову, заметил его и помахал рукой. Потом крикнул - так громко, что эхо прокатилось по пустой улице:

- Лгун! Окна сюда выходят! Зато я запомнил твой этаж!

Феликс не удержался и хрипло усмехнулся. Шепнул самому себе, едва слышно:- Вот идиот...

Внизу Хёнджин размахнул рукой ещё раз и крикнул:- Я приду завтра!

Феликс не выдержал и высунулся чуть дальше, кидая слова вниз:- Мы в одном институте, чудик!

Резкий смешок сорвался с уст Хёнджина, он замер и смотрел на окно так, словно мир внезапно перевернулся.- Чтоооо? Серьёзно?!! - голос его разлетелся над двором. - Ты издеваешься?!

Феликс только хмыкнул, прикрыл окно и отошёл к столу, на котором уже дожидалась гора неразобранных бумаг и книг. Но в груди ещё долго звенел этот странный обмен репликами, как тонкая струна, которую кто-то задел и оставил колыхаться.

Он некоторое время стоял, слушая, как телевизор булькает в гостиной, как батареи тихо урчат, как дом живёт своей жизнью, и в этом урчании была какая-то отрешённая мягкость - будто мир говорил: пока ты не готов, я подожду. Он скинул куртку, кое-как развёл книги, как пластинки по стопке, и когда только собрался лечь, дверь в комнату распахнулась.

- Ну и где ты был до такого времени? - голос матери вошёл громче, чем телевизор, как будто хотел затмить всё вокруг. Она стояла в дверном проёме в пальто с запахом чужого духов и с сумкой, в которой, как всегда, лежали квитанции и чужие счета - предметы, способные напомнить ей о тех, кому она что-то должна была доказать.

- В институте, - сказал он ровно, потому что привык к этому укрытию: институт - слово-парашют, на котором можно хотя бы слегка приземлиться.

- До семи вечера? - её голос стал острее, как лампочка на потолке, которая прожигает картину. - Ты лапшу мне не вешай, слышал? С каких тебе позволено задерживаться до такого? - в воздухе повисло обвинение, которое она кидала легко, как крошки со стола.

Её фразы кололись, но Феликс слушал их уже как давно записанный трек: мелодия знакомая, старое слово, старый удар. Он не пытался спорить; спор - это энергия, которую тратят на привязанности.

- А с каких пор вообще тебя интересует как я живу и где гуляю?

- Да как ты смеешь?! - мать приблизилась, и в её тоне была та самая театральная ярость, которой она умела украшать свои сцены. Рука её выстрелила, и пощёчина попала точно в щёку, как знак, который ставят на письме: прочитано.

Удар распахнул в нём тишину так же ровно, как кто-то рвёт страницу. Не боль - нет, это было не острая боль, а странное напоминание: ты существуешь, и тебя можно хлопнуть по лицу. Щека заискрила, по коже пробежало тепло, и слёзы - не те, что просят помощи, а те, что приходят от удивления - собрались на краю глаз. На щеке, помимо хаотично разбросанных веснушек, стали проступать сине-красные звёздочки. Искрились и жгли кожу до сухожилий.

- Ты сука, - мать шипела, как злая кошка, и в этом слове была вся её ненависть, вся накопленная мелкая злоба от неудач и чужих мужчин. - Ты мне не нужен, ты мне мешаешь! Сколько можно кормить такого балласта? - она плюнула в воздух, как будто хотела вытеснить из комнаты запах бед и старых долгов.

Феликс стоял и видел её как фигуру в фильме: резкая, контрастная, не совместимая с полутоновым миром его ночи. Он был слишком уставшим, чтобы отвечать; усталость стала его бронёй, и в ней было место не только для боли, но и для какого-то стерильного спокойствия. Ему казалось, что сегодня всё менее способно ранить его - как будто бабушка уже забрала часть ударов на себя и теперь шла где-то дальше, оставив его с пустотой, которую можно было закрывать разными крышками: учебой, цинизмом, дымом сигарет.

- Ну и гуляй, - сказала мать, собираясь уйти. - Не возвращайся домой ночью. Я лучше спрошу нового мужа, чем тебя. - Её голос был жеманный, но в нём дрожал нож. - И не смей мне врать, врун ты, недоросток!

