Глава 4 : Неминуемый отклик

Эпиграф 1-йТы горишь, огнем горишьКогда дышишь, когда спишьТвое сердце полыхает.Без нее — оно страдает.Неосознанно ты губишь.Пообещай, что больше не забудешь.Вернёшься снова, пообещай.Вернёшься снова, клятву дай.Ты горишь, огнем горишьКогда дышишь, когда спишь..."Неминуемый отклик" — стих поэтессы Лекса из Дерфограда.

Эпиграф 2-йНет ни единого, кто шествует по этой земле без греха.Ибо каждый, кто дышит — согрешил, если не перед ближним, то перед самим собой.Сколь бы отчаянно он ни взывал к прощению, ни каялся в мраке сердца —настанет миг, когда рука Судьбы коснётся его лба.И имя её — Неминуемый Отклик.И всё же, как горько и слепо невежество людское,что дерзает обвинять Судьбу в жестокости.Они клянут её, зовут несправедливой,не ведая, что она — не судья, но зеркало,в коем отражается поступок, забытый,грех, молча ждущий свой час.Текст "Из речей Тарзаэла Вардакса", старший служитель Сильвера, и служитель госпожи благодетельницы судьбы. Том второй, конспект девятый.

Эпиграф 3-йХаос зовут безумием, криком, беспорядком, вечно текущей энергией разрушения.Но те, кто твердит о нём так — не ведают сути.Истинный хаос — не в буре, а в затишье. Не в движении, но в остановке потока.Море может бушевать, дабы избавить берег от скверны. Но когда воды замирают — начинает гнить всё живое.Время может нестись, неся рождение и смерть, боль и милость. Но если вдруг застывает — наступает безвременье.И тогда душа обречена вечно изживать одну и ту же десятину боли, снова и снова вкушая сожаление.Из учений Артарха Мудрого — человек родом из Дестьерна проживший 137 лет.

1Звон в ушах не прекращался, лишь иногда перебивался заглушенными голосами незнакомых людей, и отчётливым собственным, тяжёлым дыханием — превращая все вместе в хаотичный поток звуков. Видно тоже ничего не было. Свет из-под медицинских фонариков бил в глаза, заставляя очи слепнуть на очередной малый срок, продолжая погружаться во тьму. Все тело ныло, тупая боль пульсировала в каждой части тела — начиная с самых кончиков пальцев ног, заканчивая болью в весках и лбу. Впрочем, боль в голове ощущалась гораздо сильнее чем где-либо. Казалось, что глубоко во лбу засело лезвие, вонзившийся прямо в череп, может даже пробивая его. Некая горячая, но уже слегка иссохшая жидкость стекала по лбу, по вискам и далее за щеки, иногда попадая в рот — отдаваясь железным, соответствующим привкусом. Кровь. Сомнений не было, это была его собственная кровь. Он хотел издать крик, но ком в горле осел так плотно, что кроме как протяженного, еле слышного хрипа — он издать так и не мог. Он хотел встать, но очередные вспышки боли не позволяли ему даже шевельнуться. Однако он чувствовал движение, но невольное, будто его куда-то везут. Наконец, свет перестал слепить глаза. Перед ним мелькал белый потолок, над которым быстро пробегали лампы, сменяясь на тёмные, плохо освещённые участки коридоров.— Глаза реагируют, хрип есть. Указательный и средний палец левой руки периодически дёргаются, — произнёс мужчина, склонившись над каталкой и внимательно осматривая пациента. — Слава произволу судьбы! Жить будет. Только вот калекой или в доброй кондиции — вопрос открытый.—— В палату к остальным.— выкрикнул другой мужчина в окровавленном халате, выбигая из коридора. — Открывай двадцатую, в самом конце. Остальные уже все забиты. Ах, чума то какая! Все другие больницы переполнены, а жертвы этого гребанного разлома хоть лопатой расгребай. Давай его в палату, ну, живее! В самый край!—— Исключено! — отрезал осматривающий, не сводя взгляда с человека на носилках. — Этот случай уникальный, единственный за всю историю наблюдений Сибнельской медицины. Сюда иди, сам посмотри!—— Да хер бы с твоими открытиями! Тут люди гибнут... Матерь божья. — Мужчина в окровавленном халате побледнел, чуть не зажав рот рукой в перепачканной кровью перчатке. — Что у него во лбу за диво? Он хоть не заразный?—— Отнюдь. — Второй медик покачал головой. — Отведу его в исследовательскую. Там уже всё станет ясно...—— Са... Самуй... — прохрипел пациент, с трудом выдавливая звук склеившимися от крови губами.— Нет, нет, нет! Никакого "самим", — невнимательно откликнулся осматривающий. — Тебя поведём мы. Только мы.—— Имя это! — крикнул в спину уходящему человеку врач в окровавленной форме. — Может, дочь, сестра или ещё кто-то!—— Разберётся кто-нибудь из практикантов! Интерн или стажёр — разницы нет, всё едино! — бросил медик через плечо, продолжая быстрым шагом удаляться по коридору.

Времени было мало. Оно подгоняло.За тяжёлой, металлической и одной из множеств прономерованных дверей находилась та самая исследовательская комната — стерильное помещение, залитое холодным бело-зеленым светом. Потолочные лампы равномерно освещали пространство, но свет был тусклым, и оставлял помещение в более темном тоне, бросая тени на стены серо-стального материала. Вдоль стен стояли массивные медицинские капсулы, некоторые из которых были подключены к проводам и трубкам, уходящим в потолок и пол. По среди расположился некий операционный стол, который больше напоминал большую, механическую платформу, круженный манипуляторами — гибрид из хирургических инструментов и нечто роботизированным, каждая часть посвящалась для исключительной задачи и снабжена чем-то своим. Помимо микроскальпелей, лазерных сканеров, и автоинъекторов — был некий экран над самим столом, который отображал всю важную информацию о пациенте, такие как: пульс, уровень кислорода, активность нервной системы и так далее. В воздухе витал слабый запах антисептика, смешанный с чем-то металлическим и едва уловимым запахом озона — словно от высоковольтных разрядов. Этот запах никогда не нравился человеку в носилках. Внутри их уже ожидало двое человек.

Один из них не совсем высокий, сгорбленный, с крайне неприятным выражением лица, который усугубляли морщины, посидевшая голова с залысинами и предающие к отталкиваемому образу — странные очки, совершенно человеку не подходящие. Второй человек был наоборот — более вытянутый, прямой, с серьезным выражением лица, моложе, но крайне исхудалым телосложением и бледной кожей.— Новый "необычный" пациент? Прошу сюда, что в этот раз? — саркастично ответил человек в очках, оперев руки об железный стол. — Если это снова человек убитый раздавленными органами изнутри из-за гравитационной нестабильности разлома — то можешь относить пациента обратно в морг. Таких жертв только насчитали сорок штук, а сколько было унесено в сам разлом? Одному Сильверу известно.—— Господин Мальзарх. Здесь действительно что-то новое. — сказал худощавый мужчина рассмотрев пациента поближе. У пациента была бледная кожа, испещренная ранами. Его пряди не очень длинных волос, были грязными и мокрыми от пота и крови, спадали на лицо. Но даже они не могли затмить главного – странного розового кристалла, вросшего ему прямо в лоб. Кристалл пульсировал слабым светом, словно дышал в такт его замедленному сердцебиению. Вокруг него кожа выглядела покрасневшей, воспалённой, ещё более выделяя пульсирующие вены в такт пульсации кристалла. Очкастый доктор, именуемый Мальзархом, подошёл ближе, и с трудом сдержал свое удивление при виде столь необычной картины.— Так, э-э-эм...— прокашлялся Мальзарх. — Положите его на стол. Я в свою очередь приготовлю все для осмотра...—— Будет вскрытие?— сказал мужчина, который привел сюда пациента.— Что? Естественно не будет. — удивлённо поглядел на него Мальзарх. — Мы такого делать не в праве, как минимум. Конечно я понимаю ваш научный интерес, но совершенно не стоит поступать так варварски. Слышите? Он ведь дышит. Поэтому давайте без разговора — положите, наконец, этого мужчину, а я подготовлю свинец — и мы сделаем рентген.—— Господин Мальзарх.— взбудоражено откликнул доктора вытянутый и худощавый мужчина. — Сейчас подача тока крайне нестабильна. Активация крупных устройств может дать сбой, замыкание, или чего ещё хуже.—— Будь что будет.— вздохнул Мальзарх. — Сейчас у нас банально нет альтернативы. Многоуважаемый, где вы его подобрали?—— Под обломками одного из зданий снисенный ударной волной.— сказал врач.— Свободны. — прервал Мальзарх.Человек, который привел пациента убрал руки за спину, сделал короткий поклон, и развернулся — наконец покинув исследовательскую комнату. Худощавый мужчина помог пациенту встать, к его удивлению, человек с кристаллом во лбу шел на встречу — пытаясь самостоятельно опереться об что-нибудь, и наконец стабилизировать нормальное равновесие. Хоть это и получать скверно, но старания обоих мужчин позволили встать и сесть на стол без каких-либо проблем.— Рентгеннозащитный жилет, прошу, возьми Дарик. — сказал Мальзарх протягивая ему тяжёлый фартук. — Сделай все быстро, а после иди сюда, хоть тоже поглядишь.—— Хорошо, господин Мальзарх.— кивнул Дарик, и действительно быстро помог надеть фартук на пациента, и удивительно удобно устроить на железном столе. Как только мужчина с кристаллом во лбу комфортно расположился на сильно твердой поверхности, лаборатория погрузилась в тишину. Тишина — наполненная неизвестностью, и одновременно невероятным предвкушением, нарушаемая лишь еле слышным, приглушённым гулом оборудования. Дарик ловко зафиксировал свинцовый фартук, наблюдая за рьакцией мужчины. Пациент все ещё выглядел слабым, но его глаза были открытыми — тусклые, наполненные усталостью и ужасным осознанием. Дарик ничего не ожидал от этого рентгена, и желал бы помочь человеку быстрее — как-либо стабилизировав его "живое" состояние, нежели осматривать его изнутри, в надеждах найти что либо. Этой надежды — у него не было. Он мысленно грубо сравнивал пациента с петухом с отрубленной башкой. Петух без головы — ещё бегает некоторое время, перед тем как застывает во мраке смерти. Отсутствие той самой надежды не было у Мальзарха. Но Дарик подозревал, что эти исследования не буду нацелены на намерение спасти пациента.

Он знал, что для господина Мальзарха — большинство его пациентов лишь "научный интерес". Дарик уже привык к этому, и сказать что-то против — тоже не имел полномочий.Мальзарх взял в руки панель управления и активировал рентгеновский сканер. Раздался короткий звуковой сигнал, после чего из одной из стен лаборатории выдвинулось механическое устройство — массивный, гладкий каркас с парой манипуляторов, закреплённый на подвижной рельсовой системе. Линзы сканера начали плавно двигаться, издавая едва слышный гул, а над пациентом опустился экран, на котором должны были отобразиться первые результаты.— Так-с, посмотрим...— бормотал Мальзарх, вводя команды и настраивая параметры. В комнате воцарился слабый треск разрядов, воздух наполнился металлическим запахом, словно от далекой грозы. Первый импульс прошел через тело пациента. На экране отобразился снимок — чёткие контуры костей, внутренних органов, но ничего, что можно было бы назвать травмой. Ни переломов, ни повреждений тканей, ни даже следов внутренних разрывов — будто бы человек перед ними был не просто жив, но и в абсолютно идеальном состоянии.— Под обломками значит нашли его, а Дарик? Помнишь, что человек говорил, который привез это чудо сюда. — нахмурился Мальзарх качая головой, переключаясь на более детальный осмотр.— Да, господин Мальзарх. — кивнул Дарик. — Все так и сказали, совершенно верно.—— А чего уж то он...— буркнул Мальзарх.— Что-то приключилось, господин Мальзарх? — повернулся Дарик к доктору, оторвав свой взгляд от пациента.— Дарик, ты это видишь? — голос его звучал ровно, но в нем слышалась нотка недоумения.— Так. Он...— тоже погрузился в замешательство Дарик. — Значится, он в полном порядке?—Но что-то всё же не было в порядке. Следующий скан, сфокусированный на нервной системе, выявил странную активность. Вены вокруг кристалла во лбу начали светиться на мониторе аномально ярким цветом, будто пульсировали с собственным ритмом. Разряды энергии расходились от него, образуя сложные узоры, подобные тонким ветвям дерева. Чем дальше они уходили вглубь черепа, тем интенсивнее становился сигнал.— Это...— сглотнул Мальзарх, увеличивая масштаб изображения. — Нет. Это не нейронная активность. Это похоже на импульсы, но слишком синхронизированные, слишком... искусственные.—— Господин Мальзарх. Это уже выходит за рамки привычной медицины. — отметил Дарик, осторожно взглянув на пациента. — Такого не где не видано. Слово даю! Даже за десять лет в медицинском деле, в лаборатории по борьбе с аномалиями и изучений мутаций в Бровильграде, я нигде не сталкивался с таким.—— Естественно не сталкивался.— ответил Мальзарх с угрюмой гримасой. — Поверь мне Дарик. Если мы и переживем аномалию с разломом в небе — то это не значит, что мы вернёмся к привычной жизни. Знай, после разлома наша жизнь измениться, станет неузнаваемой всего лишь спустя год или два, рано или поздно! Аномалия принесет не только новые живые организмы, но и новые болезни. Для борьбы с которыми, медицине нужно развиваться ещё поколение, очень долгое и мучительное поколение, если оно не станет бесполезным в принципе.—— Разлом ведь — это тоже самое что и варп-портал. Только огромный и неконтролируемый. — вспомнил Дарик. — С ними я тоже сталкивался. Работал с последствиями, с людьми, которые ими злоупотребляли. Колеками на всю жизнь остались...—— Но ты ведь видишь? Этот — исключение. — значительно посерьезнил Мальзарх. — Этот кристалл... — медленно произнёс Мальзарх, сжимая челюсти. — Он не просто внедрён в тело. Он сросся с нервной системой. И судя по всему... управляет ею.—— Это значит...— хотел договорить Дарик, но его перебил резкий импульс энергии. В момент нового импульса из кристалла по экрану пронеслась серия артефактов — система зафиксировала резкое изменение данных, а затем произошёл скачок напряжения. Лампы в комнате мигнули, оборудование выдало резкий звуковой сигнал. Послышался грохот, лампочки лопнули, а все оборудования резко выключились.

— Мать его за ногу, вот что это значит! — ворчал Мальзарх. — Гребаные машины. Чуть что и сразу в спячку!—Железная дверь вдруг резко распахнулась. Забежал не высокий мужчина, одетый в окровавленный халат.— Господа, выходим!— закричал он.— К чему паника, что случилось?— нахмурился Мальзарх, а Дарик подошёл к пациенту, поднял его, снял халат, помог снова уместиться в каталку.— Хрень какая-то пробралась. — отдышался доктор. — Свету совершенно не виданая! Выглядит агрессивно, членистоногое, огромное, с несколькими головами. Оно пробовалось в морг, и трупы жрет. Рисковать не станем, заперли её там, но хрень эта сильная очень, а закрываться у нас постоянно от нее не получится. Так что выходим, быстрее!—— Куда нам идти то?!— разгневался Мальзарх. — Под землю! — откашлялся доктор в окровавленном халате. — Всех под землю, подземный Сибнель.—Все вышли с исследовательской без раздумий. Дарик взял на себя ношу везти пациента, проталкивая каталку в глубь коридора. Пациент все ещё выглядел слабо, очень слабо.— Сэр, вы помните как здесь очутились? — решил отвлечься Дарик на диалог, скорее монолог, ведь на скорый ответ он не возлагал надежд. Однако, к его удивлению, пациент раскрыл рот, выдавил из себя хриплый стон.— Нет...—— А имя?— наклонился Дарик не спуская глаз с дороги к безопасному месту. — Имя свое помните, а господин?—— Да...—— Ну, какое же?—— Меня...зовут...Сейзам...2— Так, ну держись, мелюзга! — раздался звонкий смех Сейзама. — Я тебя поймаю, в кровать уложу. Сколько можно говорить, а, шустрая? Спать давно пора! —Голос доносился с конца коридора, из комнаты у лестницы на второй этаж. В тусклом свете ламп мелькнула тень, и из дверного проёма выскользнула маленькая девочка — едва четырёх лет от роду. Тонкие ножки мелькали в стремительном детском беге, а тёмные волосы развевались за ней лёгким облаком. Яркие зеленоватые глаза светились озорством, узкие щёлочки прищурены пухлыми щёчками, натянутыми в широкой улыбке. Она бежала, раскинув руки в стороны, будто изображая крылья или пытаясь удержать равновесие.Сейзам появился в дверях следом — гораздо менее грациозно. В запале погони он выскочил боком и с силой врезался плечом в стену. Старая тумбочка подалась, зашаталась, и одинокая вазочка с цветком опасно накренилась. В последний момент Сейзам успел перехватить её, но несколько капель помутневшей воды всё же плеснулись на деревянную поверхность.Он быстро поставил вазу на место и рванул дальше, снова за маленькой Самуй уже в сотый раз за этот вечер. И, как всегда, его взгляд на миг зацепился за эту самую тумбочку — тяжёлую, поцарапанную, ещё от прежнего хозяина дома. В сотый же раз он подумал, что давно пора бы её выбросить, и в сто первый раз понял, что, скорее всего, так этого и не сделает. Сейзам бросился дальше, но, разумеется, не на полной скорости. Он специально сокращал шаги, давая Самуй шанс убежать — она терпеть не могла проигрывать. Девочка ловко юркнула в следующий дверной проём, и оба оказались в просторном зале. Самуй ускорилась, перепрыгнула через ковёр и вскочила на кресло. Мягкий матрас под ней прогнулся, и девочка не удержалась — со сдавленным вскриком перевалилась назад и с грохотом упала на спину. Сейзам, выбежавший следом, едва слышно выругался, подбежал к дочке и склонился над ней.— Самуй! Ты в порядке? Маленькая, аккуратнее! Больно?—Девочка уже поднялась, отряхивая ладошками ночную рубашку, и широко улыбнулась.— Не капельки, пап! — бодро ответила она, а затем добавила, слегка нахмурившись: — Ну, только чуточку... Совсем малость, вот же блеть!Сейзам застыл. Его взволнованное выражение сменилась на смешную мину. Конечно, Самуй произнесла это слово не совсем чётко, но смысла это не меняло.— Так, Самуй, — он поднял палец, глядя на дочь строго. — Это слово больше никогда не говори. Ни разу. Нет, молчи, да — именно оно! И маме ни звука, что я такое иногда говорю, договорились? —

Девочка кивнула.— А почему ты так говоришь? — спросила она, наклонив голову к плечу и уставившись на отца своими большими светло-зелёными глазами, полными детского любопытства.Сейзам усмехнулся, подхватил Самуй и закинул её себе на плечи, как она любила.— Слова-паразиты, дочка, — пояснил он, проходя в коридор. — Скажешь раз, другой — и всё, они вцепятся в горло! Будешь ругаться всю жизнь. Так что ни слова, и маме тоже не гу-гу!—Самуй снова серьёзно кивнула и, зевнув, обвила его голову тонкими ручками.— Тебе пора спать, — вздохнул Сейзам, проходя в сто второй раз мимо злополучной тумбочки. На этот раз возражений не последовало. Маленькое тёплое тельце, прижавшееся к нему, постепенно обмякло — день для Самуй выдался долгим, и силы её были уже на исходе. Сейзам осторожно открыл дверь её комнаты и, стараясь не потревожить дочь, шагнул внутрь. Ее комната встретила их лёгким полу мраком. Сквозь плотные шторы пробивался лишь приглушённый свет фонаря с улицы, бросая длинные тени на пол. Комната была небольшой, но уютной, выстроенной с определённым вкусом — как для девочки, что уже не ребёнок, но ещё не взрослая. Пол покрывал старенький, но аккуратный ковёр с узором в выцветших синих тонах, немного перекошенный в углу, где Самуй, видимо, недавно играла. Игрушки — не в избытке, но присутствовали: плюшевый белый медведь, в смешном целиндре, и с опечаленным выражением лица — покрайней мере так казалось Сейзаму, а так это лишь был всего навсего очень пухлый медведь, чьи щеки и бровушки заставили подумать, что он надулся в ужасающей обиде. Рядом с ним валялся ещё один плюшевый друг, однако совершенно неестественный всему миру. Зеленоватая кожа, большая челюсть которая, судя по шову, выезжала вперёд, демонстрируя свои громадные клыки. Жёлтые глаза существа сузились в злой гремасе, только подчеркивая некие рисуночки швов. Одетый в лахмотья, игрушка также показывала несколько своих рук, раскинутые словно так — будто пытались схватить, невзирая на свой малый размер и смехотворное, слегка горбатое телосложение. Не смотря на странный вид, Самуй любила эту игрушку больше всего, и называла его "Скатави", а иногда ласково "Скатавик". На остальные игрушки Самуй будто не обращала внимания, они были аккуратно сложены по полочкам шкафа, не учитывая большего медведя, который впринцепе судя по надписи на животе — ей вообще не принадлежал. Там было написано — Лора. Кровать была заправлена, но одеяло чуть сбилось на край — торопливо, будто Самуй вставала и не думала, что вернётся сюда так быстро. Подушек было две: одна обычная, вторая — в форме луны, с аккуратно вышитым личиком. Возле изголовья висела старая, потрескавшаяся от времени доска с записками и ленточками — заметки, детские рисунки, и записки. Некоторые аккуратны, как будто писались с осторожностью, другие — наспех, с пометками в углу: "запомнить!", "спросить у папы", "не говорить маме" — впрочем последнее было спрятано за предпоследним. У окна стоял небольшой письменный стол, на котором в беспорядке лежали тетради, карандаши, ножницы, заколки и пара ярких лаков для ногтей — один явно использовался недавно. Над столом — маленькое зеркало, на котором Самуй нарисовала сердечко в углу. Комната говорила о ней больше, чем слова: она росла, пыталась понять себя, держалась строгости, которой учила мать, но порой позволяла себе чуть больше — взбалмошности, кокетства, мягкости.

