10

Телефон в руке казался непривычно тяжёлым, будто в нём скопилась вся моя вечерняя усталость и эта внезапная, глухая тоска, которая накатила ни с того ни с сего. На улице давно стемнело, фонари за окном горели тускло, как будто и им было лень светить ярко. Я смотрела на экран, на имя Джоба, и пальцы сами собой нажимали кнопку вызова.

Гудок. Ещё один. Я уже хотела сбросить, сказать себе, что это глупость, что он спит, у него завтра тренировка, ему надо отдыхать... Но на третьем гудке в трубке раздался сонный, чуть хриплый голос:

— Алло? Ками? Что-то случилось?

И от этого «случилось» внутри всё сжалось. Потому что ничего не случилось — просто мир вдруг стал слишком большим и слишком пустым, а мне хотелось, чтобы кто-то сказал: «Всё нормально, ты не одна».

— Ничего, — прошептала я, и голос предательски дрогнул. — Прости, я... наверное, не надо было. Ты спишь.

В трубке повисла короткая пауза — та самая, когда человек ещё не до конца проснулся, но уже всё понял. И Джоб не стал делать вид, что ничего не замечает.

— Не клади трубку, — тихо сказал он. — Я тут. Просто скажи, что с тобой. Или не говори. Можем вообще про что угодно. Про погоду. Про то, какой сегодня был дурацкий день. Или про то, что круассаны с шоколадом — это преступление против диеты.

Я невольно улыбнулась сквозь подступающие слёзы:

— Круассаны — не преступление.

— Вот и я так думаю, — уже чуть бодрее ответил он. — Так что там? Ты просто не можешь уснуть? Или кто-то обидел?

— Никто не обидел, — честно призналась я. — Просто... стало грустно. Без причины. И вдруг поняла, что не хочу сидеть с этой грустью одна. Хотела услышать чей-нибудь голос. Твой.

Он помолчал секунду, а потом я услышала, как он, наверное, сел на кровати — в трубке что-то шелестело, будто одеяло скользило по простыне.

— Я тут, — снова повторил он, уже твёрже. — И я не злюсь, что ты позвонила. Честно. Иногда тоже просыпаюсь посреди ночи и думаю: «А если сейчас кому-то тоже не спится?» И хочется, чтобы кто-то просто сказал: «Я тут». Так что... я тут.

От этих слов внутри будто что-то медленно начало оттаивать.

— Спасибо, — прошептала я. — Прости, что вытащила тебя из сна.

— Да ладно, — хмыкнул он. — Сон — он никуда не убежит. А ты... ты сейчас где? Дома? В своей комнате?

— Да. Сижу у окна. На улице тихо. Только где-то далеко машина проехала.

— Представь, что я тоже сижу у окна, — вдруг сказал он. — Только у своего. И мы смотрим на одну и ту же ночь. И если тебе хочется просто помолчать — я буду молчать. Если хочется выговориться — я слушаю. Даже если ты будешь рассказывать про то, как Фил опять съел твою шоколадку.

Я тихо рассмеялась, и этот смех уже не был горьким:

— Он её не съел. Он спрятал. Сказал, что это «стратегический запас».

— Ну, это уже серьёзное дело, — серьёзно ответил Джоб. — Надо будет ему объяснить, что стратегический запас — это когда ты знаешь, где он лежит. А не когда он исчезает без следа.

Мы помолчали немного, и тишина в трубке уже не давила, а была такой... правильной. Как будто два человека сидят в разных квартирах, в разных комнатах, но разделяют одну и ту же тишину.

— Расскажи что-нибудь, — попросила я тихо. — Что-нибудь обычное. Про тренировку. Про Коула. Про то, как ты сегодня шнуровал бутсы.

И он начал рассказывать. Про то, как Коул опять спорил с тренером, как Карим пытался всех успокоить, как сам Джоб на разминке думал не о мяче, а о том, что забыл купить маме шампунь, который она просила. Рассказывал просто, без пафоса, будто делился самыми обычными вещами, которые и делают день днём, а не просто чёрным пятном в календаре.

А я слушала и чувствовала, как эта глухая тяжесть внутри становится легче, будто с каждым его словом она рассыпается на мелкие кусочки, которые уже не могут меня придавить.

— Знаешь, — сказала я, когда он ненадолго замолчал, — ты умеешь делать обычные вещи важными.

Он хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки:

— Это ты умеешь слушать так, что даже про шампунь хочется рассказывать.

Ещё немного поболтали о пустяках. О том, какой кофе лучше пить утром. О том, что Фил, наверное, уже спит, уткнувшись лицом в подушку, а Эсфирь наверняка читает что-то в телефоне, пока не вырубится. О том, что завтра будет новый день, и, может быть, он окажется чуть лучше, чем кажется сейчас.

Когда я наконец почувствовала, что грусть отступила, стала какой-то далёкой и нестрашной, я тихо сказала:

— Мне уже лучше. Спасибо, что не сбросил. И что не стал говорить «всё будет хорошо», будто это решает проблему.

— Потому что иногда «всё будет хорошо» — это просто слова, — спокойно ответил он. — А «я тут» — это дело.

— Ты хороший, Джоб, — прошептала я.

Он чуть замялся, будто не привык к таким словам, но потом тихо, почти про себя, сказал:

— Ложись спать, ладно? Завтра будет день. И если опять станет грустно — ты знаешь, кому можно позвонить. Даже посреди ночи.

— Ладно, — улыбнулась я. — Спокойной ночи, Джоб.

— Спокойной, — отозвался он. — И... спасибо, что позвонила. Мне тоже было важно это услышать.

Я положила телефон на тумбочку, укуталась в одеяло и закрыла глаза. И впервые за вечер почувствовала, что ночь уже не кажется такой бесконечной. Потому что где-то там, в другом конце города, Джоб тоже лёг обратно в кровать, выдохнул и подумал: «Она в порядке. Сейчас она в порядке».

И этого было достаточно, чтобы спокойно уснуть.