Она захлопнула дверь с тем же театральным драматизмом, с каким открывала её; звук резонировал по коридору и медленно сполз в комнату, подобно чернильному пятну. В квартире остались телевизор и батареи, и этот шум, ровный и неэмоциональный, стал единственным свидетелем произошедшего.

Феликс оперся лбом о холодное стекло и провёл кончиком пальца по отпотевшей рамке, словно пытаясь стереть матовое изображение ночи. Снаружи, где-то внизу, ещё стоял силуэт - маленькая чёрточка, которая, может быть, сейчас курит и держится за то тепло, что оставил фонарь. Он прислушался: звук шагов внизу потерялся в снегопаде, но где-то в стенах прогудел отголосок - напоминание, что мир не прекратится, даже если в нём выставят чёрный флаг.

Он поднял руку, провёл по щеке - там остался лёгкий след от пощёчины, как тень от старой фотографии. В пальцах сигарета, брошенная на подоконник, ещё тлела маленькая угольная искра; он наклонился, потушил её ладонью и вдохнул забвение, которое не приходило.

- Ладно, - пробормотал он сам себе, и в этом слове было по-настоящему мало надежды, но оно было начало. - Завтра.

Завтра, подумал он, будто в этом слове можно было спрятать обещание. Он посмотрел на окно, на улицу, где до сих пор мерцали фонари, и где, если повезёт, кто-то может действительно постоять под его окном, дежуря, как сторож у маленькой надежды. Комната наполнялась ночной прохладой; телевизор переключился на бессмысленную рекламу, а в углу образовалась тень - тень его собственного будущего, ещё неоформленная, как пластинка, которую только что положили на проигрыватель.

Ночь не кончалась. Она тянулась, как старый магнитофонный шнур, и где-то внизу, на той самой лавочке у фонаря, два прошлых силуэта ночи ещё не знали, во что превратится их странная случайность. Завтра должно было начаться многое, но сейчас - только тишина, и в этой тишине слышались шаги, которые могли быть любыми: шаги матери, уходящей за дверь, или шаги Хёнджина, возвращающегося домой с воспоминанием о лице, которое только что заглянуло в окно.

_________________________________________

Он не спал.Просто смотрел в потолок, где тени от фар переползали, как ленивые кометы, и слушал, как старые трубы глотают воздух. Ночь не ушла - просто растворилась где-то под глазами, оставив вместо себя вязкую пустоту. Сон не приходил, как будто боялся коснуться его - словно бы тело стало слишком холодным даже для снов.

Бессонница проросла в рёбрах, как корни. Каждое движение отзывалось треском. Когда он всё же поднялся, мир за окном был таким же серым, как вчера, и снег - как крупы, рассыпанный кем-то бездумно.

Руки не слушались. Нос замёрз. Ладони - вечная зима. Он надел пальто, шарф, скинул взгляд на часы - слишком рано, но в этом вся суть. Лучше замерзнуть снаружи, чем задыхаться внутри.

Кухня встретила его тишиной и запахом пива, оставшегося с ночи. Холодильник зевнул пустотой. Мать всё ещё спала - уставшая, обломанная, сжимавшая под подушкой телефон, как будто от него зависело спасение. Отчим, с которым даже стены не хотели делить воздух, похрапывал в зале. Всё как всегда.

Феликс тихо вышел, хлопнув дверью чуть сильнее, чем хотел. На улице снег трещал, как тонкая скорлупа. Воздух был острым, будто его выдули из стекла. И где-то под фонарём, как ожившая тень, стоял Хёнджин.

- Ты что, всю ночь тут стоял? - голос Феликса сорвался в холод.

- Ликс! - Хёнджин улыбнулся, будто рад видеть. - Нет, просто решил подождать тебя. Вдруг замёрзнешь по пути.

В непонятной вязаной белой шапке с ушами кота, слишком свободной куртке с множеством карманов (наверное для леденцов, подумал Феликс), в широких тёмных джинсах и с улыбкой до ушей. Родинка под глазом сузилась от тянущихся к небу мышц.

Феликс закатил глаза, но не ответил. Пошёл вперёд, а Хёнджин, будто без разрешения, пошёл следом.