Сейзам зашёл осторожно, приглушенными шагами приблизился к кровати слегка согнувшись. Хоть и Самуй было далеко до потолка, но он сильно боялся того что она могла об него ударится. Он приподнял руки, взял Самуй, с трудом подняв ее и положив в кроватку. Она росла, становилась тяжелее. Он пытался делать максимально плавные и лёгкие движения. Сейзам поправил подушку, накрыл её одеялом. Он знал — что у девочки не было сил, но даже тогда она притворялась бодрой, в этот раз — она уснула сразу же, хотя нет, она все же просто прикрыла глаза.— Пап.— сказала она зевая.— А выглядела так будто уже шестой сон видишь.— вздохнул отец, поддался заразительной зевоте. — Впрочем, твой взгляд такой сонный, что кажется будто сны открытыми глазками видишь. Ну так что, Самуй?—— Никуда не уходи.— сказала она слегка подтянув колени к животу. Сейзам улыбнулся, смотрел на нее сонным взглядом.— Сегодня я никуда. — сказал он. — Я останусь здесь.—Он остался. Он остался даже тогда, когда Самуй стала сопеть, отвернувшись к стене сладко засыпая. Одеяла, под которым она находилась медленно вздымалась, вверх и вниз, вверх и вниз. Будто под этим одеялом спит вовсе не маленькая девочка четырех лет, а целый медвежонок с дикого леса. Сейзам сидел на полу, около миниатюрного стула около письменного стола. Его взгляд был направлен в шкаф с стеклянными дверцами, возле которого, на таком же маленьком стульчике сидел плюшевый медведь с надписью на пузе. Он подошёл к игрушке, взял ее, стал рассматривать. Совершенно не примечательная игрушка, однако для Самуй совсем не то с чем можно было играть или с тем можно спать. Она предпочитала что-то из рамки нормального выходящего, экстраординарного, даже странного. Девочка уже с малых лет вовсю показывает свою тяготу к чему-то не обычному. Сейзам сразу же заметил столь неподходящий объект в ее комнате. На это указывало не только надпись на животе, выделяющейся силует в комнате около шкафа, ну и то что этого в неком арсенале Самуй просто напросто не было. Он помнит все что находилось в комнате Самуй, все что ей принадлежало."— Любимой Лоре...—" пронеслось в голове Сейзама. "— Элиза будет звать ее Лорой.—"Он стал разглядывать тщательнее."— Ну да, недешёвая вещь видно сразу. Неужели мы уже берём все необходимое для будущей Лоры? Помню с Самуй мы не так торопились. Э-эх Элиза... Хотя бы заказала игрушку, вышитый с полным именем. Чего-ж не так с Лориадара, с чего просто Лора? Э-эх Элиза, Элиза, Элизабета...—" он поставил игрушку на место, аккуратно встал, медленными шагами вышел из комнаты. Мешки под глазами всегда давали ощущение того, что на веках что-то сидит, заставляя бесконечно протирать глаза. У него также болела шея, заметив это только тогда, когда он отпустил Самуй. Она стала чуть тяжелее, она растет. Растет быстро, незаметно, неуловимо. Сейзам часто думал, как он будет справляться с ее громким и вечно активным характером, но сейчас ему было совсем все безразлично — он сильно устал, однако всегда находил сил для Элизабет Совенн.Женщина с густыми, бронзовыми волосами сидела за круглым кухонным столом. В комнате стоял холод, но, к счастью, уже не ощущалась душная нехватка воздуха. Элиза не придавала значения температуре — она была в тёплом свитере тёмного, почти коричневого цвета. По крайней мере, так казалось Сейзаму, когда он украдкой бросал на неё взгляд, не осмеливаясь ошибиться в бесконечном спектре оттенков, различимом, казалось, лишь женскому глазу. Её волосы спадали небрежными волнами на плечи, и лишь часть из них собиралась в длинную чёлку, прикрывающую один глаз. Второй — открытый, пронзительный, цвета янтаря — словно удерживал свет в самой своей глубине. Лёгкий румянец придавал её лицу особую теплоту, подчёркивая мягкие черты, еле заметные тени под глазами и даже маленькую родинку на щеке, совсем рядом с правым глазом. Она оторвала свой взгляд с окна, с неисчисляемым количеством падающих на землю снежинок, создавая белые холмы, которые сверкали при свете уличных фонарей. Ее взор направился в сторону дверного проема, столкнулась со взглядом Сейзама.

Она и не сопротивлялась, смотрела на него не отрывая глаз, сама, не замечая, как с улыбкой Сейзама она тоже невольно скривила губы.— Спит? — в пол голоса спросила Элизабет Совенн — женщина с таким мягким голосом, что даже клонило в сон.— Спит. — кивнул Сейзам — простой мужчина которому так повезло находиться с ней.— Ну наконец. В кого она так? Сколько помню тебя — ты был далеко не фанатом крайне активных увесилений. А я то подавно.— с облегчением вздохнула Элиза.— Не знаю. — покачал головой Сейзам сев за стол около нее. — Покрайней мере благо что она не унаследовала твою превычку мало спать и долго бодрствовать. Так бы ещё прыгала часа три, готов поспорить.—— Ну уж нет, с азартом у меня так себе. Да и на что спорить с тобой то? На право поспать дополнительный часик? — тепло улыбалась Элиза, но для Сейзама это было нечто большим чем улыбка. Ее выражение лица, ее взгляд янтарных глаз согревал также хорошо, как и ее темненький свитер. — Я уже привыкла спать дольше положенного, и не хочу, чтоб что-то менялось, покрайней мере ближайший месяц. У меня крайне важные дни. А вот после, позволю выспаться уже тебе. Так уж и быть.—— Ну, так уж и быть.— улыбнулся Сейзам слегка покачивая головой. — Договорились.—— Торгуешься? Перестань Сейзам, дурачок. — усмехнулась Элиза, лёгким движением руки убирая непослушный локон за ухо. — Я ведь, так или иначе, люблю тебя...—Сейзам отвёл свой взгляд, улыбнулся но не ответил. Не было нужды, его слова были очевидны, читались в молчании, во взгляде — взгляд на прекрасные глаза Элизабет Совенн цвета янтаря. Глаза его Элизабет. Он протянул свою руку через стол, взял ее ладонь, теплую женскую ладонь. Они взялись за руки, образовали замок, оба взглянули в окно. Снежные, сверкающие холмики покрыли весь тратуар, крыши машин и не высоких домов. Лицо Элизы не мог скрыть ее усталости, да и в прочем, она ничего и не скрывала — ее работа крайне утомительна, особенно последние дни.— Что нового то? — наконец нарушил молчание Сейзам, хоть эта тишина была крайне приятна. — Есть ведь причина почему ты так поздно приходишь? Но в этот раз пораньше... Как давно ты дома вообще?—— Недавно.— вздохнула Элиза. — Вы не слышали, как я зашла, не удивляюсь. Ибо ваша игра с Самуй была крайне шумная. Я вошла тихо, избегая взгляда дочери, иначе она бы точно подроствовала дольше положенного. —— И это действительно. Она всегда рада тебя видеть, особенно в последнее время когда ты дома объявляешся крайне редко или поздно. — кивнул Сейзам. — Мучает меня любопытность. Что вы делаете там такого? —— К сожалению, — Элиза мягко прижалась к Сейзаму плечом. — Об этом я пока не могу говорить. Я подписала договор о неразглашении. Но, поверь, то, что мы сейчас изучаем... это может многое изменить. Возможно, совсем скоро мы заживём по-другому. Мы будем в достатке. А наша будущая Лора и Самуй будет гордиться своими родителями. Только бы не переняли они твои... словечки.—Сейзам склонил голову, прикрыл глаза и шумно выдохнул, будто пытаясь спрятать за этой неловкой улыбкой всё своё чувство вины. Он хотел что-то сказать в оправдание, но вместо слов вышел лишь хрипловатый смешок, искренний, но уставший. Его ладонь чуть крепче сжала руку Элизы. В комнате пахло чем-то тёплым: шерстью свитера, лёгким кофе, чуть-чуть — зимним воздухом, что пробирался сквозь оконную щель. Комната дышала домашним покоем, но в нём сквозила и усталость, и тревога, которую никто не проговаривал вслух. Где-то в дальней комнате тихо потрескивали обогреватели. Сквозь занавески свет уличных фонарей ложился мягкими отблесками на пол и стол, отражаясь в их сомкнутых руках. Сейзам вновь посмотрел на Элизу, и впервые за весь вечер позволил себе по-настоящему выдохнуть.— Сейзам. — зевнула Элиза. — Уже совсем нет сил, сон не щадит, все тянет в сон...—— Постель готова, тебе осталось лишь дойти до комнаты.— ответил Сейзам, но Элиза лишь покачала головой.

— Я бы не отказалась от твоего сопровождения...Они встали, медленным темпом прошли в глубь коридора, ныне освещенный лишь синим светом ночного неба который иногда приглядывался за окнами той или иной комнаты. Сейзам держал ее за руку, другой же обхватил ее, она тоже — они шли практически в обнимку. Он уже не замечал той самой проклятой тумбы, которую надо бы выбросить в сто второй или уже в сто третий раз. Ведь все его внимание было на ней. До комнаты осталось совсем ничего, но Элиза остановилась у комнаты Самуй.— Стой. — сказала она едва слышным голосом. Сейзам не охотно отпустил ее, дал женщине войти внутрь. В комнате было темно, также как и в остальных комнатах. Лишь слабое свечение ночника отдавал мутным светом стены и потолок, огибая различные вещи на полу, разбросанные в таком же хаосе как темперамент маленькой Самуй. Сейзам помнил, что перед тем как он уходил — такой картины здесь точно не было. Лунатила ли Самуй или просто претворялись что спит — кажется останется загадкой для отца, непостижимой и очень долгой загадкой. Он знал лишь то — что Самуй имела признаки влечения к черешчур ночной активности. Элиза села у края кровати, провела ладонью по голове Самуй, поглаживая ее по черным волосам.—Время уходит. Не смогу я побыть одна, или с тобой, буду по уши в работе и в заботах.— грустно улыбнулась женщина. — Все же когда появится Лориадара, будет нам намного проще. Они смогут занять друг друга, сестрички...—Сейзам сел на миниатюрный стул, около Элизы.—Только не говори что ты пожалела о ребенке, я обижусь.— зевнув снова сказал Сейзам.—Нет, не подумай. Я сказала это удовлетворительно, я давно была готова нести на себя бремя дитя.— ответила Элиза, тоже зевнула.—Сейзам.—Да?—Ты когда-нибудь задумывался, почему старики так любят возиться с клумбами? — спросила Элиза, закидывая одну ногу на другую, её голос звучал лениво, но с едва уловимой теплотой.—Хм... даже не знаю. Может потому, что зелень нынче редкость? Или им просто скучно? — Сейзам пожал плечами, на плечах была такая тяжесть усталости — что даже подумать было невыносимым испытанием. Элиза усмехнулась — тихо, немного устало.—Ты глупый. Но это мило. На самом деле — дело совсем не в этом.—Он махнул рукой, словно отмахиваясь от очередной сентиментальности, отвернулся. А она лишь сильнее улыбнулась, глядя в окно.—Когда мы дети, — начала она, — мы только познаём мир. Нам всё кажется волшебным, новым. Мы поражаемся каждой мелочи — капле на стекле, запаху травы, пыли в солнечном луче.——А потом? — тихо спросил Сейзам, уже внимательно слушая.—А потом мы вырастаем. Учимся смеяться над этим. И забывать. Мы начинаем играть с миром, как с игрушкой, не задумываясь о хрупкости. А потом... наступает возраст, когда хочется снова видеть эти вещи — но уже в глазах своих детей. Мы радуемся не сами, а через них. Мы наблюдаем. Учим. Помогаем.—— Что насчёт старичков?— спросил он. — Чувствуешь, что уже старушка? Обрадую — отнюдь, ты ещё очень молода для клумб и всей этой старческой рутины...——Возможно. — Элиза слегка усмехнулась. — Но всё же... Старики... — повторила она с лёгкой печалью. — Когда мы вновь становимся старше, то снова остаёмся с собой. И вот тогда, мы садим цветы. Мы растим их — не ради сада, а ради ощущения, что жизнь ещё может рождаться. Цветы — это наше последнее дыхание, наш последний мягкий взгляд на красоту. Мы знаем, что уходим... но оставляем их — чтобы жили вместо нас. Чтобы наши дети, те кто нам дорог, глядя на цветущую грядку, могли хоть на миг вспомнить нас.——Память...— прошептав докончил Сейзам, тоже сев на край кровати девочки — удивительно вместительной кровати. Матрас слегка прогнулся, но спящая Самуй даже не шолохнулась.—Да, — кивнула Элиза. — Пока нас помнят — мы живы. Даже после смерти. Мы живём в дыхании цветов, в чужих воспоминаниях, в тишине...—

Сейзам приобнял Элизу. Она положила голову к его плечу. Они молчали. Тишина была почти священной.—Сейзам...—М?—Я пока не старая. И у меня ещё есть время вырастить свои цветы. Но... если что — просто помни меня. Пожалуйста. Я хочу, чтобы ты помнил. Чтобы в какой-то весенний день, проходя мимо клумбы, ты подумал обо мне. Просто... подумал.——Я...— медленно проговаривал он. — Я люблю тебя.—— Ты сказал это?— улыбнулась Элиза.— Ну, конечно. Я ведь всегда думаю об этом...—Нет, нет...— прервала его Элиза. —Ты думал, но не говорил. Я все ждала, когда ты мне это скажешь. Это совершенно другое ощущение.—Она прижалась к нему сильнее, крепко обняла его. Он не ответил, лишь обнял её в ответ, также сильно как и она."—Память.—" пронеслось в голове Сейзама. "—Тебе не нужно было просить меня об этом, Элизабет. Я буду помнить тебя, я помню и всегда буду помнить тебя. Всегда...—"Ему было невдомёк как сильно он ошибался...3Мнгновение. Или пол десяток лет? Нет разницы. Все едино. Все когда-нибудь проходит, все рано или поздно когда-нибудь кончается. Сейзаму казалось, что прошло лишь мнгновение, будто только вчера, нет, будто только секунду назад он был в теплой, немного душной детской комнате. Будто секунду назад он обнимал Элизабет Совенн, женщину с волосами будто из бронзы, с сияющими янтарем глазами, с таким мягким и теплым голосом что клонило в сон. В каком-то роде — ему не казалось. Он всё ещё обнимал Элизабет, но она не обнимала его. Ее теплые руки, ныне были совершенно не теплыми — а холодными как смерть. Они безжизненно развалились по земле, по полу испачканный лужей крови. Сейзам на коленях держал ее крепко, также крепко как мнгновение назад... а может пол десятка лет тому назад? Какая к черту разница? Все едино! Все когда-нибудь кончится, и вот оно кончилось. Он прислонил дрожащие губы к ее лбу, холодному лбу. Взглянул в ее глаза. Глаза цвета янтаря, ранее полные тепла, но сейчас...совершенно безжизненные, полные льда, печали, смерти, хлада. Его слезы падали на ее лоб, скатывались к щекам и губам, смешиваясь с кровью все ещё капающий из ее рта. Ноги Сейзама были в крови, он весь был в крови, в ее крови. Он посмотрел вниз, но с ужасом осознал свою ошибку, лучше бы он больше никогда не смотрел вниз. Ее живот, да что уж там, все ее туловище окрасилась в красный. С грудной клетки по самый конец живота растянулась линия. Огромный разрез, который окрасил весь пол красной рекой, и в некоторых местах даже заставил выволится все содержимое наружу. Сейзам вздрогнул, ему показалось что его сердце остановилось, но лишь на мнгновение. Издался крик, его крик. Столь измученный рев будто он сам был ранен, а он был ранен. Нет, он был убит. Сердце распалось в дребезги, душа покинула тело, точнее оно разорвалось в клочья — Сейзам чувствовал ничего, ничего кроме отчаяния. Он был жив, но проклинал себя, что лушче бы умер, на месте, без колебаний. Его мысли смешивались в хаотичный поток безумия, печали и ярости. И он снова вскрикнул! Но в последний момент его сдавили невидимые клещи, он не мог издать даже звука — лишь склониться над ныне мертвой Элизабет Совенн, женщина с бронзовыми волосами, с глазами цвета янтаря, с чарующим голосом, который больше никогда не произнесется. Было холодно. Не так, как на улице — не ветер, не снег. Это был другой холод, внутренний, тот, что не греется ни свитером, ни дыханием. Свет больше не лился снаружи — вместо него под потолком тускло пульсировал розоватый отсвет, отражаясь на металле и мокрых от крови плитах пола. Они находились у основания массивной колонны — чёрной, будто сгоревшей. В неё врастали провода, трубки, арматура — будто всё здание держалось на этом хребте. Рядом — обрывки панелей, выломанные крепления, сломанные экраны. Что-то было изъято отсюда с яростью и спешкой. Что-то важное, но сейчас уже ничего не имело значения.Колонна была похожа на сердце. Только теперь она не пульсировала, а истекала тишиной. Слишком громкой тишиной. Помещение некогда служило для неких собраний, где Элизабет Совенн была неотъемлемой частью чего-то важного, возможно, даже исторического. Теперь — только отголоски прошлого неменуемым откликом прошлись по коже и нутру Сейзама. Всё было мгновение назад, а может быть, и полдесятка лет тому назад... Нет, уже ничего не было, уже не будет того, что было раньше. Он отпустил её. Элизабет медленно скатилась. Сейзам оглянулся, раскинул свой безразличный взор на комнату, полную крови.Остатки кресел, обломанные ограждения, следы от обуви, которые вели в никуда. Прямо под куполом потолка висела покосившаяся эмблема — потускневшая, словно впитывая всю алую реку. На полу, помимо Элизы, ещё пятеро. Разбросаны как марионетки, нити которых давно сгорели. Кровь — густая, почти чёрная в свете розового свечения — стекалась в трещины между плитами, растекаясь не то паутиной, не то венами. В зале больше никто не двигался. Только он. Сейзам. Этот холод, этот гул пустого зала, этот застывший воздух... всё исчезло. Осталось только то, что на руках. Вес. Покой. Тишина. Слишком глубокая, чтобы её можно было нарушить словами. Он повернул голову. В дверном проёме, который больше напоминал целую арку с распахнутыми вратами, стояла она. Девочка уже давно не была столь маленькой. Она вытянулась, цвет её глаз обрёл тот же тёплый оттенок, как и глаза её мамы. Она уже не ребёнок. Самуй всё видела. Она лицезрела всё, с ужасом осматривая всё то, что здесь произошло.— Самуй, — дрогнул голос Сейзама. — Нужно идти. Самуй...Самуй не проронила ни слова. Ни крика, ни всхлипа. Она стояла, будто окаменев, сжимая руками ворот рубашки, всё ещё глядя на то, что осталось от матери. Сейзам бросился к ней, встал на колени, взял за плечи. Но она уже не была ребёнком, хоть и была ею мгновение назад. Нет, не была.— Самуй... послушай меня... — голос дрожал, хоть он и старался говорить твёрдо. — Нам нужно идти. Прямо сейчас.Он обнял её, притянул к себе. Она не сопротивлялась, но и не отвечала. Словно часть её души осталась в том зале, растёкшаяся вместе с кровью. Сейзам закрыл глаза на миг, вдохнул — и встал. Он взял Самуй за руку.— Мы должны спрятаться. Ты сильная. Как твоя мама... — и тихо добавил: — Как ты и должна быть.Они вышли в коридор, взгляд Самуй был направлен в никуда. Она просто следовала за отцом. Помещения пустые, Самуй и Сейзам были единственными живыми душами здесь — но в некотором смысле они подражали мёртвым. Самуй всё ещё помнит эти толпы людей, как орава десятков человек неслись прочь, сопровождая свой дикий побег диким воплем. Она всё ещё помнит и никогда больше не забудет, как забежал в конференц-зал её отец, с каким воплем он разразился. Она больше никогда не забудет обычный поход с родителями на их работу, который окончился кровопролитием, криками и смертью. Она никогда больше не забудет тех людей, которые ворвались сюда — людей, которыми практически людьми и не были. Их облик был скрыт лохмотьями, но даже тень капюшона не могла скрыть вытянутую чешуйчатую морду... Нет, это были не люди. Это были тараскорожденные. Но Самуй о них ничего не знала и больше знать ничего и не хотела. Был ещё один силуэт. Силуэт, который напугал её сильнее всего. Скрытая в тяжёлом сером плаще, испещрённом грязью и разрывами, она двигалась бесшумно, словно призрак, скользя по узким коридорам.

