Градус кипения

Всю неделю Кристиан крутился вокруг меня: провожал до кабинетов, пытался носить мою сумку и отпускал сомнительные комплименты. Том на глазах у школы разыгрывал полное равнодушие, но напряжение между нами росло с каждым днем.

И вот наступила долгожданная пятница.

Когда железная дверь подвала захлопнулась за моей спиной, я выдохнула с облегчением. Наконец-то. Без свидетелей, без чужих глаз.

— Том? — позвала я, проходя вглубь коридора.Он стоял у стеллажа с коробками. Его бумбокс орал на максимальной громкости — тяжелые, грязные гитарные рифы Tokio Hotel буквально сотрясали бетонные стены. Том даже не повернулся, когда я подошла. Он агрессивно, с силой швырнул тяжелую стопку старых книг в ящик, едва не разбив его.

— Каулитц, ты чего творишь? — я подошла к магнитофону и резко нажала на кнопку выключения. Подвал погрузился в звенящую тишину. — Мы так не договаривались.

Том медленно развернулся. Его кепка была натянута низко, скрывая глаза, но я видела, как тяжело и прерывисто он дышит.

— Включи музыку обратно, Адамс, — тихо, опасно процедил он сквозь зубы.

— Нет, не включу, пока ты не объяснишь, почему ведешь себя как последний придурок! — моя дерзость мгновенно взяла верх. Я сделала шаг к нему, скрестив руки. — Ты игнорировал меня всю неделю!

— Я игнорировал?! — Том сорвался. Он преодолел расстояние между нами в один широкий шаг, схватил меня за плечи и с силой прижал к деревянному стеллажу. Коробки над нашими головами жалобно звякнули. — А что должен был делать я, Аврора? Смотреть, как этот мюнхенский выскочка пускает слюни на твою шею? Смотреть, как он трогает твой локоть на истории?!

— Он просто попросил ручку, Том! — выкрикнула я, глядя прямо в его бушующие глаза. Наш пульс стучал в унисон.

— Мне плевать, что он просил! — Том почти кричал, его лицо было в паре сантиметров от моего. От него веяло чистым, первобытным собственничеством. — Перед школой мы можем играть в ненависть сколько угодно. Но когда этот ублюдок смотрит на тебя так, будто имеет право... я едва сдерживаюсь, чтобы не разбить ему голову гитарой прямо на сцене! Ты моя, Адамс. Поняла меня? Моя.

— Так докажи это, Каулитц, а не ори на меня в пустом подвале, — выдохнула я, дерзко подаваясь вперед.

Том коротко рыкнул и впился в мои губы яростным, собственническим поцелуем. Это было больно, горячо и до безумия правильно. Он целовал меня так, словно пытался стереть любые воспоминания о новеньком, его руки намертво сжали мою талию, прижимая к своему горячему телу. В этой темноте, за закрытой дверью, правила устанавливал только он.