- Сейчас семь тридцать четыре, - заметил он, - до института пять минут ходьбы. Так зачем ты выходишь так рано?

Феликс пожал плечами, снег под ботинками будто запомнил его шаги.- Лучше на холоде, чем дома.

- Семейные проблемы?

Он не ответил. Достал сигарету, поднёс зажигалку - и в ту же секунду Хёнджин выхватил её и бросил в снег.

- Эй! Ты с ума сошёл?

- Курить вредно.

- Ты сам куришь.

- И не горжусь этим, - сказал он спокойно, не глядя. - Давай бросим вместе.

Феликс усмехнулся, сжал ладони в карманах.- Ты странный.

- А ты - не очень разговорчивый.

Он сел на лавку. Снег под ними чуть просел, будто уступил место их молчанию. Время растянулось, медленное и вязкое, как в мороз - когда дыхание превращается в облако и сразу исчезает.

- Зачем ты за мной таскаешься? - спросил вдруг Феликс, устало, будто этот вопрос уже давно жил в нём.

- Не знаю, - Хёнджин опустил взгляд. - Просто кажется, мы одинаковые. У нас одинаково больные шрамы.

Феликс скривился в полуулыбке.- Ты ничего не знаешь обо мне.

- Значит, узнаю, - тихо сказал тот, и глаза его были странно тёплые - как будто в них пряталась весна, случайно забредшая в зиму, - Но и ты ничего не знаешь обо мне.

Ветер коснулся их плеч, сдёрнул снежинки с волос. Всё вокруг стало тихим, будто город на секунду задержал дыхание.

7:50.Они дошли до института, где стены пахли влажной резиной, кофе из автомата и чем-то металлическим - словно внутри кипела молодость, но застряла где-то в трубах.

- На каком ты факультете? - спросил Хёнджин, останавливаясь у шкафчиков.

- Хореография. - Феликс ответил сухо, будто это было просто слово, не целый мир.

- Танцуешь?

- Пытаюсь, - коротко.

- А я - на графическом дизайне, - сказал Хёнджин, как будто между их направлениями можно было провести невидимую линию. - Значит, удачи тебе сегодня в выборе музвкт! - и улыбнулся так искренне, что Феликс не выдержал и хмыкнул.

- Серьёзно?

- Ага. У меня есть шанс увидеть, как ты двигаешься?

Феликс поднял бровь, но ничего не ответил.

Он стоял у шкафчика, ощущая, как запах снега смешивается с запахом краски и дешёвого дезодоранта, а где-то внутри медленно шевелится что-то новое. Что-то, похожее на то, как оживает тело перед танцем - когда ещё нет музыки, но ты уже чувствуешь её под кожей.

- Ладно, хмуринка, до скорой встречи! - он потрепал Феликса по волосам и в этом жесте было что-то...живое, божьими коровками пролетающее перед носом. Хёнджин уходил, обернувшись лишь один раз, с тем самым взглядом - как будто запоминал не улицу, не время, а самого Феликса, кадр за кадром.

Шкафчик Феликса открылся с тихим металлическим вздохом, будто скучал по хозяину. Внутри - обрывки чужих лет: потрёпанная тетрадь с уголками, загнутыми от спешки, застывший аромат дешёвого дезодоранта, выцветшая фотография, на которой Феликс ещё с короткими волосами и улыбкой, которая теперь, кажется, давно не появляется. В кармане спортивной сумки - смятый билет на концерт, куда он так и не сходил, и пара носков, переживших, кажется, уже три эпохи. Всё это - музей его незначительных воспоминаний.

Феликс захлопнул дверцу ладонью, будто отрезая прошлое одним решительным движением. Металл звякнул и стих, оставив после себя только холодный привкус. Он выпрямился, перекатился с пятки на носок и направился в зал.

В коридоре пахло потом, пылью и старым деревом, а где-то из соседней аудитории пробивались приглушённые аккорды пианино. С каждым шагом тело Феликса наливалось не усталостью, а ожиданием - будто он снова сможет вытрясти из себя все тоскливые мысли через движение, растянуть душу по ритму. Он любил танец не как спорт - как молитву, в которой не нужны слова.