Глубокий капюшон полностью скрывал лицо, но в его темноте отражались два стеклянных глаза, холодные, словно сам снег. И маска, похожая на противогаз. Крюк в его руках сверкал в момент размаха, сопровождая линии крови, брызгающей на пол — она помнила всё, в мельчайших деталях. И теперь ничего знать не хотела. Ничего. Ни то, что было мгновение назад, ни то, что было полдесятка лет тому назад, ни то, что станет потом — всё едино...Автоматические двери здания открылись — к удивлению, они были всё ещё рабочими, учитывая, что свет в соседних зданиях давно погас, а электрический ток покинул бесконечные сооружения, уходя под землю. Как только автоматические двери разъехались в стороны, в лицо ударил хлёсткий, ледяной ветер. Из-за окон, сквозь бледный туман и оседающий пепел, в небе зиял разлом — неоново-розовый, с пульсирующими венами, будто открытая рана, разрывающая небосвод. От него веяло чем-то чуждым, неправильным и неминуемым. Мир кричал, но звуков почти не было. Не было её звуков, а только человеческие вопли и трескающий рёв грозы где-то в небе. Обоих окутал дикий хлад — ужасающий хлад. Сейзам взял Самуй на руки, укрывал её от пурги как только мог — но попытки по большей части были тщетны, ибо она уже не была маленькой. Она крепко обхватила отца — и ногами, и руками. Холод заставил её почувствовать хоть что-то. Отец всё ещё шёл вперёд, пытаясь различать фигуры в тумане, в ветре, который больно бил по лицу, будто сам мир выплёскивал на него свою агонию. Поток времени, ветра, дистанции и ориентира слились воедино. Сейзам боялся потеряться, мысли о том, что "он сделал это ещё до того, как осознал", не отпускали его, вцепились так же крепко к его голове, как Самуй прицепилась к своему отцу. Он повернулся, но метель уже заслонила горизонт — здания "Общества Ефрайдеров" (здание, в котором проводилась конференция) уже не было. Но вот диво — вдали показался силуэт, на лестнице площадки. Крайне различимая фигура для Сейзама. Броня, форма, опознавательные знаки — Сибнельская стража. Мужчина с девочкой на руках закричал что есть мочи, ибо выговаривать слова, казалось, доставляло ему невероятную боль.Фигура вдали дёрнулась, подала признак, что услышала вопль.— Ещё живые! — прокричала фигура громким и пронзительным голосом. — Государь, подходите навстречу, мы вас вывезем! Что у вас в руках?Сейзам не ответил, он лишь ускорил темп. Размытые фигурки стали чёткими и ясными. Окутанные в тёплые одежды люди, чьи лица были скрыты механической маской для снабжения лица теплом, а также хорошим видением в метели. Синие одежды под белыми куртками выдавали их пуленепробиваемые пластины — это точно была Сибнельская стража.— Матерь божья, — ахнул один из них, выбегая из некого транспортёра, оснащённого большими колёсами и большой вместительностью. — С ребёнком идёт! Пусть медик её осмотрит. Господин, заходите с девочкой, мы вас доставим в подземный Сибнель и окажем медицинскую помощь. Главное — сохраняйте спокойствие и...— Возьмите только её, — прервал Сейзам. — Мне нужно идти. Она не одна. У меня есть ещё дочь. Я должен идти...— Государь! — вмешался ещё один. — В этом нет нужды. По приказу Кергана Ланс-Лорие, милостивого нами правящего, — вся Сибнельская стража первой категории и выше патрулирует весь Сибнель с отверженными медиками, оборудованием и транспортом. Вашу дочь, наверняка, уже нашли, и она в безопасности...— Нет! — прервал их снова Сейзам. — Они её не найдут...— Государь, постойте, прошу вас! — выкрикнул снова один из них, когда Сейзам почти что уже рванул в предполагаемую сторону, где находится Лора. Мужчина повернулся. Стражник протянул куртку, а также нетяжёлый пистолет и что-то вроде тактического ножа. — Приказ мне категорически запрещает нарушать маршрут разведки. Но не дал мне команды не жертвовать своим снаряжением ради чужого благополучия. Прошу, возьмите. Это даст вам хотя бы шанс.

Сейзам накинул куртку, взял кобуру и пистолет, сунул всё в карман, кивнул в знак благодарности.— Самуй, — позвал он её, подходя чуть ближе к транспорту. Она уже была окутана в тёплые одежды другого стражника, тряслась от холода, но не проронила ни слова.Он наклонился, прижал Самуй к себе в последний раз.— Ты пойдёшь с ними. Ты должна. Найдёшь безопасное место. Я.... я найду Лору. Ты слышишь меня? Я приду за вами. Обеими.Он отступил, не дожидаясь её слов, не позволяя себе больше смотреть в глаза. Развернулся — и побежал. Сквозь вьюгу, кровь и пепел. Сквозь падающий мир. Его сердце билось глухо, будто в грудной клетке больше не было ничего живого — только пепел. Но он всё ещё мог бежать.Потому что где-то там — его младшая дочь.Лориадара Совенн. Ещё одна дочь женщины с янтарными глазами, с волосами, будто из бронзы, с чарующим голосом, который больше никогда не произнесётся...4— Что, и присесть негде? — ворчливо пробормотал Мальзарх, осматриваясь по сторонам.— Нет, сударь, — коротко ответил сибнельский стражник у массивных ворот.— Вот же, зараза...Доктор хотел было сплюнуть, но тут же одёрнул себя. Он знал, где находится — а находился он в штабе Сибнели. В новом штабе. Точнее, в том, что имел все признаки недостроенного. Впрочем, в этом не было ничего неожиданного. Весь подземный Сибнель остался незавершённой мечтой — планом, вычурным чертежом гениального ума, которого слишком рано настигла реальность. Город будущего стал городом выживших. Или тех, кто пытался выжить. Но далеко не каждому это удалось, не смотря на все усилии местной власти, а также организованных спасательных групп.Мальзарху не хотелось вспоминать тот день. Человеком он был из тех — кого удивить было крайне сложно, но его терпение и состояние раздробленности всегда желал оставлять лучшего. Не разрушение, не ужасы разлома и не небо, раздираемое пульсирующей раной, пролетали в его мыслях, когда он думал о разломе. Нет. В его памяти навсегда отпечатались очереди — бесконечные, затаённо паникующие, гудящие как растревоженный улей. Тяжелораненые — словно скулящие щенки, молящие о помощи, когда людей, которыми бы ими занялись — банально не хватало. А также — Сейзам.Сейзам был особенным.Он едва держался на ногах, как будто не от слабости — от избытка сил. Как будто эти силы внутри него не помещались. Дарик шёл рядом, придерживая мужчину за плечо, не позволяя ему рухнуть."—Сам правящий заинтересован им", — пронеслось в голове Мальзарха. "—Глядите-ка — диво. Варп-заряд во лбу. Частица Кристаликса. Единственный случай в истории. А жив-то... как он вообще жив? Вот что интересно. Что этот недееспособный скажет Кергану?—»— Эй, Дарик! — сказал он вслух — Скоротать досуг найдётся?..— Господин Мальзарх, — Дарик замялся. — Здесь ведь курить запрещено...— Можно, — подал голос стражник. — Если и для меня найдётся.—— Именно, — хмыкнул Мальзарх. Его усмешка была лишена доброты — в ней сквозила привычная злость. Продажная стража всегда оставалась продажной, будь то наверху или в глубинах подземного города.— Кончай уже с этим беднягой. Усади его на пол, или отведи куда — кто знает, может, найдётся скамеечка для его задницы...— Найдётся, — раздался строгий голос с конца коридора.Мальзарх не сразу повернулся. Но ему хватило одного взгляда на стражника, тот поспешно сжал сигарету в ладони, даже не вздрогнув от жгущей боли. Мгновенно выпрямился. Замолк. Он пришёл.Из глубины коридора, ровной поступью, вышел мужчина. Высокий. Грациозный. Его латы сверкали в мягком свете фонарей. Чёрный воронёный металл покрыт узорами, словно выгравированными древними мастерами. Пурпурный плащ тянулся за ним, чуть касаясь пола. Под бронёй — сюртук цвета тёмного индиго с золотой вышивкой, строгий, но благородный. Его лицо — бледное, спокойное, словно высеченное из льда. Серебристо-белые волосы лежали ровно, подчёркивая холод во взгляде.

— Аргето Ланс-Лорие, — дрожащим голосом проговорил стражник, склоняясь. — Клянусь, такого больше не повторится.—— Я тебе верю, — произнёс Аргето спокойно, с лёгкой, едва заметной улыбкой. — Будь на моём месте мой отец, правящий Керган Ланс-Лорие... ты бы вряд ли стоял здесь. Скорее — валялся бы за пределами Сибнеля. А как там снаружи — ты ведь знаешь?—Маска на лице стражника скрывала эмоции, но даже она не смогла скрыть напряжения, и подрагивающих движений тела. Он знал.Аргето перевёл взгляд на троицу: Дарик, Мальзарх, Сейзам.— Вы свободны. Кроме того, у кого кристалл во лбу.—— Прошу прощения, государь Аргето Ланс-Лорие, — шагнув вперёд, начал Мальзарх. Стражник у врат тут же метнул на него взгляд, словно старик вознамерился устроить бойню с голыми руками. — Прошу ввести меня в курс дела. До недавнего времени я был ответственен за эту персону, именуемую Сейзамом Люцином Саверьером. Этот человек должен находиться под строжайшим наблюдением лиц, сведущих в медицине. Так или иначе, я отвечаю за него... своей головой.—— Ваша заинтересованность вполне оправдана, господин Мальзарх, — ответил Аргето, даже не взглянув на напряжённого стражника. Он и не думал считать слова доктора наглостью. По крайней мере, пока сам не занял сибнельский трон. — Будь на моём месте Керган, вы бы не позволили себе столь вольных высказываний. Но, в отличие от отца, я не привык оставлять вопросы без ответов.—Он подошёл ближе.— Ваш пациент, Сейзам Люцин Саверьер, — единственный, кто встречался лицом к лицу с ныне разыскиваемым Альфредом Брант Франклином. Его состояние, а особенно то, что у него во лбу... это, если мои источники не лгут, дело рук самого "пустынного тирана с крюком".—— Теперь я понимаю, — усмехнулся Мальзарх. — Но, прошу прощения за разочарование... Кристалл, вживлённый в череп моего пациента, оказывает крайне негативное воздействие. Слабость — не худшее. Гораздо опаснее — его память...—Он замолчал на секунду. Дарик отвёл взгляд.— Его память... Увы. Она крайне ущербна. Способность к запоминанию... исчезла почти полностью. Поэтому, не сочтите за дерзость, но скажу: допрос о каком-либо Альфреде может обернуться для вас пыткой.—Аргето попытался скрыть удивление, но не сумел. Его губы дрогнули, дыхание стало чуть тяжелее.— Справлюсь, — сказал он сдержанно. — Спасибо, Мальзарх.—В знак уважения Аргето слегка поклонился, но поклон был столь еле уловимым, что казалось будто он просто кивнул. Несмотря на это старик ответил полноценным, как того требовали обычаи сибнельской аристократии. Мальзарх не рискнул поклониться столь же небрежно как это сделал Аргето Ланс-Лорие.— Десятник, — бросил Аргето через плечо. — Проведи колеку ко мне в кабинет. И, чёрт возьми, вытрись от пепла. Хватит корчиться от боли.—Стражник подхватил Сейзама, предварительно убрав свою длинную винтовку за спину, перекинув ремень через плечо. Мужчина с кристаллом во лбу уже ступал увереннее, спотыкался всё реже и, казалось, начал лучше ориентироваться в пространстве. Дарик и Мальзарх вскоре покинули место, ожидая очередные потоки пострадавших от злополучного разлома. Они вошли. Сейзам, на половине пути, уже сам смог добраться до стула — на удивление, крайне удобного. Кабинет был большим. Высокие стрельчатые окна, украшенные витражами, открывали вид на всё ещё незавершённую подземную Сибнель. В центре комнаты возвышался массивный дубовый стол — новый, будто только что собранный. В углах стояли огромные книжные шкафы, почти достающие до высокого потолка. Полки были пусты, обилие лестниц и незаполненных ниш ясно говорили: даже кабинет оставался незаконченным.За стол, прямо напротив Сейзама, сел Аргето Ланс-Лорие. Всё ещё молодой Аргето.— Господин Сейзам, — начал он, голосом серьёзным до предела. — Вы слышите меня, господин Сейзам?—Человек с кристаллом во лбу дёрнул головой, поднял взгляд на седовласого сына правящего.

— Да, — ответил он тихо. — Я слышу.—— Спасибо, что оказали честь быть здесь, со мной. — В голосе Аргето не было ни издёвки, ни презрения. Он звучал откровенно. — Я смею утверждать: вы повстречали крайне опасную личность вовремя... экстремального перехода сквозь пургу и пепел. Вы понимаете, к чему я клоню? Знаете ли вы, кто такой Альфред Брант Франклин?—Пауза. Аргето уточнил:— Человек в маске. С крюком. Сейзам... вы побледнели.—Сейзам откинулся на спинку стула. Его голова свесилась к левому плечу, руки обхватили лицо — будто в следующую секунду оно сорвётся с плеч. Дыхание стало тяжелее, хриплее. Аргето пожалел, что не оставил в кабинете Мальзарха.— Сейзам, прошу вас... — сказал он мягче, пытаясь разглядеть лицо сквозь прядь упавших волос.— Да. Я помню, — прошептал Сейзам. — Стеклянные глаза, блестящие в хладе. Крюк, что кровь проливает... Альфред Брант Франклин — ищущий то, что уже не избежать. Ищущий то, что уже не вернуть. Отпечаток в моей голове... Неминуемый отклик...—Он говорил медленно. Словно не он, а сам кристалл диктовал это.— Неминуемый отклик. Произвол судьбы. Убийца... пламя, что пожирает меня. Он отнял всё. Отнял то, что я не в силах вспомнить. Неминуемый отклик... Пламя...—— Сейзам. — Аргето подошёл ближе. — Мне нужны все сведения, которые вы способны вспомнить. Всё, что вы узнали от него. Начиная с самого начала. Расскажите. Это в ваших интересах... тоже.—Сейзам долго молчал. Затем медленно, с трудом — но начал говорить.Он рассказал всё.5Мир был белым. Не от чистоты — а от ярости. Пурга, взвывая с каждым порывом всё злее, хлестала снегом по лицу мощными пощёчинами. Очень мощными. Сейзам брёл сквозь эту вьюгу, едва различая силуэты зданий, превращённых в остовы. Ржавые арки, треснутые стеклопанели, клочья обрывков баннеров — всё это скреблось и стонало на ветру. Город казался мёртвым, но не тихим — его стон звучал в каждом завывающем порыве, в каждом хлопке рваного металла.Он шёл, сгорбившись, прикрывая голову капюшоном, которого едва хватало, чтобы не замёрзнуть. Мороз пронизывал одежду, кожу, мысли. Но он шёл... Шёл до тех пор, пока очередной порыв ветра практически не снёс его с ног. Он остановился, уткнулся плечом в стену какого-то полуразрушенного строения. Двери — точнее, их остатки — не выдержали времени и прохудились, будто разинули пасть. Он вошёл внутрь, точнее, ворвался, оставив за спиной бурю.Остатки здания выглядели так же ущербно, как и его внешняя оболочка. Внутри было не теплее, но тише. Пурга осталась снаружи, и теперь её вой звучал как далёкое эхо, прорываясь сквозь проломы и выбитые проёмы.Помещение, куда вошёл Сейзам, когда-то, вероятно, было вестибюлем или приёмной — теперь здесь не было ничего, кроме опустошения. Стены были исписаны старыми агитационными лозунгами и объявлениями, уже почти стёршимися под напором сквозняка. Где-то ещё держались остатки кафеля, но большая часть плиток была сбита, обнажив ржавую арматуру. Потолок обвалился в нескольких местах, сквозь дыры сыпался снег. В одном углу валялись перевёрнутые стулья, облупленные от сырости, рядом — покосившийся стенд с портретами. Под ногами — смесь битого стекла, краски, занесённого снега и мусора.Металл скрипел — то ли от ветра, то ли от чего-то другого. Каждый шаг отдавался глухим стоном по полу. В одной из стен зияла тёмная дыра — когда-то там был проход дальше. Сейчас — просто глотка мрака. Сейзам подошёл к стене, облокотился и медленно сполз, сел на пол, предварительно сильнее укутавшись в пуховик. Усталость нытьём пульсировала в мышцах, в висках, в мыслях..."—Лора должна быть за городом... она проходит лечение... в поместье сводной сестры Элизы..."— думал Сейзам, пытаясь хватать воздух ртом и носом через куртку — воздух был леденящим."—Элиза... —" пронеслось в его голове."— Всё произошло так быстро. Я не успел даже среагировать. Элиза, прошу... прости меня. Элиза... Человек в маске и с крюком ворвался через окно. Или... может, не через окно. Не знаю... Я зашёл слишком поздно. Что произошло? Я не знаю... Элиза, прости меня...—"

Пульсирующая боль в висках и судороги усилились. То ли от холода, то ли от горя.— Элиза... — Сейзам издал стон, замешкался. Он понимал: каждая упущенная секунда может обернуться очередной трагедией. Он не мог потерять Лориадару Совенн. Не мог быть так долго без Самуй. Он уже потерял Элизу. Но не мог лишиться обеих дочерей.

И вдруг — треск. Не гул ветра, не скрип металла, а хруст — резкий, ближний, живой. Затем — шорох, будто кто-то прошёл по рассыпанному стеклу. Сейзам рывком поднялся, обернулся к тьме зияющего коридора. Звук повторился — отчётливые шаги, медленные, гулкие, слишком уверенные, чтобы быть случайными, но слишком неровные, чтобы быть безобидными. Хромота. Тяжесть. Он сдёрнул с плеча плащ, бесшумно сбросил его на пол. Правая рука метнулась к кобуре — пистолет скользнул в ладонь, холодный, как и всё в этом здании. Левой он нащупал нож, вытащил кинжал из ножен. Лезвие — длинное, прямое, с лёгким изгибом у кончика — вспыхнуло слабым отблеском, отразив приглушённый свет, просачивающийся сквозь трещины в потолке. Он скрестил руки — пистолет опирался о левую руку, нож — готов к молниеносному удару. Тихо, медленно он стал пятиться назад. Каждый шаг — осторожный, выверенный, по хрупкому полу, заваленному мусором. Взгляд метался: то под ноги, чтобы не наступить на стекло, то вперёд — в темноту, чтобы не потерять врага из виду. И он его увидел, не потерял из виду. Из тьмы вышла фигура. Сначала — только силуэт. Затем — больше: огромный, изношенный плащ, испачканный и порванный, словно его носили сквозь штормы, бои и руины. На ткани застыл иней — как если бы фигура бродила под открытым небом десятки часов. Сапоги — тяжёлые, покрытые грязью, хрустящим снегом и чем-то тёмным. Руки — в перчатках, облезлых, но ещё крепких. Фигура слегка хромала, опираясь на стену — но не казалась слабой. Наоборот — в этой хромоте была опасность. Голова наклонена. Лица не видно. Ткань капюшона тянулась низко, закрывая почти всё. Но в темноте под капюшоном что-то сверкнуло. Сейзам замер. Палец лёг на спусковой крючок. Сердце билось глухо, в ритм шагам. Таинственная фигура подняла голу, сверкнула бликом некого стекла. Сейзам встал ещё твёрже...— Отпусти ствол...— заглушено вздохнул мужчина, после чего сделал пару шагов в сторону упавшей колонны, сел на нее, взялся за бок. — Мне не в первой, но прошу тебя отпусти. Прибегать к этому я не желаю...—Человек в капюшоне ещё раз вздохнул, он боялся поднять голову.— Ты вообще куда идёшь? — снова заговорил человек. — Иди к Сибнельской страже. Сюда она уже не поедет, тебе в обратную сторону. —— Мне нужно забрать дочь. — сказал Сейзам холодно, возможно также холодно как было внутри помещения.— Дочь? — усмехнулся мужчина. — И где твоя милюзга? Эх, мужик, правда бы оставался в убежище. Её найдут, не переживай... Хотя за столь преданность...— Она за городом. — прервал Сейзам человека отпустив пистолет. Незнакомец лишь усмехнулся.— До границы тебе топать ещё добрый пол часа. А может и больше. — человек снова вздохнул. — Но знаешь. Сам я оттуда практически и еду. Около этого здания есть не открытый туннель. Метро — которое, скорее всего, больше никогда не откроется, хах... Можешь пройти там. Тебе это дорога скоротит время, и обеспечит, в некотором роде, безопасность. Если выразиться точнее — меньшую опасность. —Сейзам слушал человека внимательно, но его настороженность была на пределе.—... Спасибо вам. — сказал он, не смотря на призрение. Повернулся в его сторону, хотел протянуть руку, но вдруг остановился. Человек среагировал кивком. Он поднял голову, сверкнул своими глазами, которые в этот раз не скрывали своей чужеродности. Нет, это были не глаза. Это были стёклышки, слегка запотевшие, сверкающие бликом отражая свет снега. Это были стеклышками некой маски... Маска которая проходила на противогаз, закутанная паром от интенсивного и тяжёлого дыхания Альфреда Брант Франклина... Сейзам вспомнил все. Та ужасная резня пронеслась в его голове, те крики около его ушей не угасали, не становились тише пока он смотрел в эти глаза, в эти стекляшки. Никуда не уходили те силуеты поваленные на пол, те кристаллики леветирующие в черной колонне. Не угасал и силует Элизабет Совенн..., и вся тому причина была перед ним. В этих стеклянных глазах. Причина была в Альфреде. Сейзам попятился, его глаза заполнил страх, потом переполнились гневом.

— Ты... — подрагивающим голосом, точнее — шипением, протянул Сейзам. — Это был ты...Альфред опустил взгляд. Он всё понял.— Кем бы ты ни был для неё... — начал он, но Сейзам уже снова вытащил пистолет, приставил дуло к лбу масочника. Его руки дрожали, лицо побледнело. Глаза... Глаза тонули в отчаянии. Взгляд, как туннель без света — в нём жили сожаление, ярость, страх. Всё, что живёт в темноте.— Так было надо, — произнёс Альфред ровно. — Я не кидаюсь на каждого. Была нужда. Хоть и сам того не желал...— Мне плевать! — взорвался Сейзам. Голос сорвался. Он кричал, но вместе с криком дрожал. Сейзам все ещё не знал почему не спустил курок, он не знал почему встал столбом, почему замер — хотя его заклятый враг был у него на крючке. Покрайне мере, так думал он. Альфред же понял, что рано или поздно некий решиться выстрелить, он знал что времени практически не было. Альфред говорил, что до этого он уже был под прицелом, и сейчас — он доказал это лучшим образом. Рывок. Захват за запястье. Он наклонился вбок, уходя от линии прицела, и выстрел разорвал воздух — гулко, сухо, мимо цели. Одновременно, его вторая рука — резкий, короткий удар. В нос. Прямо, точно. Голова Сейзама дёрнулась, он попятился, кровь потекла из носа, но боли он не чувствовал. Только жар, только вспышку — чистого гнева, без остатка. Сейзам направил пистолет снова, но выстрел не произошел. Оружие заклинило, толи от поломки, холода, или иной неисправности. Разницы не было, все что сейчас имело значение — это месть. Это человек в маске и с крюком коим кровь проливает, это Альфред Брант Франклин. Он бросил пистолет в сторону, выхватил нож, совершил резкий выпад, диагональным ударом на отмашь. Альфред отшатнулся, лезвие только сорвал капюшон, разрезал ткань, но не задел тела. Масочник совершил ответный удар от бедра, сапогом в бок. Сейзам почувствовал удар, но не дал виду, он лишь пошатнулся, но устоял. Однако в это мгновение Альфред снова ударил своим кулаком тому в щеку. В этот раз Сейзаму не удалось выдержать удара. Он свалился на пол, сплюнул кровью, кинул свой взгляд — холодный, сорванный, но всё ещё живой — через плечо. Альфред стоял над ним. Молчал. Ничего не говорил. Теперь на крючке был Сейзам. Тень от фигуры падала на его маску, скрывая черты, но не пряча суть. Именно так он и выглядел тогда — в зале, полном криков и крови. Именно так он стоял среди тел, в окружении алых луж, с тяжёлым дыханием, прорывающимся сквозь фильтры маски. Его силуэт не изменился: длинный плащ, потрёпанный и промёрзший, как будто из ткани, вымоченной в зимнем воздухе и вины; массивные сапоги, чья подошва знала кровь не меньше, чем землю. А главное — глаза. Нет, не глаза. Стеклянные круги, тускло отражающие свет, искажённо, как мёртвая вода. В них не было ни сочувствия, ни сожаления. Только отражение — Сейзама, лежащего на полу, беспомощного, трясущегося от холода, а возможно даже от страха и ярости. Эти стёклышки были немы. И оттого — страшнее любых слов.— Я могу закончить всё быстро, — наконец сказал Альфред после долгого молчания. Он достал свой крюк, привязанный на позвякивающих цепях, испачканный в засохшей крови. — У тебя есть ещё шанс пойти сквозь пургу и хлад в надежде отыскать свою дочь. Слепо следовать пустой надежде, исполнять отцовский долг... У меня тоже есть долг, тоже есть что исполнять. Поэтому выбирай — не стоять у меня на пути, пройти через тоннель и забыть о том, что мы когда-либо виделись. Или же — кончить здесь, от моего крюка, так же, как это сделала твоя супруга. Мне жаль это говорить, но иначе никак. Ты, очевидно, человек чести. Но не позволяй чести затмить твой разум, иначе рано или поздно ты себя просто-напросто погубишь.—Сейзам молчал, лишь иногда нарушая безмолвие отхаркиванием крови.— Ты тратишь моё время, — сказал Альфред, после чего обошёл Сейзама и подошёл к выходу из здания. Он попытался открыть дверь, но метель хлопала ею раньше, чем Альфред успевал раскрыть её хотя бы наполовину. Ледяной воздух прошёлся по полу, по пальцам Сейзама, заставляя их невольно сжаться от холода в кулак.

С каждым вздохом всё казалось холоднее, и не удивительно — ведь Сейзам сейчас ничего больше не чувствовал. Ничего, кроме холода. Кроме бешеной пурги, хлада и неминуемого отклика, отдающегося в сердце и висках. Он снова издал вздох, по его щекам каплями прошлись слёзы. Сейзам взглянул на пол и заметил нож, который валялся практически у его рук. Лезвие сверкнуло, манило Сейзама взяться. Он так и поступил. Кинжал с шипением прошёлся по полу, оставляя след на кафеле. Сейзам медленно встал, пока Альфред пытался раскрыть хоть что-нибудь, дабы выбраться наружу. Ему было невдомёк, что Сейзам решил взять реванш. Послышался хруст стекла под сапогами. Альфред повернулся — но было слишком поздно. Сейзам рванул, выпал с кинжалом в руках. Лезвие прошлось тому по боку, практически в живот, но для смертельного попадания не хватило точности — Сейзам целился в спину. Альфред стиснул зубы, молниеносно выхватил крюк, быстро рубанул наискосок — но Сейзам уже оказался у правого плеча масочника, ударил в лицо кулаком. Альфред дёрнулся, но даже не пошатнулся, по крайней мере до тех пор, пока Сейзам не ударил снова — мощным толчком, ногой. Масочник упал, перевернулся в сторону сразу же при падении, вскочил. Сейзам совершил ошибку — хотел напрыгнуть на того с ножом, но Альфред оказался быстрее. Он уже был на ногах, как только Сейзам замахнулся. В этот раз Альфред был беспощадным. Ударив крюком, он вонзил его острый и изогнутый конец Сейзаму в плечо. Судороги прошлись по всему телу дрожащим импульсом, начиная с ног — заставляя вновь упасть на колени, заканчивая руками, которые с трудом удерживали нож. Альфред схватился за цепь, дёрнул ею — и Сейзам невольно свалился на пол. Человек в маске взял его за волосы, с размаху ударил лицом о стену. Нос хлынул новым потоком крови. Альфред обвил цепь вокруг его шеи, сжал до удушения, предварительно встав сзади Сейзама.— У тебя был выбор, — сказал Альфред тихо, у самого уха задыхающегося мужчины.Сейзам ничего не мог произнести, он лишь хрипло стонал, еле дёргая ногами, которые практически отказывали.— ...и ты выбрал смерть. Кровь. Неминуемый отклик. —Цепь обвилась вокруг горла, сжалась до предела. Сейзам хрипел, дергался, воздух вырывался только судорожными толчками. Он ощущал, как холодное железо врезается в кожу, давит всё сильнее, мутит в голове. Но вместе с болью пришла и вспышка — не страха, не отчаяния, а гнева. Чистого, яркого, почти животного. Он резко оттолкнулся назад, всем телом, всем весом — и ударился спиной о стену. Гулкий стук, почти оглушительный. Альфред, не ожидавший резкого движения, чуть потерял равновесие — цепь ослабла всего на миг, но этого хватило. Сейзам рванулся вперёд, вырвался из захвата. Он закашлялся, хватая ртом ледяной воздух, пальцами судорожно срывая остатки цепи с горла. Тело дрожало, но он уже тянулся к плечу, к источнику тупой, пульсирующей боли. Крючок. Он всё ещё торчал из мяса. Стиснув зубы, Сейзам вонзил пальцы в зазубренный металл, коротко вдохнул — и выдернул. Крюк вышел с неприятным хрустом. Боль прошлась вспышкой по всей левой стороне тела, но Сейзам не закричал. Он размахнулся — и отшвырнул крюк в сторону, с яростью. Тот ударился об стену и с лязгом упал, звеня цепью на осколках плитки. Сейзам отступил на несколько шагов, дрожащий, тяжело дышащий, но уже выпрямившийся. Лоб в поту, на щеках кровь и пепел, пальцы сжимаются в кулаки. Он встал. Против Альфреда.— Что за долг ты исполняешь?! — стиснув зубы сказал Сейзам. — Что за долг проливать долг невинных? Дело в деньгах, мести, в чем заключается твой долг?! —— Не в том и не другом. — холодно сказал Альфред прислонив свою руку к боку, а после взглянув на окровавленную ладонь. Его взгляд был безразличен. Да, его взор ощущался даже сквозь стекла маски. — Долг самому себе. — спустя недолгое молчание продолжил Альфред. — Долг который привязан к каждому человеку. Некий "животный инстинкт", врождённое чувство и нужда самосохранения — однако у некоторых это чувство приступлено. Например у тебя. Весь слишком правельный, излишне жертвенный, через чур человечный.

Все то что не должно пренадлежать существу в этом сгоревшем до тла мире... Это "нечто" кое ныне у меня в кармане, которое я осмелился украсть, более того, устроить ради нее резню — и есть то, что поможет мне исполнить долг перед собой, перед моими людьми. А что насчёт пролитой невинной крови...—Альфред слегка повернулся боком, сунул левую руку в карман, и стал медленными шагами приближаться к Сейзаму. —...невинная кровь встала у меня на пути. Она сделала выбор. Твоя супруга закрыла собой ту колонну с кристаллом внутри. Она была готова на эту жертву. Глупая, бесцельная жертва. Один взмах крюком — и момент героизма окрасился в алый цвет, растаяв в снегу. И вот ты стоишь передо мной, думаешь повторить её путь? Её произвол судьбы?—Сейзам тяжело дышал, силы покидали его тело практически до отказа. Крюк был все ещё на полу, но он видел как рука масочника устремилась в карман. Сейзам молчал. Его глаза были наполнены гневом... и страхом.— Твоя воля...— усмехнулся Альфред смотря на крюк.—Хоть не от крюка...— Альфред приближался, Сейзаму уже не было место для того чтобы пятиться. —... но ты падешь тоже!—И тогда он выхватил. Из кармана — кристалл. Блестящий, розоватый, размером с две ладони. Альфред сжал его как оружие, как клинок, и замахнулся. Сейзам не успел ни поднять руку, ни прикрыться. Он только упёрся спиной в ледяную стену, стиснул зубы — и замер. Удар. Кристалл со звоном врезался в лицо, со всей силой — прямо в глаз. Мир осветился розовым всплеском — и тут же провалился в чёрную, кричащую боль. Что-то хрустнуло. Не стекло, не кость — что-то глубже. Мозг сотрясло, как от ударной волны. Кровь — густая, горячая — брызнула вбок, каплями стукнулась о пол, о руку, о щёку. Сейзам взвыл. Тело дернулось, словно по нему пустили ток. Он рухнул на пол, с глухим, тяжёлым стуком. Ноги подломились, руки на мгновение отказали. Он инстинктивно схватился за лицо, за глаз — но пальцы нащупали только вязкую липкость, разорванную плоть, и что-то инородное — осколок кристалла, застрявший в глазнице, и в этот же момент с отвратительным липким хрустом покинувший его череп.— Я дал тебе выбор. — сказал Альфред, пока Сейзам кричал. Хрипло, глухо, вдавливаясь в пол, задыхаясь от боли. — И ты выбрал — смерть...—В дали послышалась волна, треск зданий, разрушение. Альфред взглянул в одно из окон. Разлом — розоватое свечение в дали пульсировал, еле видно, но каждая его пульсация отражалась на все окружающее, вызывая некие волны которые заставляли здания вокруг покрываться трещинами, или вовсе моментально рухнуть. Время торопило, с минуты на минуты рухнет и это здание.— Таков, видимо, твой произвол судьбы.— сказал Альфред последний раз взглянув на Сейзама. Масочник ушел, исчез.Тело сотрясалось в судорогах. С каждой секундой мир терял очертания, расплывался в багровой пелене. Сейзам все ещё был в сознании, хотя было очевидно — осталось совсем немного. Этот кристалл, который вонзился в глаз Сейзама, был нечто больше чем кристаллом. Покрайней мере, если пронзить человека обычным кристаллом, то ранение будет схоже с ножевым, или более походить на удар заоостренным камнем. Но здесь все было иначе. Розоватый камень заставил дёргаться Сейзама в судорогах, прекращать ощущать мир, заставил прекратить ощущать холод — и только боль, только боль мог сейчас ощущать Сейзам и ничего больше. Неописуемую боль по всему телу, не на что непохожее мучение. Он уже не знал за чем он шел, не знал что произошло, не знал кто такая Лора, Самуй и Элизабет Совенн. Все что он знал — это боль.Что-то стало вырывается из лба, что-то разрушало череп, пронизывало мозг, рвало кожу. На лбу появился небольшой отек, с выпирающим горбиком. Спустя мнгновение горбик порвался, оттуда вылез крохотный, но почти что идентичный кристалл, тот что светился розоватым светом, таким же как и разлом. На его лбу вырос кристалл. Трещины стали медленно появляться на стенах здания, напоминающие скорее предательскую улыбку нежели разрушение. Все трещало, штукатурка и лампы стали падать на пол, с треском разбиваясь около Сейзама.

Он ничего не слышал, не как не реагировал, ничего не знал и не ощущал. Он чувствовал лишь боль, но больше не сопротивлялся. По потолку прошлась ещё одна трещина. И почти в этот же момент здание рухнуло.

6Кто бы что ни говорил — а спасательная техника у Сибнели была отменной. Ползущий исполин из стальных пластин и заклёпок, покрытых незначительным налётом и грязью, преодолевал расстояния между руинами многочисленных зданий, дорог и других объектов бывших инфраструктур. Конечно, не каждое препятствие способна была преодолеть эта махина, но к дороге она была крайне неприхотлива. Огромные закруглённые бронелисты накрывали корпус, напоминая скорее резко закруглённый черепаший железный панцирь или перевёрнутый корпус морского судна. На боку зияли выведенные наружу трубы, вентили, выбоины и следы ремонта — которые даже не сразу бросались в глаза, ведь кто бы что ни говорил, а спасательная техника у Сибнели была отменной, да и не только спасательная. Порой из отверстий вырывались клубы пара и сизого дыма. Двигатель, спрятанный под слоями металла, урчал низко и тяжело. Массивные колёса с двойными шинами поддерживали тяжесть машины: первые из них были плотно сбиты, в то время как задние колёса были крупнее, будто для преодоления самых гиблых трясин. Верхняя часть машины украшена причудливыми трубами, баками и непонятными механизмами, среди которых были окна кабины — кстати, крайне просторной.— Провалилось бы это всё к чёртовой матери! — буркал большой человек за рулём. Водитель ссутулился, позволяя себе усесться чуть удобнее и разглядеть окружающую обстановку чуть лучше. Лицо мужчины скорее напоминало каменную глыбу, нежели что-то похожее на обычную физиономию. Нос — большой, но заострённый. Губы — тонкие, однако трещины были видны отчётливо, как и недавно выросшая щетина. Глаза у него были узкими, точнее, так казалось из-за его пышных бровей, которые уже сидели на кончиках век.— Туман один, ни хрена не видно, — продолжал он. — Что на улице, что по датчикам — ни черта найти не могу, ни единой души в этой пустоши. Ну ты представляешь, а? Вроде как Сибнель, столица, около двух миллионов людей... А сейчас — ни души!—Диву давался большой мужчина, изредка поворачиваясь к пассажиру напротив. Каждый раз, когда этот здоровяк крутил головой, казалось, что шея у него прямо-таки срастается с челюстью.— Ну-ну, — вздохнув, подтвердил второй мужчина среднего телосложения и непримечательной внешности. — А город-то куда делся? Вроде как-Сибнель-то и не сразу строился, но как эта хренотень розовая в небе обратилась — так сразу город смело, как пыль ветром! Эх, жаль... Вот, взгляни. Отчётливо помню, что та разруха, возле которой мы проезжаем — это бывший Университет философии и Арканы имени Адредалура Фильдермока. А напротив было специально сооружённое здание для всемирной выставки, где демонстрировали свои технические и технологические достижения люди с разных сторон света. Помню, участвовал Крифинленд, само собой Сибнель, Херзеляйд, Кнебольград, Бровильград — как главный спонсор, а также Дестьерн, государство Адема, Бакадия и... последних двух запамятовал...— Сафирия и Ферензорт, — докончил водитель. — Знаю, представляли проект мол, который "способен переносить человека сквозь пространство на большие расстояния". Ладно, когда это доказали и начали разработку, но когда уже продемонстрировали публике, не скрывая существование изобретения, собираясь использовать его открыто — тут вот тебе, на! Дыра в небе летает, из-за которой мы тут катаемся, а люди под обвалами лежат, как вот этот, которого мы подобрали недавно.—Водитель дёрнул головой, указывая назад.— Много ты знаешь для обычного-то водилы, — усмехнулся второй, но у водителя даже губы не дрогнули.— Знаю достаточно, — вздохнул он. — И тебе полезно бы знать. Это открытие называется «Кристаликс», и использовали его далеко не только во благо. Первое его применение, точнее — потенциальное применение, должно было стать смертоносным оружием. Некой Атомной бомбой, может мощнее, которую собирались применить в конфликте между Винтерхоллом и Крифинлендом... лет пятнадцать назад. Поводов для вражды тогда хватало. Все хотели урвать кусок Дестелерадеса — ничейной земли в самом центре, окружённой Сибнелью, Херзеляйдом и двумя враждующими государствами.

Ещё больше масла в огонь подлил граф Баккир Дерфовиль — он вдруг заявил права на трон Винтерхолла. А всё потому, что он — внебрачный сын Кагернера Слозэрока Второго, покойного правителя. Но династию Слозэроков уже сменили Мельфилиласты. Княгиня, естественно, послала его куда подальше. Тогда Баккир обратился к Бровильграду — а у тех, между прочим, были старые притязания на часть винтерхоллской территории по «Северному договору». Он был подписан после того, как княжество проиграло войну за Благое побережье, век тому назад. Сейчас это — Ферензорт. —— Помню, — кивнул второй.— Ага. Далее конференцию собрали. Бровильградская. Сибнель и Херзеляйд тоже были. Только сам Винтерхолл туда даже не пригласили. Они обсуждали, как «угомонить зимнего грифона» — так в сводках писали. И вот Баккиру пообещали треть северо-западных земель, а если Винтерхолл не сдастся — его просто снесут новой ракетной системой, где как раз использовался «Кристаликс». Тогда ещё не испытанной. И вот пожалуйста! Потенциального врага убрали и бомбу при этом испытали — два зайца одним выстрелом. —— А Крифинленд? — спросил второй. — Ему-то что? —— А Крифинленду ничего не сказали. Он был нужен. Через него шли поставки в южные регионы, да и сам Крифинленд неплохо платил — и за арканическое оборудование, и за экспорт из Сибнели, Херзеляйда и Бровильграда. Разрушать партнёра было бы глупо, поэтому они поступили так как благоволит каждый корыстный замысел больших шишек на троне. —Он вытер лоб, поглядел на панель датчиков — и снова в туман.— Вот так, братец... А мы теперь тут катаемся по пеплу и руинам, подбираем выживших, калек — и всё в этом духе. Всё из-за этой... хреновины в небе. Ручаюсь, не совпадение это. Доигрались мы с этим Кристаликсом... теперь отплачиваем долг перед произволом судьбы, за все наши деяния...— Погоди-ка. — перебил его второй, прищурившись в сторону окна. — Ты это видишь? —На этот раз туман соизволил разойтись — не полностью, но достаточно, чтобы выхватить силуэт. Прямо посреди улицы стоял человек. Высокий. Облачённый в тяжёлую шинель, с крупными золотистыми пуговицами, что поблёскивали в свете фар, едва уловимым сквозь снег и пелену. Он почти не двигался — лишь едва заметно покачивался, как будто дожидался кого-то. Тень, отбрасываемая его телом, казалась непропорционально велика, из-за искривлённого света и метели. Машина замедлилась. Водитель выжал тормоз, и второй, накинув капюшон и закутавшись плотнее в куртку, выбрался наружу.— Милсдарь! — крикнул он сквозь вой метели. Незнакомец уже повернулся — и пошёл, уверенно, неспешно, будто знал, что его ждали. — Прошу, подойдите! Тут небезопасно!—Фигура приблизилась. Чем ближе он подходил, тем отчётливее становилось — это был человек внушительного роста и сложения, широкоплечий, мощный. По мере того как он вошёл в свет фар, детали стали проявляться: застёжка ремня — тоже золочёная, как и перстень на безымянном пальце. Поверх шинели — потрёпанный, обрывистый плащ, который перестал развеваться, как только мужчина вошёл в защиту машины. Он снял капюшон, стряхнул снег со шляпы, затем небрежно провёл рукой по лицу. Оно было суровым — точёные черты, кожа светлая, почти фарфоровая, волосы светлые, зачёсаны назад. Но всё это нарушал один грубый, почти зловещий акцент: шрам в форме «икса», каждая полоса которая проходила от щеки до самого лба.— Благодарю, что удосужились подобрать бродягу, — произнёс он низким, гулким голосом. — Особенно в столь скверное время. Искренне признателен. —Он окинул взгляд своих пронзительных и холодно-голубых глаз по помещению. Кабина была тесноватой, хоть и вместительной по меркам спасательных машин — чуть более двух квадратных метров, не считая места водителя. Тусклый свет едва достигал углов, оставляя большую часть отсека во мраке.— Да какой же вы бродяга! — улыбнулся мужчина, захлопывая дверь. — С таким видом? Да вы как с парада! Присаживайтесь. Мы доставим вас в безопасный район Сибнели, как только закончим патруль. Меня звать Атаран Габель, а за рулём — Вабарзед Феранзург. —

— Приятно познакомиться, господа Атаран и Вабарзед. — Незнакомец едва заметно кивнул. Его губы чуть разошлись в сдержанной, почти сухой улыбке, а густые, изогнутые брови приподнялись. — Моё имя — Лигернаут Вар Вальхейт. И да, вы правы. Не совсем я бродяга. Но всё же был бы признателен, если подвезёте до сибнельского приюта. —— Вар Вальхейт?! — поразился Атаран. — Сильвер всемогущий... Сам Вар Вальхейт, славная фамилия! Для нас это честь. Мы доставим вас как можно скорее, не сомневайтесь! —Вабарзед, впрочем, даже не отреагировал, но его аналитический характер зацепился за это имя. История была его сильной стороной. Он был уверен — что в родословной Вар Вальхейтов не было никакого "Лигернаута". Не смотря на складывающейся призрение, он продолжал смотреть в окно — туда, где туман снова начал сгущаться.— Выполняйте свою работу. — спустя недолгое молчание сказал Лигернаут, смотря при этом на лежащего на носилках мужчину. Человек укрытый тонкой простыней лежал будучи накинутым на себя шубой, вся разорванная. Его бледная кожа, испещренная ранами. А пряди не очень длинных волос, были грязными и мокрыми от пота и крови, спадали на лицо.Сейзам раскрыл глаза. Тусклый свет ламп все же смог ослепить его. Он уже хотел закрыть свой отсутствующий глаз ладонью, но осознал то что закрыл веками его вместе с неповреждённым глазом. Оба ока были на месте. Сейзам не чувствовал жгучих ран, он не чувствовал то как вытекает из него кровь, не чувствовал ушибов и сломанных костей — он ничего не чувствовал. Ведь все было на месте. Он был невредимым. Но он не знал как такое может быть. Он попытался вспомнить все то что было некоторое время назад, но ничего не вспомнил. Он будто в тумане."— Куда я шёл?—" пронеслось в его голове, которая в этот же миг стала ныть пульсирующей болью в висках. "— Что было это некоторое время назад?—". Боль усилилась, Сейзам ладонью прошёлся по лицу. Помимо обнаруженной слабости, он ощупал во лбу что-то твердое, заострённое к углам. Он прикоснулся к нечту, голова стала болеть ещё сильнее. Сейзам открыл глаза, и ослепительный для него свет сменился на чью-то тень, точнее лицо ею укрытое.— Где вы нашли эту бедолагу? — сказала тень сверкнув голубыми глазами. Голос был "расплывчетым" и двойственным. В ушах Сейзама звинел шум, голоса, звинело все...— Под обломками, господин Лигернаут Вар Вальхейт...— ответил ещё один голос, доносящийся со стороны водительской кабины.— Стой, стой! — взволновано встрял третий голос. — Вабарзед. Знаю твои склонности к пояснению той или иной вещи в крайне грубом тоне, поэтому — окажи эту честь мне... Господин Лигернаут, действительно нашли под обломками, и действительно понимаю ваше удивление. Под ним была чуть ли не тонна обломков, но повреждений нуль, совершенный! Без царапинки, если не учитывать то что у него во лбу.—— Я не удивлён. — опровергся Лигернаут. — Ничему удивляться. Ведь в нем — Кристаликс. —Вабарзед оглянулся через плечо, направил свой взгляд на Сейзама. Атаран тоже не скрыл своего удивления, однако сделал это более сдеражано чем ранее — лишь потерев руки и попытаясь сделать исключительно профессиональный и важный вид выпрямив спину, затаив дыхание.— Кристалликс, — продолжил Лигернаут Вар Вальхейт. — это сосуд энергии который может протекать через все что угодно, если оно имеет прямой контакт к сосуду объекта. В случае человека — это его организм... Этот мужчина получил ранение Кристаликом в глаз, а позже его частичка смутировала так, чтобы его головные жидкости затвердели и выбрались наружу через лоб пронзая мозг и череп... Огромное количество ран с побоя, которые вскоре затянулись, ибо Кристаликс предоставляет сосуду совершенную форму физического восстанавленния... Но что по поводу его ментального и психического здоровья — боюсь соврать, предположить ничего не могу, ибо природа Кристаликса также туммана как и ее происхождение... Главное изумление это то — что он ещё жив...—