В зале уже собирались ребята. Кто-то лениво крутил головой, кто-то растягивал бедро, кто-то листал плейлист. Их было немного - человек десять, но шум стоял как в муравейнике: шуршание кроссовок, щелчки суставов, приглушённые смешки. Тренер сегодня выглядел особенно сурово, и разминка превратилась в испытание - тянущиеся мышцы, жгучее дыхание, горячая кожа.

Но Феликс не жаловался. Когда мышцы горят, душа молчит - и именно это он любил.Он был в серых спортивках, в серой толстовке - почти растворённый в однотонности. На зубах всё ещё имя того чудика, выцарапанное звуками из недавнего разговора, и - снег. Откуда снег? Он не сразу понял, но, видимо, та белая пыль осела с волос и растаяла прямо во рту. Вкус зимы, замешанный на соли дыхания.

- Феликс, как всегда раньше всех, - парень с рыжими волосами слегка похлопал блондина по плечу.

- А ты как всегда подкалываешь, Минхо.

- В этом весь я, - парень пожал плечами и ушёл разминаться. Куда позже последовал и Феликс.

Третья пара, последняя. Впереди - физра. Или, как любил думать Феликс, театр тела, где он режиссёр и актёр одновременно.

Он толкнул дверь зала, и воздух ударил теплом и резким запахом пола, который недавно протирали. Мяч ударился об пол, коротко и уверенно.Феликс поднял взгляд - и в этот миг время, кажется, застопорилось.

У баскетбольной корзины стоял он.Тот самый. В чёрной майке и серых спортивных штанах, будто и сам был частью этой серой симфонии. Хёнджин.

Он держал мяч, словно это продолжение его рук, его спокойствия, его небрежной уверенности. Ткань майки свободно спадала с плеч, обнажая тень пресса, сплетение вен, движение под кожей, которое невозможно было не заметить. Весь зал, казалось, смолк и сжался до одной точки между ними.

Феликс вдруг почувствовал, как сердце сбилось с ритма - будто забыло, зачем ему стучать.Он попытался вдохнуть глубже, но воздух застрял в горле, обжигая."Нет", - сказал себе. "Мне нельзя. У меня тренировка. Я пришёл танцевать".

Но взгляд всё равно не слушался.

Хёнджин заметил его - и, не сдержав ухмылку, громко, на весь зал, крикнул:- Эй, Ликси!

От этого звука по коже пробежали мурашки.Имя, прозвучавшее так просто, так невинно, будто они знакомы сто лет.Ребята обернулись, кто-то прыснул со смеху, кто-то спросил "Это кто вообще?".

А у Феликса, кажется, подкосились колени.Он машинально провёл рукой по волосам, выдохнул, делая вид, что всё под контролем.- Ты... ты же не на моём факультете, - только и выдавил он, подойдя ближе.- А ты что, проверяешь пропуска? - Хёнджин всё с той же нагловатой улыбкой бросил мяч и поймал одной рукой.- Просто... неожиданно. -- Я люблю сюрпризы, - сказал он и подмигнул, будто говорил не о случайной встрече, а о чём-то, что давно задумал, - да и пары у меня закончились, так что жду тебя.

Он сейчас подмигнул?

Феликс опустил глаза, пытаясь спрятать смущение. На языке ещё ощущался тающий снег, и теперь он казался ледяным оправданием, чтобы не сказать ничего глупого.

Музыка включилась - ритмичный бит, глухой и быстрый. Кто-то позвал Феликса разминаться, но ноги не слушались.Он чувствовал, как изнутри что-то дрожит, как дыхание сбивается, будто в груди переплелись две реальности: его привычная, с зеркалами и потом, и другая - в которой есть этот парень в чёрной майке.

- Эй, не стой как статуя, - Хёнджин усмехнулся, приближаясь на шаг, - покажи, что у вас тут за магия хореографии.- Это... сложно объяснить, - тихо ответил Феликс.- Тогда покажи.

И, может, если бы не дрожь в пальцах и не странный свет, который пробивался сквозь окно, он бы и правда показал.Но всё, что он смог - это короткий взгляд, полон тишины, будто между ними уже звучала своя музыка.

...а мяч, выскользнув из рук Хёнджина, покатился по полу, разбивая воздух на звуки, похожие на удары сердца.