Вабарзед и Атаран переглянулись, пытались рассмотреть в теле Сейзама то что мог увидеть только Лигернаут.— Вы застряли господин Вабарзед? — заметил Лигернаут то, что передвижение транспорта крайне затормозилось. Мужчина за рулём опомнился.— Никак нет. — покачал водитель головой.Лигернаут еле уловимо улыбнулся, встал над Сейзамом, стал рассматривать его внимательно, сверля глазами.— Выполняйте свою работу.— повторил он. — Выполняйте пока есть места в укрытиях...—Лигернаут оторвал свой взор, взглянул на Вабарзеда и Атарана.— Лишь гарантируйте то, что этот человек прибудет в целости и сохранности. И то что о нем узнает сам правящий... Ведь,— Лигернаут склонился над Сейзамом снова. — Ему будет очень интересно поглятеть на него...—7Стук рельс. Бескрайние снежные холмы за окном. Иней на стёклах поезда.Икрагас Сиггир сидел в одиночестве, глядя в окно и поигрывая блистерной упаковкой, перебирая её пальцами — то одной, то другой руки. В вагоне не было ни души. Просторный салон с множеством сидений и столиков выглядел безжизненным. Света не было — лишь тусклый лунный отблеск и мерцание звёзд ложились скользящими полосами на интерьер вагона, отражаясь на хромированных деталях.Солнце здесь появлялось редко — днём небо укрывалось плотным, скупым на просветы саваном. Вечные облака, словно жадные твари, глотали каждый луч огненного ока.Икрагас ждал. И, наконец, дождался. Сдвижная дверь скользнула в сторону с глухим звуком. В вагон вошёл высокий, худощавый мужчина.— Господин Икрагас, — сдержанно произнёс Дарик. — Извините за столь долгое ожидание. Вот всё, что вы требовали. —Он протянул свёрток бумаг и стакан воды.Икрагас молча взял всё из рук посланника, раскрыл блистер, проглотил таблетку. Некоторое время в вагоне царила тишина.Дарик между тем присел напротив и принялся стучать пальцами по деревянной поверхности стола, издавая глухой, ритмичный звук. Когда головная боль утихла, Икрагас поднял со лба очки, водрузил их на нос, аккуратно развернул бумаги, и, слегка щурясь, принялся вдумчиво читать.— Интеллектуалы хреновы, прямо садись и плачь. — выругался Икрагас. — Как я должен это правящему доставить? Ты по эшафоту скучаешь, а Дарик? —— Отнюдь. — махнул рукой Дарик. — Этот документ — собрания всех наших усилий...— Где?! — рявкнул Икрагас Сиггир. — Тут результатов кот на плакал, под чей хвост пошли около пяти сотни тысяч Сибнельских крон. За такую сумму хоть что нибудь и должны были сделать, а тут что? Вы в курсе что столь никчемные результаты можно сослать на коррупционную деятельность? Тут написано: "Память объекта частично потеряна... Влияние Кристаликса во лбу объекта на нервную систему, блокирует болевые импульсы...". Хвалю за наблюдательность. Однако все выше сказанное было известно ещё с самого начала обследований в Сибнели. На кой мы вас отправляли в Дерфоград? Если все исследовательские попытки были четны, то может быть стоило перейти к крайним мерам? Неужели вскрыть или что-то в этом духе не получилось, или банально в голову не пришло? Что вам мешало? —— Отсутствие полномочий. — холодно ответил Дарик.— Полномочия значит...— лицо Икрагаса скривилось ещё сильнее. — Ты мне, сука, на уши лапшу не вешай. При таких средствах, ехать в Дерфоград чтобы исследовать человека, при этом умудрился не воспользоваться скальпелем. Ты в здравом уме? Сам то слышишь что твердишь? —— Может мне хотя бы попытаться объяснить? — терпение Дарика было на исходе, но вида он не подовал виду.— А я вижу, что у тебя все отлично с азартом?— сьехидничал Икрагас. — Ну давай, сука, попытайся. Однако если вместо разьеснения будет детские оправдания и фуфло — то возложу всю вину на тебя. И твою хрень уже будет слушать суд, а не я...— Мальзарх умер. — прервал его Дарик очень холодно. — А на нем была уполномоченская. —(Уполномоченская медицинска (У.М.) — даёт возможность использовать на человеке неедеспособным ряд медицинских действий, которые могут противоречить обычному запрету на полномочия этих действий без согласия самого эксперементирумоего. Для данного документа должен выступить "уполномоченный", который берет всю ответственность за человека за него).Икрагас взглянул на него спокойно, сзунив глаза полные безмолвного удивления.— Как так-то? — сказал Икрагас.— Дело было так...8Мальзарх сидел напротив Сейзама, сутулясь под тяжестью собственных мыслей. Он опёр локти на колени, сцепил ладони в замок и долго молчал, разглядывая подопытного. Его взгляд скользил снизу-вверх — от босых ступней, впившихся в холодный пол, до лица, безжизненно опущенного. Мешки под его глазами выдавали его вечно бессоное состояние, ведь каждый раз гостем его снов был кошмар. Кошмар укутанный в лахмотья, тяжело дышащий из-под противогаза, глазные стеклошки которого поблескивали во тьме, сопровождающие звуком дрожащих в воздухе цепей, и лязгающегося крюка. Мужчина видел его даже тогда, когда вовсе не смыкал глаз — в сонных параличах, которые происходили все чаще и чаще. На его лице было огромное обилие морщин, только подчёркивающие его круги под глазами, которые казались темнее под розоватым светом отражающий от ламп кристаллом. Он походил на мертвеца, его образ псевдожизни дополняло то, что Сейзам практически не шевелился. Не потому что не хотел — потому что не мог. Ранее, и как правило практически постоянно, его удерживали невидимые клешни усталости, вызываемая толи кристаллом толи эксперементами. Ныне его тело удерживали ремни и механические скобы, вросшие в кресло, которое, будь оно золотым, могло бы сойти за трон. Но это не был трон. Это была клетка.Сейзам не был королём. Он был приговорённым. Никакого величия, никакой воли. Только приглушённый свет, пульсирующий кристалл во лбу — и тишина, нарушаемая редкими щелчками капель, падающих с обнажённого вентиля. Ремни туго обхватывали запястья, грудь и лодыжки, но самая сильная хватка — в голове. Его разум был растрескавшейся куклой из фарфора, в каждом осколке которой застряли чужие голоса, смутные образы и обрывки прошлого, не его, или слишком его. Мальзарх медленно выдохнул. Воздух в помещении был затхлым, вязким, как будто не циркулировал вовсе. Сейзам в свою очередь, будто не дышал совершенно. Мальзарх взглянул на мужчину снова. Его взгляд был полны сожаления, разочарования. Этот взгляд Сейзам видит у него впервые, предполагал, что такой взор вовсе не кто и не видел, даже сам Мальзарх. И да, он был прав...— Не заслужил ты всего этого, Сейзам. — сказал Мальзарх не сумевший перенести тяжёлый взгляд мужчины окованного в кресле. — Сейзам Лютин Саверьер... Я впервые за карьеру запоминаю имя своего пациента. — Мальзарх снова взглянул на Сейзама. Его взгляд все ещё был слишком тяжёлым для старика. — Хотя да, пациентом назвать тебя сложно. Скорее ты жертва. Жертва ненасытной науки, жертва Сибнели, жертва исследовательской и скрытого под землёй базы Дерфограда, жертва кристалла во лбу — жертва Кристаликса... Жертва тех бесконечных эксперементов, когда твоя кожа позволяла вкалывать тебе что-то. На самом деле сложно было тебе вводить, ведь твоя кожа практически не поддается режущим или колющим предметам. А если поддается, то след сразу же затягивается оставляя впечатлительный шрам... Жаль что твоя регенирации не распространяется на твое ментальное, психическое здоровье, очень жаль. Мы уже оставили на нем след, на этом здоровье мы оставились невероятное количество ран кои не как не заживут, даже если пройдут века. А ты определенно знаешь, какого это "жить веками". Человек с серьезными увечьями в памяти, потерянный во времени, не знающий начала и конца всего то что происходит. Каждый раз когда ты просыпаешься ты спрашиваешь "Сегодня вторник?". —На физиономии Мальзарха появилась лёгкая улыбка, но она исчезла также же быстро как и появилась.— С твоего первого визита сюда — прошло два года, девять месяцев, двадцать семь дней и четырнадцать часов... Слишком долго ты здесь, ничего мы о тебе нового не узнали не смотря на все наши старания и твои мучения. Не заслужил ты всего этого Сейзам. — повторил Мальзарх закрыв глаза, на секунду зажмурился, будто говорить ему больно.

— Слишком долго... Слишком долго ты просто подопытный кролик, Сейзам... Прости меня. Мои слова ничтожны по сравнению с твоей регенирацией, но пусть мои извинения будут "подарожником" на твою рану... Ладно, несу бред. Забудь, но извини. Эти слова... Да, эти слова скорее всего просьба о прощении грёхах, мольба произволу судьбы. Хотя глупо полагаться на веру сейчас, на этот костыль, глупо мне — Мальзарху Багалак Де Эссо полагаться на то что я буду прощен, то что избегу неминуемого отклика, наказание самой госпожи благодетельницы. Все мы когда нибудь станем отвечать перед судьбой. Но ты, Сейзам, уже давно ответил за свои возможные поступки. Ты здесь уже слишком долго... Я вижу твой взгляд Сейзам, знаю что томлю, я скоро закончу. Ты правильно думаешь, что у меня есть то что тебе необходимо знать...—Мальзарх повернулся к Сейзаму. В этот раз взгляд заточенного был опущен в пол.— Мне поступил приказ. — сказал Мальзарх тихо. — Приказ о том что пора заканчивать. Приказ о более тщательном и рисковым исследовании твоего тела. Убить и вскрыть, разобрать на органы... Ты знаешь, Сейзам, я не могу идти против приказов. На кануне либо твоя либо моя жизнь. Я думаю ты все понимаешь...—Мальзарх достал из кармана маленькое устройство, напоминающий крохотный чип с паучими лапками.— Это устройство...— сказал Мальзарх еле выдавливая слова, не смотря на ком в горле. — Оно поможет тебе умереть быстро, без мучений... Воспринимай это как одолжение или нет. Вроде, я кончаю с твоими мучениями, а если посмотреть под иным углом — то убиваю. Делает ли меня это героем или скорее всего, в очередной раз доказывает насколько я безприклсловная сучка правящего? Не знаю, скорее второе... Но раскаиваться больше нету смысла, на моей душе лежит слишком много греха...—Мальзарх поднялся со скрипом, как будто каждый сустав в его теле был проржавевшим. Сейзам заметил, насколько согбенным стал учёный за последнее время. Он словно осыпался изнутри, едва перебирая ногами, будто каждое движение — акт сопротивления гравитации. Всё-таки, он подошёл к столу, где взял скальпель: резким, но неуверенным движением — руки, казалось, забыли, как это делается.— Я сделаю небольшие надрезы около лба. Я постараюсь как можно аккуратнее. Прошу, Сейзам не смотри на меня так...—Он остановился перед Сейзамом, будто замер в неведении. Слова вырвались не сразу. Он не смотрел в глаза. Лишь стоял — потерянный, побеждённый неуказанным временем.— Твоя дочь, Самуй...— начал он снова не осмелившись посмотреть ему в глаза. — Твоя дочь будет в безопасности. Под моей опекой и моих людей тоже. Дарик, например, с двумя сыновьями, и я обсуждал с ним некий приют твоей дочери, чтоб она оставалась не одна после твоей смерти, и он согласился... Прости ещё раз Сейзам... Прости меня и пусть все таки госпожа судьба услышит мое раскаяние. Я в растерянности. Я думал что служу прогрессу. Теперь я понимаю, что был мясником, но скальпель был чище топора. Я больше не знаю, где заканчивается моя совесть, и начинаются инструкции правящего. Но что либо менять поздно, мой возраст, мой стаж не позволяет бросить все здесь и идти на произвол судьбы. Ибо госпожа благодетельница покарает меня, и я боюсь... Очень сильно боюсь...—Он сжал скальпель в руках ещё сильнее.— Прости меня, Сейзам, — прошептал Мальзарх в последний раз, сжав скальпель в дрожащей руке. Он замахнулся и резко попытался вонзить его в лоб пленника. Металл звякнул, ударившись о плоть, но не пробил её — как и ожидалось. Лишь хриплый, вырвавшийся из глубины горла стон наполнил комнату. Сейзам дёрнулся, судорожно вскинул голову, но ремни не позволили даже пошатнуться. Мальзарх не остановился. Он снова и снова опускал скальпель — с яростью, с беспомощной решимостью. Второй удар — такой же бессильный. Третий — резче, но не глубже. Четвёртый — чуть было не достиг цели. Острие скользнуло по кристаллу, задело кожу, оставив тонкую, болезненно ноющую борозду. И тогда Мальзарх надавил. Всем телом, всем весом, сгорбившись над Сейзамом. Его каблуки скользнули по полу, подошвы визгливо заскрежетали по плитке.

Он рычал сквозь стиснутые зубы, вдавливая острие в плоть, что не желала подчиняться. Сейзам задыхался от боли, его пальцы судорожно сжались в кулаки, ногти впивались в ладони, ноги дёргались, цеплялись за пол. Но всё было тщетно. В какой-то момент рука Мальзарха дрогнула. Скальпель — слишком короткий, слишком лёгкий — пошёл под неверным углом. Острие соскочило, ударилось о край кристалла и, звякнув, скользнуло вдоль его собственной щеки, оставив резаную рану от скулы до подбородка. Мальзарх издал глухой звук, не крик — скорее стон. Он ссутулился ещё больше, обхватил лицо ладонями, пальцы дрожали. Кровь из свежей, неглубокой раны залила щеку, тонкой тёплой струёй стекла вниз — и бразнула на лицо Сейзама. Тот не шелохнулся. Только моргнул. Кровь врача, его палача, смешалась с потом и болью на его лбу. Мальзарх шипел от жгучей раны, словно змей. Обернулся. Кинул свой взгляд на Сейзама с яростью в глазах. Ярость была от мысли, что он действительно это делает, что действительно у него ничего не получается, хотя обещал, что всё произойдёт быстро. Ярость была от ошибки, от чувства вины, от всего... Как только глаза учёного сфокусировались на Сейзаме, Мальзарх снова удивился. И он осознал. Его собственная кровь кипела, слегка вздувалась и лопалась, некоторые капли становились твёрже — кристаллизовались. Кровь Мальзарха на лбу Сейзама превращалась в маленькие, еле уловимые красные кристаллы.— Ну конечно... — сказал глухо Мальзарх с широко открытыми глазами, уже не обращая внимания на кровь. — Кристаликс реагирует с жидкостями. В том числе и с кровью... Мы это знали, но никогда не приходило нам в голову это испытывать на себе. Кристаликс даёт совершенно случайный эффект, но ты, Сейзам, по великой случайности... Нет, по произволу судьбы, Кристаликс не отверг тебя. Кристалл сделал тебя неуязвимым. Сделал из тебя кладезь загадок, настоящий научный интерес... в Сейзама! В Сейзама, которого я знаю... В Сейзама, чьё имя я запомнил раз и навсегда. В тебя... —Сейзам молчал, он лишь наблюдал, как капли крови из щеки Мальзарха пачкали тому туфли. Однако он слышал всё, сжал кулаки, предвкушая боль. Мальзарх отвернулся, взглянул на свою руку уже подводящим его зрением.— Нет, Сейзам... — сказал он дрожащим голосом. — Не такой я уж и беспрекословный. Не такой уж я и фальшивый, хотя понимаю, тебя убедить будет сложно... Хотя зачем тебя убеждать, сейчас я должен убедить сам себя. И я знаю, как это сделать. —Мальзарх наклонился. Медленно и тяжело поднял окровавленный своей собственной кровью скальпель. Он снова взглянул на свою руку. Второй поднёс к ладони скальпель, сделал резкий надрез. Его собственная кровь снова потекла, он снова зашипел.— Шестнадцатое февраля. День, когда мы проводили ряд экспериментов, фиксируя реакции с твоим кристаллом во лбу с другими элементами. Практически каждый видоизменялся... В том числе твоя собственная кровь. Но в тот день мы забыли кое-что ещё... — Мальзарх повернулся. — Мы забыли протестировать реакцию чужого человеческого организма на твой Кристаликс... И я решусь на это открытие, на то, что со мной произойдёт, а я знаю — что это не пройдёт бесследно! Ты слышишь меня, Сейзам? Я не сучка правящего, я не беспрекословный палач, я — прорыв! Я всё ещё служу прогрессу, и пусть прогресс, пусть произвол судьбы примет мою жертву. Я готов принять свой Неминуемый отклик! —Лицо Мальзарха наполнилось безумием. Старческое лицо расплылось в неоднозначной улыбке, а по морщинистым щекам прошлись слёзы, слёзы неминуемого отклика... Учёный, пошатнувшись, приблизился к Сейзаму. Схватил его кристалл во лбу окровавленной рукой — он почувствовал дикую, щиплющую боль. Закричал, но ему было недостаточно. Второй рукой он протолкнул раненую руку сильнее. Сейзам сдался, прижался головой к спинке железного трона, ударившись затылком. Мальзарх чувствовал, как его рана становится всё шире, как Кристаликс протыкает его руку, но он не отпускал, хоть и кричал. Спустя мгновение терпение было на исходе. Мальзарх попятился, схватился за руку — его ладонь проткнуло насквозь. Лицо Сейзама снова было всё в тёплой крови.

Учёный осмотрел руку, ныне всю красную, со зловонным металлическим запахом. Присмотревшись, несмотря на потемнение в глазах, он заметил первые ростки кристаллов, которые затвердевают из его крови. Он понял это слишком поздно — новые кристаллы уже начали рвать его кожу. Он осознал, что надежда была пуста. Мальзарх встал на путь выживания. Он бросился в другой угол помещения, панически сбрасывая медикаменты, таблетки, ящички и бумаги. Он двумя руками выдёргивал сдвижные ящики из комода. Всё было тщетно. Того, что он искал — не было. Мальзарх уже чувствовал боль в локте, как кости ломаются под нарастающими кровавыми кристаллами. Он с разбега перевернул тяжёлый металлический шкаф, который, перевернувшись, открылся. Из обилия различных инструментов Мальзарх наконец выудил плотный медицинский ремень. Он стал действовать без заминки. Схватил ремень, стоная от боли — нет, крича от боли. Одной рукой и ловким движением обвёл ремень вокруг руки, чуть ниже плеча, затянул так, что кровообращение остановилось. Это было больно. Он чувствовал, как его рука холодеет, как она уже не слушается самого Мальзарха, не позволяя даже дёрнуть пальцем.— Всё... ради... прогресса... — Мальзарх кричал, рыдал. — Мне... нечего... терять... —Он бросился на пол, около ног Сейзама, прислонился к ближайшей тумбе. Мальзарх снова посмотрел на свою руку. Его рука полностью покрылась прорезающими его кожу кристаллами, к счастью, не доходящими до плеча... Однако через минуту рука опухла. Боль была бы невыносимой, если бы Мальзарх уже ничего не чувствовал. Маленькие кристаллы протыкали его кожу, тонкими струйками окрашивая его белый халат и пол в красный. Мальзарх уже ничего не чувствовал. Ничего.— Всё... ради... ради... —Ничего. Он так и не договорил. Рука опухла слишком сильно — и она лопнула, взорвалась. Взорвалась ошмётками плоти, кровью и кристаллами, испачкав всё, что было вокруг. Труп Мальзарха упал, застыв в безмолвном крике и с безразличным взглядом. Он не договорил не потому что умер, а потому что не знал, зачем пошёл на это. Мальзарх запутался, растерялся окончательно. В момент осознал, насколько дорого стоил его ничтожный прогресс, но ему было всё безразлично. Ибо ему было нечего терять. Его и так оставалось совсем немного. Сейзам взглянул на старика в последний раз. Кровь дошла до его ступней. Кровь его палача была везде — на полу, на стенах, на его лице. Губы Сейзама разошлись в улыбке. Кровь Мальзарха на его лице стала смешиваться со слезами подопытного. Сейзам уже не знал — плачет ли он, или смеётся. Он уже ничего не знал. Ничего.9"Папа, привет!Давно ты не отвечал на мои письма, но я надеюсь, ты их читаешь. Тётушка Мизилия говорит, что ты усердно работаешь в Дерфограде, хотя никогда не говорила о сути твоей работы. Говорит, что с помощью тебя на свет появляются всяческие медицинские всячины. Ты молодец, пап! Я хочу быть такой, как ты, когда вырасту. Имею в виду — такой же полезной, просто не хочу связываться с медицинскими штучками. Не люблю докторов и всяких медиков. Они страшные. Кроме тёти Мизилии — она добрая.

Мне очень нравится в моей школе. Я люблю географию и мне нравится рисовать карты — за это меня часто хвалят. Ну и само рисование очень увлекательное. Мне также нравится писать тебе письма, ибо я всегда верю, что на хоть что-нибудь ты рано или поздно ответишь. Да и сам процесс письма очень забавный. Ранее мне не доводилось вырисовывать каждую буковку, но сейчас приходится — клавиатуры ведь больше нет. Тётя Мизилия иногда ругает меня за мой почерк. Говорит, мол, как курица лапой пишу, но я не расстраиваюсь! В первый раз у меня без исправлений получилась большая "Д" — совсем недавно. Я начинаю писать красивее, от этого карты стали точнее. Я собой горжусь! Мои подруги тоже, хотя мы с ними часто ругаемся.

Авая часто плачет — скучает по папе, который "потерялся" на вылазке за пределы нашего подземного городка. Рана пытается её утешить, но делает это часто грубо — вот с ней мы и ругаемся. А если не учитывать периодические ссоры — то всё отлично!

Думаю, у тебя тоже всё отлично, пап. Скучаю. Жду письма скорее!Твоя Самуй.P.S. — Мизилия просила передать, чтобы ты смотрел в оба, ибо поезда часто переворачивают Вольборхи. Это такие снежные, большие чудовища, рогатые. Она так сказала.P.S.S. — Это я уже пишу втайне от Мизилии. Она часто проверяет мои письма. В этот раз пишу ночью, тайно вскрыв письмо, чтобы написать тебе то, что она запрещает писать. Хотела сказать, что ты можешь обо мне не переживать больше. Я могу за себя постоять! И за других тоже! Авая недавно снова плакала. Один из мальчиков стал насмехаться, мол, она плакса, а я ему врезала. Он противный, но теперь он к нам больше не лезет! Пусть ты об этом знаешь. Ты говорил мне, когда я была маленькой: "Стоит быть сильной!". Вот тётушка Мизилия говорит, что так делать плохо. Я бы ей тоже врезала, но нельзя — она хорошая. Тётушка Мизилия обо мне заботится, даже о руке, которая болела сильно после того, как я ударила мальчика.Теперь точно всё. Скучаю, пап!"

Сейзам перечитывал это письмо уже в сотый раз, и его улыбка не сползала с лица уже в сто первый. Слова будто тихо шелестели внутри него, как сухие страницы давно забытого, но любимого дневника. Он знал каждую строку наизусть, но каждый раз, когда взгляд вновь пробегал по буквам, сердце стягивалось чуть крепче, а в горле вставал ком. Тёплая, детская искренность проникала сквозь пелену боли, экспериментов и мутных воспоминаний — как солнечный луч сквозь затуманенное стекло. Сейзаму казалось, что всё становится чуточку светлее, когда он читал это письмо — несмотря на унылые, тяжёлые тучи за окном поезда, чьи колёса стучали по рельсам и отдавались у него в ушах. Однако то ли стук рельс, то ли стук в сердце звал — взяться за чернила и написать ответ. Ответ, которого так ждала маленькая Самуй.Сейзам устроился поудобнее в кресле, рядом с тумбой с выдвижными ящиками, забитыми бумагами и медикаментами, которые он в очередной раз забыл принять. Честно говоря, он уже не помнил, для чего нужны были все эти таблетки, шприцы и странные жидкости зеленоватого цвета. Он скинул их вглубь ящичка и взялся за бумагу.На первых четырёх листах чернильные пятна и неровные мазки. Он не помнил, пытался ли расписать ручку или уже начинал ответ. Так или иначе, на каждом из них значилось одно и то же: «Дорогая моя...»— Избито, банально... — пробормотал Сейзам, но тут же одёрнул себя, вспомнив, кому пишет. Невзирая на внутренние уколы предвзятости, он начал по-другому.«Самуй, мой маленький солнечный лучик...»Сейзам замер, пытаясь вспомнить, как пишется последняя буква в слове. Так он просидел до тех пор, пока капля чернил не скатилась с перьевого наконечника и не испачкала бумагу, испортив чистоту аккуратного почерка.Он выругался вполголоса, но продолжил.«Рад каждому написанному тобой слову, ты моя гордость, ты...»— М-м... Нет. Может, как-то иначе?.. — буркнул он себе под нос, слегка опустив кончик ручки. Попытался написать следующее слово, но чернила начали подсыхать — на листе не осталось ни следа, только царапина. Сейзам отбросил ручку, достал новую из нагрудного кармана свежего пиджака и, наклонившись, подстроился так, чтобы свет падал ровно на бумагу.«Самуй, дочка. Читаю каждое письмо и горжусь тобой. Приеду совсем скоро — вот, уже в поезде сижу, жду свою остановку с коллегами по работе. Работа, правда, тяжёлая. Требует много сил и внимания. Но каждый раз думаю о том, как бы побыстрее тебя увидеть...»И только сейчас он осознал, что всё это время смотрел в никуда, замер, не записав ни слова.— Так и запишем... — прошептал он, и чернила вновь начали течь.«Хоть я и побывал в Дерфограде — в городе, ныне красивее некуда, но всё же никакая красота не способна удержать меня от встречи с тобой. Я скучаю по тебе, дочурка. Гадаю, насколько ты подросла...»Письмо шло тяжело. Сейзам часто недовыводил буквы, ловил себя на ошибках, зачёркивал, возвращался. Мысли сыпались, как ломкий пепел. Его рука дрожала всё сильнее, будто чернила были отравой, и каждая строчка — мука.

«Я очень скоро приеду. Обещаю, что очень скоро мы с тобой наконец будем дома...»Он замер, уставившись в лист. Последняя фраза была лишь мыслью — не словом. Он так и не перенёс её на бумагу. Ручка лежала рядом, словно устала вместе с ним.— Чушь, — выдохнул Сейзам глухо. — Всё это чушь. — Он сжал лист в кулак, чернила размазались по пальцам. Бумага хрустнула, жалобно, как будто не хотела быть уничтоженной. Вспышка гнева прокатилась по его телу, он резко откинул руку — и смятый комок полетел в сторону двери. И в тот самый миг дверь со щелчком отворилась. Лист ударил кого-то прямо в лицо. Бумага отскочила, тяжело упала на пол, оставив на коже чернильный след.— Рад видеть, что вы не теряете сноровку, — раздался знакомый, раздражённый голос.Сейзам поднял голову. На пороге стоял Икрагас Сиггир, мрачный, как всегда, с той самой искривлённой ухмылкой, в которой смешались усталость, раздражение и привычное высокомерие. Икрагас притронулся двумя пальцами к лицу — чернила теперь текли по ладони. Мужчина тихо выругался, взял плоток из-под грудного кармана, и стал вытирать след невероятно случайной точности Сейзама.— Здравствуйте, — устало сказал Сейзам, откидываясь на спинку кресла.Икрагас прошёл вглубь помещения, наклонился, поднял смятый лист. Развернул. Прочитал первую строчку. Задержал взгляд. И впервые — ничего не сказал.Некоторое время в комнате стояла тишина. Только ритмично гудели моторы поезда, и за окном скользили белые тени снежных бурь.— Отсутствует вдохновение, даже чтобы написать собственной дочери? — все же нарушил тишину Икрагас. — Очень жаль. — дополнил он, сев на против Сейзама, который снова уставился на что-то на полу. Сейзам часто замирал, сконцентрировав внимание на чем-то случайным.— Ну, объект научного прорыва... — саркастично начал Икрагас. — Давай-ка погляжу, как выглядит сумма в полмиллиона сибнельских крон. Будь я проклят... что ж я всё про деньги. Сам-то как? Как себя чувствуешь? Паршиво, полагаю. Раз даже правописание нынче тебе не даётся. —— Я еду домой. Этого мне достаточно, — сказал Сейзам холодно, отвечая на притворную заинтересованность.— Дом, значит... — буркнул Икрагас. — Сибнель изменилась до неузнаваемости. Все попрятались под землю — от дикой метели, от чудовищ не менее мерзких, чем сама погода. Позволю заметить — к моему удивлению — тебя не занесли в их число. Хотя, если честно, отличий немного. —Он прокашлялся.— Сам посуди. Человек, чей разум помутнён. Сверхчеловеческие способности. И всё это — при полной утрате контроля. Ты убил доктора, Сейзам. Убил, находясь в сверхпрочном кресле, в оковах. И теперь... чем ты отличаешься от монстра? Разумом? Погляди на своё письмо. Это уже должно говорить о состоянии твоей головы. Может, нравственностью? Тем, чего нет у бестии? Хорошо, допустим. Но разве это делает тебя не монстром? Или просто делает тебя — другим? Ты идёшь по головам, чтобы вырваться на свободу. Убил доверенного, чтобы у нас пропали полномочия что-либо с тобой сделать. Даже если бы нас не сковывал прямой приказ Аргето Ланс-Лорие, — нынешнего правящего, — мы всё равно беспомощны. Нас ограничивает твоя неуязвимость. Твоя... непоколебимость. Сколько бы раз тебя не пытались проткнуть, порезать, что-ж там... Прикончить! Ты как на зло, все время как новенький. Все как горох об стену. Мальзарх мертв, и даже его убийство мы не можем скинуть на тебя. Мол, ты испытуемый — а Мальзарх лишь жертва твоего невероятного дефекта на лбу. —Икрагас звучал так, будто вовсе и не видел того момента на обилии снимках и документах. Но он прекрасно понимал, что произошло на самом деле.— Я не...— Заткнись. — перебил Икрагас. — Заткнись. Думаю, тебе не стоит говорить вовсе что либо, ведь ты забудешь этот диалог рано или поздно, все равно забудешь! —

— Нет, — прошипел, словно озлобленная кошка, Сейзам. — Нет, не заткнусь. Ибо у меня есть что сказать тебе. — Терпение Сейзама было на исходе.— Ты говоришь обо мне как о монстре? Может быть, ты прав. Но я точно знаю, что чудовище не ждёт письма от дочери. Не боится, что однажды забудет, как она выглядит, как звучит. Не боится потеряться во времени — а я уже сбился со счёта. Я уже был потерян, и моя "человеческая" сторона тогда проявляла себя как никогда ранее. Чудовище не считает бесконечное количество минут до конца "научных исследований". Чудовище не молит о пощаде — оно нападает, рвёт, убивает. Делает так, как делали люди, которым ты подписывал бумаги. Давал полномочия творить всё то, что я пережил, дёргал рычаги каждый божий день, пока я бился в агонии. И сейчас ты смеешь говорить со мной, будто ты не часть всего этого? Да, возможно, я и убил Мальзарха. Косвенно, но я стал причиной его смерти. И я не горжусь этим. Но ты, Икрагас, тоже здесь не просто наблюдатель. Мы все по горло в этой крови. Только ты называешь это "инструкциями", а я — последствиями. Наши руки все в крови. Моя кровь — на твоих руках. А твоя — уже давно на совести.—Икрагас молчал.— Чудовище сказало бы всё это? — дополнил Сейзам. — Ну и кто же сейчас это чудовище?— Тебе суждено остаться чудовищем, — наконец ответил Икрагас, поставив локоть на стол. — Я — механизм. Все те люди, окружавшие тебя, — лишь механизм. Шестерни, двигающиеся правящим. А ты — нечто иное в двигателе. То, что мешает. А от лишнего в механизме, как правило, избавляются. Однако ты был крайне сложно выводимым пятном. Ты был тем, кто не подвластен той смерти, которую мы пытались тебе предоставить. Значит, ранее названный мною "механизм" предпримет другие полномочия. Точнее — уже принял... Сейзам, ты выиграл. От всего сердца поздравляю. Но ты играл на "войне" по нашим правилам, поэтому и "победу" мы предоставим тебе по нашим условиям. Ты вернёшься домой, к Самуй, в свой новый большой дом — под охраной, но в полной изоляции. Самуй и твои посетители не будут обязаны подчиняться этой изоляции, если ты будешь её соблюдать...—Икрагас вновь прокашлялся.— Так или иначе... Ты, по сути, добился своего. Однако стоило оно того, м? —— Стоило, — ответил Сейзам спустя несколько мгновений молчания. — Я вернусь домой, к Самуй — это всё, что имеет значение. —Икрагас улыбнулся, встал, обтряхнул пиджак, свернул испачканный в чернилах платок и положил его в карман.— Ты говорил то же самое день назад, — сказал Икрагас, улыбаясь. — Точь-в-точь, передо мной, пока Дарик пытался обустроить тебя в номере вагона. Неужели не помнишь? —Сейзам молчал, снова уставившись в пол. Он и вправду ничего не помнил.— Я так и думал, — усмехнулся Икрагас. — Но надеюсь, мы не придём к этому разговору вновь. Ведь мне надоело испытывать твою память — и моё терпение. В этот раз я решил разогреть тебя перед тем, как выдать тебе эту новость. Однако сейчас я услышал ответ на вопрос, который так сильно был интересен мне несколько минут назад. Я получил ответ — и я доволен. Доволен также тем, что мой провокационный вопрос никак не повлияет на наши взаимоотношения. Ведь рано или поздно ты вовсе забудешь, о чём мы говорили... Прощай, Сейзам. И я надеюсь, что мы не вернёмся к этому разговору снова — рано или поздно... —Икрагас ушёл. Он ушёл, оставив в помещении смрад смятения и недопонимания, кое так сильно ударило в голову Сейзама, что он на мгновение потерял дар речи от ужасного осознания того, что он слышал эту новость ранее. Слышал, но забыл. Слышал, но снова будто перенёсся во времени. Он снова сконцентрировался на одной точке, застыл. В этот раз объектом фокусировки была муха, которая ползла по столу и взбиралась на комок мятого письма."— Я слышал эту новость, —" пролетело в голове Сейзама. "— Слышал, и не раз... Что ещё я мог слышать? Что ещё я мог видеть? Что ещё я запамятовал, оставив драгоценное воспоминание в глубине собственного подсознания? Что? —"

Муха уже сидела на вершине комка, потирала свои лапки и умывала морду."— Что ещё я невольно оставил в прошлом? —" мысли Сейзама так и не затихали, стали гораздо громче, чем стук рельс. "— Кого я мог оставить там, в прошлом? Кого я мог забыть? —"— Семью, — ответила муха девичьим голосом. Сейзам дёрнулся, выпрямился. Он осторожно прислонил ладонь к голове, потёр виски, где тупая боль ощущалась сильнее всего. Ему просто показалось. Но как только он снова обратил внимание на муху, заметил, что она смотрит прямо на него, отражая его силуэт в своих неисчислимых глазах, хоть это и не было видно."— Бредни, —" подумал Сейзам. "— Уже с ума схожу. Может, уже сошёл? —"В этот раз муха молчала. Вмиг исчезла и уже чёрной, жужжащей точкой образовалась около выхода из номера, летая из стороны в сторону. Сейзам встал, подошёл к выходу. Он принял зов насекомого."— Схожу с ума, —" вновь пронеслось у него в голове и он открыл дверь. Муха, как и ожидалось, улетела прочь, в глубь пассажирских вагонов. Сейзам следовал за ней. Следовал за жужащей точкой, чье жужание так и манило его следователь за ней. И он не сопротивлялся. Сейзам мчался к ней, а движение поезда заставляло ощущать себя вне весомости. Все тогда казалось вне весомости, а муха казалась светлячком освещающий дорогу мрака. Спустя некоторое время Сейзам прошел уже два пассажирских вагона, совершенно пустых. В конце концов он вышел на сидячий вагон, тоже пустой, практически пустой. Муха свернула за кресло, Сейзам рванулся к ней, но вместо своего светлечка он обнаружил нечто иное. Там оказалась молодая девушка, чьи темные волосы слегка растрёпанно были собранны в косу, совсем короткую еле достигающая плеч, но несколько прядей все равно выбились и спадали на лоб. Она была с мягкими чертами лица, и слегка заостреным подбородком. Её темно-зелёные глаза, с оттенками янтарного цвета смотрели в никуда, а тоненькие скривившийся губы спрятались за кулаком, на ладонь которого девушка опирала свою голову, поставив локоть на столик между двумя креслами поставленные друг на против друга.Сейзам молчал, девушка тоже. Ее взгляд не как не пересекался с глазами Сейзама, она дальше смотрела в пустоту. Мужчина медленно подошёл чуть ближе к столу, а затем к креслу на против. Сел за один стол с девушкой — теперь Сейзам мог разглядеть ее получше, не смотря на неловкое ощущения нарушения личного пространства. Но та не как не реагировала, она будто застыла, хотя на этот раз ее взгляд был направлен пряма на Сейзама, которому казалось, что он знает ее, что где-то её видел. Его взгляд осторожно скользил по лицу девушки, и внутри словно заскребли когти — что-то неуловимо знакомое было в её чертах. То ли очертания скул, то ли форма губ... Но он не мог точно сказать. Слишком зыбко. Слишком тонко.Она молчала. Так, как будто её дыхание и вовсе было иллюзией. Лишь слабый вздох, чуть слышный, нарушил тишину, и наконец она заговорила:— Ты давно перестал быть человеком, — произнесла она, не отрывая взгляда от точки где-то рядом с Сейзамом. — Не тогда, когда кристалл вошёл в твоё тело. А позже. Когда ты начал забывать. —— Что ты знаешь о том, что я пережил? — хрипло произнёс он, прислонившись к столу. — О том, каково это — просыпаться каждый день и не понимать, кто ты. О том, каково это — помнить лица, но не имена. Фразы, но не тех, кто их говорил. Страх... этот липкий страх, что однажды забудешь то, что любишь... насовсем. —Она медленно повернула голову. Теперь её глаза встретились с его. Тепло-зелёный оттенок с янтарными искрами ударил прямо в душу. Он знал эти глаза. Когда-то.— Я знаю больше, чем ты думаешь, — прошептала она. — Я знаю, как ты кричал ночью, когда тебе казалось, что вся кожа горит. Я знаю, как ты умолял о забвении... а потом, когда оно пришло — умолял вернуть хоть что-то. Хоть один взгляд. Хоть голос. Хоть её имя. —

— Я не хотел забывать... Никогда. Я не знал, что забуду. Это...— Сейзам показал на кристалл во лбу — Это сделало это со мной. И эти эксперименты, эти дни без окон, без времени. Всё унесло с собой что-то важное. И я чувствую, как внутри остаются только тени.—Девушка склонила голову набок. Снова тишина. Только глухое позвякивание рельс за окнами.— А если я скажу, что ты всё ещё помнишь? — тихо сказала она. — Где-то там, глубоко. Подо льдом боли. Под слоями экспериментов. Имён, страха, криков. Она всё ещё там. —Сейзам замер. Он смотрел на неё, как на откровение. Как на солнце сквозь пепел.— Кто ты? — спросил он. Голос дрожал. — Откуда ты знаешь это всё? —— Я — тень, — ответила она. — То, что уже не вернуть. То, что неминуемым откликом пришло к тебе. Ты всегда будешь помнить одну из дочерей — Самуй. Когда-нибудь вспомнишь и Элизабет Соввен. Но вот меня... —— Элизабет...? — сказал Сейзам, тихо подняв взгляд.— Нет... Не она. Тебе суждено вспомнить всё. Но не меня. —— Элизабет Соввен... Элизабет Соввен... —— Сейзам! — сказал Икрагас Сиггир, сидящий перед ним.Сейзам очнулся. Осмотрелся. Он всё ещё находился в своём купе вагона, держа то самое письмо Самуй.— Чего ты замер-то? — сказал Икрагас снова, с очевидным раздражением в голосе. — Что у тебя со взглядом-то...— Где девушка? — перебил Сейзам, обернувшись с одной стороны в другую и обратно.— Какая ещё девушка? — усмехнулся старик. — Здесь никого нет. Ни души, кроме меня и тебя в этом помещении. Где-то в дальних вагонах сидит Дарик, но...— Нет, Икрагас, — снова перебил Сейзам. Старик в свою очередь скривил губы в раздражённой гримасе. — Всё же что-то здесь осталось... — добавил он, снова застыл, сконцентрировав внимание на мухе, которая гуляла по буквам, вырисованным на письме Самуй.— Будь по-твоему, — пожал плечами Икрагас. — Так или иначе, у меня есть новость...— Знаю, — прервал Сейзам его в очередной раз. — Я еду в Сибнель, в дом, из которого не смогу выйти по собственной воле. Но я буду с Самуй. Только это имеет значение. —В этот раз раздражённое лицо Икрагаса сменилось на недоумение и, в некотором роде, облегчение — в очередной раз объяснять что-либо не было нужды.— Я многое вспомнил, — продолжал Сейзам. — Многое. И я поклялся себе больше не забывать. Я поклялся, что больше не забуду. Запомню — и не забуду. —Он не врал. Он действительно многое вспомнил. Он вспомнил Элизабет Соввен, ту, чей голос уже никогда не прозвучит. Вспомнил многое... но не ту самую тень. Не ту самую вторую дочку. Вспомнил Элизабет Соввен, думал о ней сотни раз, и думал даже после того, как простнулся в холодном поту собственной постели уже в своем новом доме в подземной Сибнели...10— Крайне странное утро сегодня вышло. — сказала Самуй идя в сторону собственного дома. Одной рукой она придерживала куртку на которой разошелся замок, а под подмышкой уже другой руки — тащила книжку, которая она читала ещё, находясь в Сибнельском штабе. Сама книжка была не чем иным, как "У всего есть конец" или "Сказание о конце", автор которого был, сам Адледалура Фильдермок — поэт родом из Бровильграда — ныне это Дерфоград и Варневерена. Кен, который шел за ней вместе с Двухсотым, заметил на ее лице некие улики "сегодняшнего странного утра" ещё тогда, когда встретил ее в штабе, но значению он этому не придал. Мешки под глазами, и слегка покрасневшие глаза — если первое было уже обыденностью, то ее раздражённые глаза были уже странностью.— Отец сегодня простнулся с криком, самым ранним утром, когда ещё колокол часовни не пробил. — продолжала Самуй. — Рванулся в коридор, весь в слезах. "Снова кошмар небось" подумала я, подошла к нему значит. А он вдруг начал "Элизабет Соввен, Элиза, я вспомнил ее!". Этого имени с его уст я не слышала с тех пор когда у него появился этот Кристал во лбу. А когда пыталась спросить о маме или Лоре — так он отмахивался, говорил понятия не имеет, о чем речь... В этот раз тоже решила не спрашивать, молча разрыдалась, вот-ж зараза. И продолжила рыдать тогда, когда он пересказывал свой сон, где рассказывал о своем прошлом. О его отсутствии. Ну, тогда, когда его в командировку в Дерфоград отправили. Ужасные вещи творились с ним, однако... а он и не рассказывал. —Она резко повернулась, увидела как Кен идет за ней уставившись куда-то в сторону.— Ты слушаешь меня хоть? —— Ну, да. — ответил Кен невозмутимо, повернувшись к ней только сейчас. — Ты продолжай, расскажи, что с дядюшкой случилось. —— Не хочу. — букрнула Самуй продолжая идти. — И не вздумай спрашивать ради подробности его истории, ясно? Он, ну, не предсказуем. Сам понимаешь. Без памяти — это как без головы на плечах. Тебя это тоже касается Двухсотый! —— А он тоже войдёт? — спросил Кен, а Двухсотый слегка ссутулился, чтобы слышать их разговор чуть лушче. Впрочем, он слышал их и так отлично, это был лишь жест заинтересованность.— А-обезательно! — сказала Самуй. — Это я на рабочем месте невозмутима и серьёзна, но всегда чертовски хотела поболтать с твоим напарником, Кен. Не каждый день я вижу четырехрукого, ростом в полторы меня. Так ты ещё просмотри, весь молчаливый загадочный. Ни черта не известно кроме того, что ты с Кеном двигаешь по Сибнели отчайно работенки ищешь. Ты хоть говорящий, м? —— Говорящий, говорящий! — усмехнулся Кен, не заметив как он прервал Двухсотого который уже пытался выдавить из себя слово. — Просто молвит маленько. Вставить может пару слов изредко, зато метко! Ну и конечно же, разболтать его впринцепе возможно, и тогда не жди — когда он наконец заткнется. —Самуй ответила на лыбу Кена слегка скривив края губ, чтобы они превратились в еле уловимую улыбку. Также делала ее мама, когда-то.— Все же...— вздохнула она. — Мы с твоим напарником похожи, Кен. Ну, чего медлить то, заходите. —Она слегка приоткрыла деревянные врата во двор дома, к которому тройка уже подошла. Двор был небольшой, но несмотря на это — тесным его назвать язык не поворачивался. Здесь нашлось место для одинокой скамьи, к которой вела аккуратно выложенная дорожка из каменных плит. В стороне стояла беседка — круглая, простая, с таким же круглым столом в центре, покрытым тонким слоем снега. На противоположной стороне двора лежали сложенные в штабель брёвна и несколько каминных колонн, брошенных как попало — этот угол будто ждал заботливой руки. Оттого двор казался ещё просторнее, как будто воздух здесь свободно гулял между предметами, не спотыкаясь о хлам.Сам дом стоял в нескольких метрах от скамьи и занимал всю оставшуюся площадь. Он был выстроен из грубого, но добротного камня, деревянных балок и крепких колонн. Деревянные элементы будто обвивали его каркас, как живые жилы — сплетаясь и поддерживая конструкцию двухэтажного дома. Окна бросались в глаза: на первый взгляд казалось, что они вовсе не стеклянные, а сделаны из какого-то полупрозрачного пластика — странного, с едва заметной рябью, будто в отражении воды. Все это — детали, на которые в первую очередь обратил внимание Двухсотый. Он был здесь впервые. В отличие от Кена, который прошёл во двор как к себе домой — вместе с Самуй, направляясь к входу.

Практически в этот же момент из входной двери выглянул высокий мужчина. Сначала робко, довольно нехотя. Но когда он увидел Самуй и своих гостей — аккуратно распахнул дверь, явив себя полностью. Волосы уже не спадали на лицо — они были коротко пострижены, из-за чего лицо мужчины можно было разглядеть без особого труда. Приятная, добрая улыбка появилась на его лице, однако она не могла скрыть шрамы, бледную кожу, усталые, хоть и полные гостеприимного тепла глаза. А также, самое главное — кристалл во лбу, потухший, уже не пурпурного цвета, не цвета великого разлома двадцать лет назад.— Дождались, — не переставая улыбаться, сказал мужчина. — Дождались, наконец. Здравствуй, Кенольт, и его дорогой друг-напарник...—— Здравствуйте, дядюшка Сейзам! — сказал Кенфольт с ответной улыбкой, пропустив мимо ушей неправильное произношение своего имени. — Очень рад здесь находиться! Благодарю за тёплый приют меня и моего друга. Его, кстати, Двухсотым кличут! Он на вид хмурый и большой, но вы не переживайте — на самом деле он паинька, мухи не обидит. —Двухсотый замешкался, подумав, какую именно ладонь протянуть для рукопожатия.— Здравствуй ещё раз, Двухсотый, — сказал Сейзам, наблюдая, как мутант в неловком молчании подбирает руку для приветственного жеста. — Мне про тебя Самуй рассказывала. Думал, мол, твои четыре руки — это лишь метафора, а в действительности ты на самом деле необычен. Дай любую... Вот так. Ах, какая ладонь-то здоровая...—Двухсотый пожал руку Сейзаму, внимательно наблюдая за чуждым ритуалом рукопожатия. Более того, он отметил его бледную кожу, а также исхудавшие, морщинистые руки. Кен наблюдал со стороны, удивляясь равнодушию дядюшки к анти-естественному.— Думаю, мы закончили, — еле уловимо усмехнулся Сейзам. — Теперь прошу, заходите. Нечего вам на морозе стоять. Дома тепло, я всё подготовил для посиделки. Прошу, входите. —Теперь уже Самуй удивлённо глянула на отца. Придерживая худыми руками дверь, Сейзам позволил войти сначала Кену, потом Двухсотому — которому пришлось наклониться, — и, наконец, впустив дочь, закрыл за собой дверь, войдя в последнюю очередь.— Знатно вы здесь дом наладили! — сказал Кен, но сразу же постыдился своих слов, осознав, что его выражение можно было воспринять как оскорбление. — Ну, я имею в виду — мол, наладили. Раньше тоже было неплохо...— Я понял, — спокойно ответил Сейзам. — Нет нужды оправдываться. —Вход в дом сразу же привёл их в просторную гостиную. Ковёр, когда-то запылившийся, ныне выглядел как новый. Бледные узоры на нём теперь были яркими, вернувшими свой изначальный вид. Такими же яркими были и картины, на которых были изображены городские пейзажи Сибнели давнего времени, а также портрет светловолосой женщины в коричневом свитере. Кен не помнил этих картин раньше, однако подозревал, что до того, как они появились на этих стенах, они лишь скапливали пыль в какой-нибудь кладовке. Около тумбы стоял длинный, угловой диван цвета вороньего крыла — напротив же стоял такой же изогнутый стол, на котором уже были готовы тарелки и блюдца, рядом с чайничком, с которого, казалось, до сих пор шёл пар кипятка.— Па-а-ап... — сказала Самуй со сдержанной восторженностью, глядя на аккуратно приготовленные бутерброды с листом салата, помидором, копчёным мясом и импровизированным соусом, посыпанным чёрным и белым кунжутом. — А давно ты начал готовить? —— Готовить? — усмехнулся Сейзам. — Это даже готовкой назвать трудно. Обыкновенные бутерброды, которые любила готовить твоя мама. Правда, она использовала оленину или ветчину вместо щелкунчика, но разницы почти нет — всё едино. Прошу, садитесь, попробуйте. —Кен принял приглашение, аккуратно сел где-то посередине, стараясь не задевать стол ногами. Самуй села рядом, Сейзам — с краю, а Двухсотый придвинул к столу кресло, которое всё это время стояло рядом. Он поместился в нём, не пытаясь даже протиснуться на удобный диван — боялся перевернуть стол своим крупным телосложением, усугубляющим его неуклюжесть в неловких ситуациях.

— И всё-таки... очень даже хорошо, — улыбнулась Самуй, попробовав первое за долгое время «изделие» отца. Кен подтвердил, кивая и жуя бутерброд. Двухсотый не ел, и Сейзам это заметил.— А ты что в стороне-то? — спросил Сейзам. — Не стесняйся, чувствуй себя как дома...— Ну и ты его не смущай, пап, — добавила Самуй, после чего обратилась к Двухсотому: — Как могу к тебе обращаться? Совсем спросить забыла. Помимо «Двухсотого», у тебя ведь должно быть более... не знаю, как назвать... более «человеческое» имя, что ли? Ну, так есть? Или отнюдь? —— Джикен, — кивнул Двухсотый.— Джикен? — повторила она. — Бьюсь об заклад, что к этому руку приложил Кен. Но, в этот раз, должна признать — неплохо. Учитывая, какие ты иногда «креативные» имена давал своим «друзьям». —Она саркастично зыркнула на него, чуть ли не издевательски.— Помню, помню — будто вчера было. Нашёл где-то Кен на улице собаку бродяжью и дал ей погоняло «Посвинтосрункинс». И так, пока та не откинула ласты от какой-то заразы. Благо тогда Кен не пострадал, хотя до сих пор диву даюсь, что ничего он от этой собаки не подцепил. —Кен закатил глаза, вздохнул, выпил кипятка из кружки. Чая не было.— Вы его и в юности знали? — спросил Джикен неуверенно.— А то, — подтвердила Самуй, собираясь разъяснять мутанту крайне запутанное семейное древо.— Кен — мой племянник, двоюродный, — сказал Сейзам. — Моя сестра была его матерью... — мужчина резко замолчал, помолчал несколько мгновений, поняв, что её имя он вряд ли вспомнит. — Была его матерью... — повторил он. — Она позже пропала. Кен остался один, будучи сиротой-малюткой. После чего его подобрали сильверские священники для предстоящей особой Сильверской традиции — «Келеодогаравен». Суть традиции в том, что правящий выбирает одного из шести сирот-мальчиков, которых приводят к нему богослужители. Предварительно сирот отмывают, учат манерам, этикету и всему в этом духе — и, как правило, этим занимаются «приближённые» к сироте — самые близкие родственники, которых только могут найти. Под эту ношу попались мы с моей Самуй... Ну и как итог — Кен стал одним из тех, кого выбрал Керган Ланс-Лорие, тогдашний правящий Сибнели. А тот, кого выбирает правящий, становится его приёмным сыном, а в будущем — возможно, и правителем Сибнели, если у правящего нет родных детей. —— А если родной сын у правящего уже есть, — добавил Кен, — то приёмный становится учеником старшего богослужителя, а позже — его правой рукой... Мне попался, чёрт его возьми, Тарзаэл Вардакс. —Кен с мелкой вспышкой злости доел свой бутерброд. Двухсотый всё ещё помнил диалог его напарника с Тарзаэлом. Самуй, в свою очередь, не вникала в суть рассказа своего отца. Она и так всё это знала. Её удивляло нечто иное.«— Он всё помнит, —» пронеслось в её голове. «— Помнит... точнее, вспомнил. Долгие месяцы, может годы, мой отец не мог вспомнить свою собственную супругу, иногда забывал моё или своё имя и бился в конвульсиях и ярости от собственного сумасшествия. А теперь, практически без запинки рассказывает о Кенфольте, который посещал его в последний раз чуть ли не около трёх месяцев назад. Неужели всё так просто возвращается на свои места? Неужели, после всех этих бесконечных дней его мучений, он снова становится... нормальным? —»— Твой пыл, Кен, всё так же горит ярким пламенем, — сказал Сейзам, вытерев губу от воды большим пальцем. — Сколько тебя помню — ты всегда шёл против систем, сильверских традиций и правил...— И иногда это играло с нами в плохую шутку, — ехидно дополнила Самуй. — А также, ты, как правило, всегда приходишь к нам не просто так. Неужели только из-за того, что я тебе сегодня напомнила навестить Сейзама — ты и впрямь явился? Ну или, как обычно, есть какая-то причина?— Ну-у, причина есть, ясное дело, — робко сказал он, но в этот же момент громко и уверенно добавил: — Но желание навестить дядю тоже огромную роль играет. Основную, то есть! —

— Не томи уже, — вздохнула Самуй. — Что у тебя там?— Для начала введу в курс дела! — презентабельно сказал Кен. — Мы с Двухсотым получили задание — заняться поисками и поимкой некой особы, которая сильно насолила сибнельцам. Если не ошибаюсь, у этой особы на плечах груз совести по убийству трёх невинных людей... Или всё же виновных? Не суть — сами ни черта пока что не знаем. Но! — добавил парень, доставая из своей сумки небольшую записную книжку, где лежало пару вложенных между страницами листов. Сейзам замер, когда увидел на корочке книжки знакомые ему иероглифы.— Это мы нашли, выразимся так: «на месте преступления». Какой-то мужчина, в маске, похожей на птичий клюв, сидел и разгадывал место, куда мы прибыли по догадкам очевидцев. Если точнее — к месту жительства подозреваемой...— Что за особа-то?— Потерпи, Самуй. Сейчас узнаем. Ну, если вы, конечно, понимаете, что здесь написано. —Кен открыл записную книжку вновь, всмотрелся в красивый почерк и стал читать, периодически запинаясь или вовсе неправильно произнося то или иное слово. Для него язык был непонятным.— Zunächst... möchte ich darauf hinweisen, dass... Ну и ну... Кхм-кхм, dieser „Übermensch" Mia heißt...— Что ещё за Мия? — спросил Сейзам, перебив попытку чтения. После его слов все направили взгляд на него.— Дядюшка Сейзам... — удивлённо сказал Кен. — Вы понимаете всё, что здесь написано? —— Да, понимаю, — ответил Сейзам, подняв взгляд и посмотрев прямо в глаза Кена. — Это бровильградский диалект Сильфонарии. Там, где я был... в Дерфограде — всегда на нём говорили...— Невероятно. Тогда, могу ли я...? —— Можешь, — снова прервал его Сейзам. — Я помогу. Нет, прошу, оставь книгу у себя. Читай вслух. Ибо когда я слышу этот язык — я воспринимаю его лучше. Да и эта «письменность» невольно заставляет вспомнить нечто плохое. —Кен молча согласился, устроился поудобнее на диване. Самуй не отпускала взгляда с отца. Двухсотый, в свою очередь, подвинулся к Кену, чтобы понаблюдать за его чтением. Кен читал медленно. Сейзам переводил каждое слово, практически в такт чтению. Он переводил всё.

— Подведём итоги моих наблюдений, — записывал на бровильградском диалекте Либер де Ле Сайсферс, по прозвищу "Ящер". — Существо, за которым я вёл наблюдение, представляет собой носителя трансформационной мутации, а также субъекта с наличием выраженного аномального гермафродитизма. Однако, половые признаки проявляются не сразу, ибо смена гендерной экспрессии происходит через некий акт морфогенетического превращения, затрагивающий не только физическую оболочку объекта, но и его когнитивно-поведенческую составляющую.Мия — существо, идентифицирующее себя в женском облике — обладает пылким, импульсивным темпераментом. Монон — мужское альтер-эго — напротив, демонстрирует выраженный холод, рассудительность и интровертированное спокойствие, в чём, возможно, отражается архетипическая дихотомия стихий, ассоциируемых с каждым обличьем. Кстати о стихиях: каждое из воплощений владеет специфической формой Арканы стихийных сил, или, по классификации адепто-Ефрайдеров, "Поток".Мия управляет Огненным Потоком, тогда как Монон — Потоком Льда и Аномальной Температурной Энтропии. Если бы не их очевидная магическая компетенция, я бы счёл данный субъект типичным разумным Многоликом с диссоциативным расстройством идентичности, что является характерной патологией для их подвида. Однако отсутствие любой зависимости от ефрайдерских биотехнологий позволяет уверенно классифицировать наблюдаемый экземпляр как Арканиста Потока, а трансформация и гермафродитизм — как вероятный побочный результат неконтролируемой экстракции силы из источника Потока.Наблюдение показало, что существо использовало Аркану в инциденте схватки с самим собой в одном из переулков Сибнели. Полагаю, вторая форма проявляется в виде независимой сущности, доступной восприятию лишь субъектам с тяжёлыми когнитивными нарушениями, либо же является материализацией расщеплённого сознания. Так или иначе, результат поединка оказался фатальным: чрезмерная флуктуация формы привела к тяжелому физиологическому сбою. Конечная стадия трансформации представляла собой гомогенную массу, сочетающую в себе анатомические признаки обеих персоналий.Разумеется, физиология стабилизировалась при возникновении угрозы со стороны местных правоохранителей. Стоит отметить, что последние, по недомыслию или по безразличию, сочли мою плату в сто пятьдесят сибнельских крон адекватной компенсацией за насильственную транспортировку девочки, не подозревая, что объект способен на плазменную эмиссию из ладоней.Результат предсказуем: трое оперативников, ныне мной обозначаемые как "Три Пятьдесятки", были дезинтегрированы в процессе конфронтации. Информацию о произошедшем оперативно распространил Икрагас Сиггир, отвечающий за средства массовой информации Сибнели. По моей просьбе описание существа составил мой коллега Борис, действовавший под псевдонимом "Бо-Дрэд". Оно легло в основу ориентировки под именем "девочка-пиромантка".Существо, как мне удалось проследить, покинуло зону конфликта и направилось, по-видимому, на перехват некоего Альфреда Бранта Франклина, в народе известного как "Пустынный человек с крюком". Единственным рациональным маршрутом покинуть Сибнель с последующим достижением Росенрота является логистическая ветвь "Сибнель — Дестьерн". Следовательно, с высокой долей вероятности, объект инкорпорирован в один из грузовиков данного направления, и будет прибывать в Дестьерн приблизительно через восемь недель.Настоящую запись я совершаю из предполагаемого логова субъекта. Типичное жилище в неблагополучном районе, ничем не примечательное. Здесь же расположен один из рекрутских храмов, служащий плацдармом для отбора в рамках обряда Keleodogaraven: богослужители Сильвера собирают сирот и детей нищих для церемонии, предшествующей выбору новым правящим одного из них.Конец фрагмента.

— Как тебе наш дом? Да, живём мы не богато, но я считаю самое главное — не замерзаем! Да и тем более, здесь очень даже комфортно, так ещё и я всегда рядом с отцом! — Самуй была оживленная, прям как обычно, пронеслось в мыслях у мутанта. Она села на диван находящийся в ее комнате, рядом с Джикеном, подогнув одну ногу под себя. Она была маленькой по сравнению с Двухсотым так что и места ей вполне хватало, даже на таком небольшом диванчике.— У вас... уютно, да. Незнаю как в других домах, я ведь вырос совсем не в таких условиях... — Двухсотый не был разговорчивым, а особенно в такой теме и с такой девушкой. Она, по его мнению, и по сравнению с ним такая живая, как будто в ней беспрерывно крутятся шестерёнки, хотя Кен постоянно считал ее крайне пассивной, ну или через чур строгой в том или ином плане. Так или иначе, все же взгляды Кена и Двухсотого совподались — иногда, рядом с ней можно было и устать.— Ах, бедный ты. — вздохнула Самуй. — Что-ж ты такой вечно унылый... Хотя, могу докапываться, но не суть. Думаю, в этом доме тебе гораздо комфортнее, когда рядом находится Кен. Кстати говоря о нем, как вы вообще познакомились? —— Долгая история. — отмазался от ответа Двухсотый. — Очень долгая. Что ты делаешь? —Она потянулась своей рукой к его руке, которая была размером вдвое больше её ладони. Он напряжно убрал руку, отмахнулся. Джикен не знал, что ожидать от неё.— Да не боись. — все же схватила она его за руку. — Я лишь посмотреть. Вот это ручище!— Люди, обычно, не выражают столь сильного интереса ко мне и моему телу. — насторожился мутант. — Ты, явно, выбиваешся с толпы своей несдержанностью...— Выражают, выражают. — усмехнулась Самуй. — Точнее, выражали бы. Если их не ограничивал общественный порядок, твое личное пространство и все в этом духе. Но, как видишь — ты у меня дома, и общественные нормы меня здесь не тревожат. —— А что насчёт личного пространства? — искал Двухсотый за что бы такое зацепиться, дабы Самуй перестала разглядывать его руки.— Да брось. — вздохнула она. — Я тебе ведь вредить не буду. А те кто очень хотели бы тебя осмотреть, изучить — тот явно бы сделал тебе больно или чего ещё хуже. К примеру возьмём того бровильградского ученного, автора тех записок по поводу Мии и второго... Как его там? Не суть.

Тот бы, и все ему подобные — точно тебя на куски разрезали просто из любопытства. —— С чем связано такое увлечение мной и той девочкой у таких как Либер? —— Ты просто "другой". — ответила Самуй. — Все до единого воспринимают это "другое" по разному. У каждого свой взгляд на это. Например я в тебе ничего такого "другого" не вижу, кроме того что ты большой и четырехрукий. Некоторые видят в тебе монстра, потенциальную опастность. А третие — видят в тебе научный объект, интерес. Сечешь? Ну, имею ввиду — понимаешь? —Двухсотый лишь кивнул, отвернулся. Около дивана стоял шкаф, на котором помимо дверц, расположились полочки — на которых, среди книг, в том числе и записных — находилась некая плюшевая игрушка. Мутант робко протянул свою руку, длины которой вполне хватало для того чтобы достать вещь лежащая на высокой полке.Игрушкой оказалась плюшевым медведем с надписью на пузе "Любимой...", дальше надпись была практически стертой, лишь первая буква "Л" еле проглядывалась на вышевке. Самуй в свою очередь, уже давно отпустив руку мутанта, прошла в глубь своей комнаты.— Самуй. — сказал Джикен неожиданно. Девушка повернулась. Он впервые начал диалог. — Твой отец... у него какие-то проблемы с памятью, да? —Двухсотый, всё ещё перебирая игрушку чуть ли не всеми четырьмя руками, перевел взгляд на девушку. А ее физиономия сведетельствовала о неохоте отвечать на такие вопросы.— Да. — ответила она, перебив при этом мутанта, который только что хотел отозвать свой вопрос.— Понял. — кивнул Двухсотый, после чего поставив игрушку на диван, предварительно стрехнув с медведя пыль, и усадив его на подушку. — Ты извини, за прямоту. — продолжал он. — Стараюсь быть максимально тактичным. —— Все в порядке. — спокойно ответила Самуй. — Ты, ведь даже, не совсем чтобы человек. Ошибаться в наших, человеческих, убогих чувств — это нормально для тебя. — дополнила она, с насмешливой улыбкой на лице.Двухсотый глядел на нее, в ее глаза. Далеко не сразу, но он, на удевление себе, понял дразнилку.— А глаза у тебя... — взглянула Самуй на Двухсотого восторженно. — Чернющие... Пряма таки, тюленьи! —Двухсотый усмехнулся, почесал затылок, думал как ответить.— Спасибо тебе, я вроде знал. — сказал он, но тут же захотел перевести тему. — Все же, насчёт Сейзама. Точнее, точнее тебя Самуй. Не знаю как твой отец, но был бы я на его месте — я бы, как говорят люди, гордился тобой. Ты ведь единственная, кто находится с ним с того момента, как это с ним произошло? Ты ...молодец. Носишь на себе ношу некой "памятки" для отца, да и впринцепе на твоей ноше твой отец в целом. Думаю нелегко запоминать всю возможную информацию для двух людей разом. Знаешь, ты можешь, там, рассчитывать на помощь Кена. Вы ведь семья, по сути своей. Ну и на мою помощь тоже. Проси если что-то надо. Не тащи всё в одиночку, ты ещё много кому нужна. —Он неожиданно положил свою руку ей на голову— Ну, так выражают сочувствие человеческая раса? — засомневался он. — Похоже хоть? —Самуй лишь кивнула, неловко пыталась приобнять руку мутанта, в качестве жеста благодартва за оказанную "нечеловеческую" поддержку. Но в тот момент когда ее пальцы соприкоснулись с его рукой, Двухсотый рефлекторно убрал ее.— Что-ж ты не привыкнешь то... — глухо усмехнулась она, а Двухсотый улыбнулся в ответ. Ее нижняя губа еле уловима задрожала, она не помнит когда последний раз слышала подобные слова. Хотелось заплакать. Зарыдать снова, даже не смотря на то, что ей казалось, она вырадала все свои слезы ещё утром в объятиях отца. Ей хотелось говорить, хотелось рассказать что ей тяжело. Но она не могла. Но она просто хотела сказать "помоги".

— Ну и ну, — сказал Кенфольт, задумавшись. — Похоже, у нашей Мии проблем больше, чем казалось на первый взгляд. —— Ты с Двухсотым собирался ловить её насильственно, против воли? — спросил Сейзам, всё ещё вникая в переведённое. Он ловил себя на том, что некоторые детали ускользали, и смысл обретал расплывчатые очертания в его голове.— Отнюдь, — покачал головой Кен. — Мы её не тронем. Конечно, нам придётся задержать и доставить ее в штаб, но я настаиваю на помиловании. Она ведь подросток... просто ребёнок. Как и её, ну тот самый, типо брат. —Сейзам наклонил голову к плечу, прищурился, а затем покачал головой.— Не кажется ли тебе, — начал он, — что такие надежды — крайняя наивность? Кенольт, ты уже взрослый. Ты должен понимать, что в нынешних реалиях помилования почти не случаются. Любая потенциальная угроза либо устраняется, либо... перерабатывается во благо. —— Мия пойдёт на благо. Вот увидите. Я чувствую — она не причинит никому зла не умышленно, — возразил Кен.— Я про другое «благо», — глухо сказал Сейзам.Кен не стал спорить. Он взглянул на дядю, сжал кулаки и выругался вполголоса.— Ладно, дядюшка Сейзам... Не только ради этой Мии я готов покинуть Сибнель. — Он выдохнул. — Когда я услышал, что она, возможно, двигается в сторону Дестьерна, а там уже рукой подать до Росенрота — у меня появилась мысль. —Он замолчал на мгновение.— Я хочу попасть на те самые переговоры — между Аргето и Альфредом. Хочу быть там. Я... я чувствую, что что-то пойдёт не так. Всё это не к добру. Да, может глупо. Но я хочу быть частью того, что происходит. Хочу быть рядом, если случится беда. Если начнётся что-то, чего уже не остановить... я хочу быть там, чтобы попытаться хотя бы чуть-чуть направить это. Чтобы, если что, взять вину на себя. Понять. Предотвратить. Может, я и не Ланс-Лорие по крови... но я — сын Кергана. Я не хочу, чтобы имя нашей семьи оставалось на полях. —Он выдохнул. Сейзам слушал молча.— И знаешь, эта книжка — эта чертова тетрадка безумца, которую нашел Я с Двухсотым, — даёт мне повод. Формальный, бюрократически оправданный повод выехать за границу. Даже если мне никто не верит — я всё равно поеду. —— Огромный риск, Кен, — покачал головой Сейзам.— Знаю, — ответил он жёстко.— Цель слишком размыта... и путь её вряд ли оправдает, — продолжал Сейзам. — Это не игра, Кен. Не игра, особенно земли юга, Росенрот. —— Знаю, — повторил Кен, тише. — Но иногда, если ты сам не проложишь себе путь — ты останешься в тени чужих решений. А я в этой тени давно, осмелюсь сказать что даже всю свою осознанную жизнь. —Сейзам хотел что-то сказать, вставить хоть слово — но ощутил, как суть произнесённого Кеном ускользает, расслаивается в сознании, будто тёплый пар в холодном воздухе. Признание, прозвучавшее секунду назад, почти сразу поблекло в его памяти: не исчезло совсем, нет — но осталось от него лишь смутное эхо решимости и неясная горечь обиды. На миг Сейзам даже подумал, что говорил не Кен. Но тут же осёкся, встряхнул себя внутренне — и в тот же момент парень снова заговорил, выведя его из странного оцепенения.— Просто, понимаешь, вот оно — практически перёд мной, возможность показать себя, да и за одно дело сделать. Не могу я упустить этого, не могу просто взять и упустить. — продолжил парень, а его голос дрогнул, хоть и не потерял твердости. Сейзам кивнул головой машинально, глядя в никуда. Он видел как губы Кена шевелятся, слышал звуки, слова, но очень приглушённо — будто сейчас, он находился с другой стороны плотного стекла. Все о чем говорил парень, будто разбивалась о тяжесть и звон в голове Сейзама.— Я хочу быть как Керган, может быть, даже как ты, дядюшка Сейзам, — Кен не успокаивался, продолжал с глазами, полными чего-то, нечто живого. — Не хочу быть в тени, хочу внести что-нибудь такое... Ну, чтобы я мог гордиться собой, да и ты тоже мог, да все бы могли! Даже вас взять, дядюшка Сейзам — вы ведь внесли вклад в медицину? Там, эксперименты ставили или как оно? Мне Самуй рассказывала, в суть, конечно, не вдавалась, но...

— И благо, — прервал его Сейзам, услышав очередное упоминание экспериментов Мальзарха. — Продолжай о себе, прошу. —— Ну... — замешкался Кенфольт. — Лишним быть не хочу. Ну и всё.— Ты не лишний, Кен, — глухо ответил Сейзам, взглянув на парня. — Но будь предельно осторожным. Знай, что то, что кажется шансом, иногда оказывается... чем-то нечто другим. —— Знаю я. Но всё равно пойду, — ответил Кен. — Потому что живу я раз — и не хочу прожить этот единственный раз словно невидимка. —— Не проживёт. Не проживёт предназначенный ему единственный раз до конца. — пронеслось в голове Сейзама, но голос был не его — нечто иное говорило в нём, шептало. — Не проживёт... — повторило нечто. Сейзам молчал.— А вот вы, дядюшка Сейзам, — нарушил повисшее в воздухе молчание парень, — как так получилось, что из-за несчастного случая вы стали тем, с помощью которого на свете появилось столько полезных вещей и... других медицинских штучек? —Сейзам молчал. Он уставился взглядом куда-то в сторону парня, но вовсе на него не смотрел. А смотрел он на женский силуэт, на тень, которая пряталась между шкафом и углом просторного зала. Она стояла неподвижно, таращилась на Сейзама своими невидимыми глазами — но даже несмотря на это, взгляд фигуры был столь же ощутимым, как и головокружение, которое внезапно ударило в голову Сейзама. Он смотрел на неё, не мог оторвать взгляда.— Дядюшка Сейзам? —Сейзам молчал. Молчал долго, замер, застыл. Кожа его побледнела, а лоб залился холодным потом.— Да-да... Я слушаю... — ответил наконец мужчина невнятно, очень глухо.— Всё давным-давно предопределено, — сказала тень. — Всё предначертано, всё ясно. Всё так, как велит госпожа судьба и её произвол. И предначертано нам гореть. Гореть всем. Гореть тёмным пламенем, гореть огнём, сгорать всегда и догорать в муках. И ты горишь. Огнём горишь — когда дышишь, когда спишь...— Нет... нет...— Без тебя она страдает, в пепле медленно сгорает...— Всё кончилось... Не может быть...— Всё только начинается. Всё только начинает гореть...— Папа, сколько же ты тут сидишь? — сказала Самуй, которая присела рядом, слегка приобняв отца.Мужчина дёрнулся, в некотором роде даже очнулся. Он осмотрелся: в комнате не было ни света, ни тех закусок на столе, ни Кена с Двухсотым. Была только Самуй.— Где остальные? —— Ушли. Давно причём, — спокойно сказала Самуй. — После того как Кен тебе выговаривался. Конечно, далеко не всё услышала — подслушала только его завершающую «речь». Потом он пошёл искать Двухсотого, который в нашей уборной пытался нужду справить. —Она усмехнулась краем губ. Сейзам молчал.— Благо, без катастроф обошлось. — вздохнула она. — А ты сидел тут и пялился в никуда. Иногда откликался на вопросы — невнятно, слов почти не разобрать. Иногда просто кивал, головой покачивал — с задержкой, будто вяло вспоминал, что тебя о чём-то спросили. Вообщем, не суть. Хоть слышал нас, и на этом благо. А что насчёт тех двоих — так эта парочка побыла у нас ещё какое-то время — час, может, два — и ушли за этой... как её... «пироманткой». —Закончила Самуй, сделав жест, будто отмахнувшись рукой от воспоминания. Она взглянула на отца, чью реакцию можно было воспринять как за безразличность, ну или очередное проявление его смятености.— Ты меня слышишь, а, пап? —Отец слышал. Однако будучи застывшим, уставившись в пространство, в пустоту. Через некоторое время Сейзам ответил, но с заметной задержкой — лёгким кивком, по-своему наглядно доказывая, насколько поздно доходили до него слова.— Да, — повторил он. — Слышу. —Он поднялся — точнее, попытался встать рывком, но в тот же миг снова, бесшумно осел на диван.— Да, Самуй. Слышу, — повторил он тише и вновь попытался подняться. На этот раз — исключительно при поддержке Самуй.Но, вопреки ожиданиям, мужчина встал уверенно, твёрдо, даже не покачнувшись. Девушка приготовилась ощутить его тяжесть — но ощутила лишь лёгкое сопротивление. Она не стала препятствовать. Отец бережно отстранил её руку собственной, холодной рукой, задержал взгляд вглубь тёмного коридора. В тьму.

Смотрел долго, безрезультатно пытавшись что-то разглядеть, сам не зная что именно.— Мне... — голос Сейзама дрогнул. Самуй заметила это не сразу, не придала значения.— Мне нужно... в твою комнату, Самуй. —— Ты, чего...?— Нужно. В комнату. — перебил ее отец, и сделал несколько шагов в сторону лестницы ведущая на второй этаж. Самуй осталась, отпустила отца. Его тон был твердым, в некотором плане даже строгим, однако тон его голоса никак не сочитался со взглядом его ошарашенных глаз, смотрящие в глубь тьмы. Он шел, медленно, осторожно. Он боялся поворачивать за углы, ведь мысли о том, что он может наткнуться на очередные фигуры в тени — заставляли тело дрожать. Он повернул. Потом, поднялся по ступеням, предварительно прислонившись подмышкой к перилам, схватившись за них обоими руками. Он боялся упасть, хоть его ноги и шагали твердо. Но он боялся. Боялся той тьмы которая плетется за ним, по ступеням. Боялся несуществующих фигур, которые наблюдали за ним, за каждым его полные страха шагом своими невидимыми глазами. А может быть эти фигуры были явью? Он не знал, он боялся. Боялся их шепот, их нескончаемые и громкие сплетни, которые переплетались между собой создавая звуковой поток хаоса, в волны проходящие по говорящим стенам и по Сейзаму, заставляя его тело дрожать ещё сильнее. Он поднялся, но его ноги стали его подводить. Голова загудела, звон в ушах был невыносимым. Он взялся за лоб, ощутил кончиками пальцев то, как темная, алая, горячая кровь стикала по его лбу, по его пальцам. Это была его кровь, настоящая кровь. Мрак немного развеется, Сейзам смог увидеть то что было в конце коридора. Его Кристалл во лбу стал светиться пурпурно-розоватовым светом, цвет великого разлома. Свечение позволило ему развидеть фигуру, ту тень, которую он боялся увидеть больше всего. Силует девушки, которая пряталась за шкафом пару минут того назад. Или пару часов тому назад? Сейзам не знал, он боялся. Но вскоре, страх превратился в ярость.— Это была ты!— кричал он отчайно, сквозь слезы. — Это была ты! Ты, ты, ты! —Он встал, разбежался прямо в силует девушки. Сейзам схватил ее, взял за шею, вместе с ней вломился в комнату Самуй. Ему казалось, то что комната абсолютно пустая. И под абсолютной пустотой, имеется ввиду — абсолютная пустота. В комнате не было ничего, не мебели, не вещей, не стен, ничего. Абсолютно ничего. Он повалил девушку на пол, точнее на невидимую платформу которая была во мраке абсолютной пустоты.— Это была ты...— повторил он тише, Но не без ненависти в голосе. — Ты сделала меня сумасшедшим. Ты была в том поезде. Ты наблюдала за мной пока я сплю, пока я бьюсь в конвульсиях и страдаю. Это все ты. Ты причина моего сумасшествия. Но с меня хватит! —— Все по произволу судьбы. — ответила девушка спокойно, не раскрывая уста. — Я была с тобой с самого начала. Я стала причиной твоего сумасшествия, ибо ты сам пошел за мной, сквозь ту пургу. Ты принял свой произвол судьбы, свой неминуемый отклик. Это был ты. Ты. —Большие пальцы Сейзама стали сдавливать ее шею. Безуспешно. Он понимал это, но отчайно продолжал пытаться убить эту тень. Он пытался убить свой страх, убить фигуру которая возможно ему просто мниться.— И все же ты ближе... — продолжала тень. — Все ближе. Каждый день. Ты здесь, со мной, сейчас. Ты все ближе хоть и боишься меня. — тень медленно вставала, сопротивляясь удушению мужчины. Она будто вовсе не ощущала тяжести на себе. Тень приподнялась, а Сейзам все ещё держал ее шею, но слабее. Фигура медленно приближала свое лицо к окровавленному лицу Сейзама.— Однако... Ты все ещё не помнишь кто я. Знаешь, но не помнишь. Знаешь, но мое имя давно кажется тебе чуждым, потерянным, забытым...—— Что ты такое...— его голос дрожал. — Кто ты? —— Я...тень...— прошептала фигура, и исчезла...Сейзам лёг без сил. Комната Самуй была нормальной, теперь она была нормальной. Он лежал на мягком ковре пепельного цвета. Его окружил большой шкаф у письменного стола, не совсем таки и вместительный диван, тумбочка, незаправленная кровать, пару нераспокованных коробок, лежащая на полу энциклопедия и шторы подоконника.

Комната была нормальной. Он лежал, неподвижно некоторое время. Его кровь со лба, кажущаяся чуть светлее из-за розоватого света издающийся от кристалла во лбу, стала стекать по вискам, по волосам, а некоторые капли крови растекались по щекам, заканчивая свой кровавый маршрут около затылочной части головы или изредка на полу, оставляя алое пятно. В комнате было темно. Настолько темно, что тьма поглатила бы и сам страх, если бы не некий ночник в голове Сейзама. Однако ему вовсе не было страшно, лишь безразлично. Он смотрел в пустоту, в потолок, уже ничего не пытаясь разглядеть, он просто смотрел в пустоту. Мужчина встал, когда в его голову дошла мысль о том, что в любой момент сюда может зайти Самуй и испугаться, если она обнаружит собственного отца с окровавленным лицом, и глазами полные пустой безразличностью. Он встал, однако не на ноги, всего лишь подняв туловище. Желание подняться полностью перебивала ноющая боль по всему телу, и настигнувшая его вновь безразличность, пустота внутри себя. Он нехотя осмотрелся. Его взгляд обнаружил плюшевого медведя, аккуратно посаженный на диванчик около подушки у подлокотника. Чёрные, пластиковые, медвежевые глаза игрушки смотрели на Сейзама, в его глаза."— Тень. —" пронеслось в голове Сейзама.Он встал, осел на диван. Взял медвеженка в руки. Он смотрел на игрушку, на её тёплый, запылённый мех, на крошечные глазки-бусинки, чёрные и ровные. Капли его крови стекали по лбу, и одна из них уже растеклась по пузу медвежонка."— Любимой Л... —" прочитал Сейзам то, что было за мутной пеленой взгляда и пятнами крови.— Любимой Л...— повторил он, но уже вслух.— Л... Любимой... Любимой Л...—Сейзам замер. Голоса. Смешки. Скрип гравия под ногами.Жёлтые листья медленно кружатся в воздухе. Самуй, лет шести или семи, бежит вперёд, в полосатой рубашке, вся сияющая от счастья. Сейзам сидел на скамье, около развилки аллеи.— Пап! Смотри, я нашла улитку! — кричит она, показывая крошечного слизнека у себя на ладошке.— Самуй, убери. — сказал он еле уловимо улыбнувшись, аккуратно отодвинув от своего лица ладонь девочки. — Ты же знаешь, я брезгую всякой такой всячины. Убери Самуй, прошу. —Девочка послушалась, убежала в сторону деревьев, где возможно, собрались другие дети. Все это время он чувствовал, как нечто прислонилась к его плечу. Он повернулся. Ещё одна маленькая девочка, возможно даже младше Самуй, прижалась к плечу Сейзама. Сопела. Девочка одетая в платье сливочного цвета была тише, возможно задремавшей. Мужчина приобнял ее.— Может ты тоже поищешь что-то интересное? — спросил Сейзам. Она молчала. Молчала долго. Лишь шелест листьев и ветер сдувающий пыль и ветки с дорожек делала тишину менее невыносимой.— Так ты и есть та самая тень. — сказал Сейзам тихо, с сожалением в голосе.— Да. — сказала девочка, отстранившись от отца. Теперь молчал Сейзам. Он взглянул вглубь деревьев, раскинутые по аллее.— А это все ...— продолжил Сейзам. — Что это все вокруг? —— Аллея. — ответила девочка. — Твое воспоминание. —— Может, я сплю? — спросил Сейзам спокойно, но далеко не сразу.— Нет. Ты никогда не спал, сколько бы я за тобой ни наблюдала. —— Поэтому я и не спал. — вздохнул Сейзам. — Я не спал, ибо ты всегда наблюдала за мною. Каждый раз я будто в параличе, когда ты смотришь на меня из под темного угла. Я не могу кричать, не могу пошевелится, лишь смотреть глазами полные страха. Смотреть на тебя и бояться. Больше ничего. — он опустил голову, потом снова посмотрел на девочку. — Но зачем? —Девочка молчала. Молчала долго.— Я все ждала когда ты вспомнишь. Вспомнишь сам, иначе мои слова тебе бы ничего не дали. —Сейзам снова уставился в пол, задумался. Очередное молчание развеял подувший ветерок.— Ты не Элизабет Соввен, в этом сомнений нет. — наконец сказал Сейзам.— Верно. — девочка кивнула. — Она мертва. Она не является к тебе во снах, не наблюдает за тобой, не ждёт когда ты скажешь ее имя. Я — не она. Я все ещё то, что ждёт. Я все ещё то, что живёт. —

— Значит ли это, — продолжал Сейзам. — то что где-то есть то, что я все ещё не потерял. То что могу вернуть? —Девочка повернулась, взглянула на Сейзама своими темно-зелёными глазами, с оттенками янтарного цвета.— Да. Я где-то там... Далеко, очень далеко. В песках. —Голоса. Смешки. Скрип гравия под ногами. Жёлтые листья медленно кружатся в воздухе, а прохладный ветерок отправлял их в небо, под сопровождением шелеста деревьев слегка склоняющееся в разные стороны. Солнце мелькало меж веток, а ее лучи бликом отражались от мокрых камней после недавнего дождя. Голоса. Смешки. Скрип гравия под ногами. Жизнь. Память. Тень.— Я наконец понял кто ты. — сказал Сейзам, смотря в небо, смотря на всё того же медвежонка в руках. На плюшевую игрушку с запекшейся кровью на пузе. С надписью, почти стертой, почти забытой. Надписью, которую оставили ей, когда-то давно. Когда ещё не было тьмы. Не было разлома. Не было крика в голове. Не было этой пустоты в комнате. Не было кристалла во лбу и стекающей на игрушку крови. Была она, он, они, и тишина.— Лориадара Соввен. — сказал он тихо. — Лориадара Соввен. Дочь Элизабет. Сестра Самуй. Моя дочь... Лора. —

Если бы в ту ночь кто-то завернул в сторону полузабытого переулка, прорезанного ржавыми трубами и висящими в темноте потухшими фонарями,если бы, пройдя мимо тени высокой вышки, что склонилась над жилыми домами, он наугад свернул к лестнице, ведущей на уровень выше многослойной структуры городка,и если бы вдруг, не спеша, с фонарём в руках заглянул в одно из запотевших окон, укрытых мраком...

...он бы увидел комнату.Увидел бы мужчину, сидящего на краю дивана.С плюшевым медвежонком в руках.С лицом — окровавленным и тихим.С глазами, в которых не было больше страха.Не было больше ничего.

Он бы увидел, как мужчина что-то шепчет — медленно, почти неслышно.И как свет из кристалла у него во лбу разгорается слабо, но ровно, розоватым отсветом.И как где-то в полумраке комнаты, ближе к подушке, мягко отбрасывает тень забытое имя.

А чуть выше, над чердаком, между скрученными прутьями старой решётки,в темени, которую не тревожил даже ветер,сидела ворона. Одна.Она склонилась над гнездом, перебирая ветки, маленькие железные прутья —создавая подобие очага, где её птенцы могли бы найти тепло среди ветров жестокого севера.

Если бы кто-то здесь заблудился, он бы увидел, как ветер проносился по крышам зданий,увидел бы, как рев ветра сдувает пыль, камешки и снег, поднимая вьюгу.Он бы увидел, как вместе с пургой поднимаются в небо чёрные птицы.Как десятки ворон устремляются вверх, каркая и исчезая в небе спрятанный потолком подземной Сибнели.

Но никто не прошёл этим переулком.Никто не поднялся по лестнице.Никто не заглянул в окно.

Лишь вороны взмыли в небо.Лишь они были теми, кто увидел, как возрождается человек.Лишь они стали свидетелями того,что зовётся неминуемым откликом.