8 арканов и чешуегорлый мохо восьмая убейсебяубейсяубейсебя

и если взгляд нежный окутает тень,всю страстную жизнь искромётно гася,стряхни с кожи пыль, свой шрам не задень,с улыбкой небрежной безмерно любя.присцилла, 9 ноября 2017

Феликс чешется из-за повязки на глазу и пилит свои запястья зубами. Кусает их. Растирает до полосок и пятен, скребёт чем попало: шершавым осколком кружки, нитками, проводом телевизора, игольным ушком, снова зубами. Перебирается выше. К изгибу локтя, к плечу, с которого съехала лямка майки. Феликс бы случайно отрезал своё лицо, если бы не Хёнджин.

- Если хочешь пораниться, - вздыхает Хёнджин, ставит кофе с шоколадкой на пол, цапает руки Феликса и крепко держит, - попроси меня, я принесу что-нибудь поинтереснее ниток и проводов.

- Я не контролирую это, - признаёт Феликс.

- Мне убрать острые предметы?

- Нет, пусть сверкают. Просто будь рядом.

- Ладно. Послушаем что-нибудь?

- Включи из своего любимого. 青葉市子, например.

- Будет тебе 青葉市子.

Хочется навредить себе. Исполосовать кисти рук, изничтожить червивые вены, чтобы перестало ныть и чесаться. Лёд не помогает, сон не помогает, удары кулаками не помогают. Нужно что-то вытащить, разрушить, убить, а что - не ясно. Что-нибудь. То, что нельзя послушать, как 青葉市子, но можно выдернуть. Из мяса, из вен, из самых костей, лишь бы не касаться разрубленной глазницы.

- Джисон стащил пакетик с маленькими камнями и блёстками, чтобы украсить твою повязку.

Феликс безвольно сияет. Немножко блёкло, но искренне. Бинты сползают с его пальцев, и Хёнджину приходится затянуть их покрепче. Рука Феликса еле работает: пробита. Хёнджин садится перед ним на кровать, пьёт кофе, всё ещё сжимает раскрасневшиеся запястья. Мысленно раскладывает на ткани для глаза камушки и алмазные блёстки, спрашивая вдруг:

- Зачем ты её носишь сейчас? Ты ведь в своей комнате.

Скромно добавляет:

- Ты со мной.

Успокаивает, приближаясь:

- Это всего лишь я. Со своими шрамами и ужасами на теле.

Хёнджин целует его в сердцевину глазной повязки, в самое мягкое место, забитое ватой и гипоаллергенным пластырем. Голова Феликса тут же откидывается назад. Будто игрушечная. Шея скулит, кости противно потявкивают. Хёнджин пугается:

- Больно?

- Щекотно.

И жутко чешется.

- Ты ужасно чувствительный, Ликс, - у него выходит светло и грустно. Приятно.

Феликс кивает. Его мама так же сказала. Она резала манго, пила сухой мартини и висела с подругой на телефоне, пока ей сотни раз звонили с разных номеров Бан Чан, Чанбин, Хёнджин, Минхо, Джисон и врачи. Она пришла к Феликсу на третий день. С легчайшего похмелья. Так и сказала, когда он зачем-то разрыдался: «Ты ужасно чувствительный, Ликс». Передала фрукты и деньги, вынесла взгляд Минхо, беспрепятственно проглотила легенду про проволоку, развернулась на каблуках и ушла. Устала, видимо. С моральными вывихами и травмами она справлялась сносно, но если Феликс что-нибудь ломал или терял, то мама, треща по нитям, тоже исчезала. Очень волшебно она это делала. Не то что бы Феликс обижался, но слёзы лились сами - реакция организма на боль.

Дворняжки из питомника «神메뉴» всякое могли бы сотворить с его мамой. Это не секрет. Хотя он и сам бы превосходно справился, как с иными. Всем раздал подарки: матери Чонина - по зубам тепловентилятором (свой Феликс сбросил с окна, чтобы не видеть), конченому брату Джисона - банку в пасть и ногой в затылок, Уджину - битой по коленям до малиновой каши с косточками. И прочие, прочие злые сюрпризы.

Вот и поплатился за свою благотворительную добродетель.

Ему было бы плевать, на самом деле, если бы под кожей не копошились невидимые мокрицы. Их бы расчесать до крови, но не дотянуться без вскрытия.

- Глаза слезятся? Или плачешь? - спрашивает Хёнджин, складывая голову на ногах Феликса. Обоим удобно.

- Это всё ещё от щекотки.

- А я бы уже давно опух от слёз.

- Может, я просто сильнее тебя? - оживляется Феликс, разглаживает черничные волосы. - Может, я хотел стать метателем ножей. Или пилотом. Или моделью. А теперь...

- А теперь ты просто мой. Свыкнись.

Феликс неловко замирает. Смотрит в глаза блистающего Хёнджина. Он будто натыкается на дерево из розовых гвоздей и морганитов, остаётся висеть на нём облаком фруктового суфле, шуршит от ветра, тихонько кровоточит (гвозди всё-таки) и спит. Крошечный, укрытый мхом и листьями, чувствующий мельчайшее изменение погоды. Как мягко. И не отцепиться.

- Я так люблю тебя, - открывается ему Хёнджин.

- И я тебя.

Хёнджин смещается ниже и ложится на его колени, обхватывает их руками. Смотрит снизу вверх, и это получается не столько интимно, сколько дружелюбно.

Хотя щёки в ожогах от любви. От необоснованно неубиваемой, воспламеняющейся любви.

- Мне даже сравнить тебя не с кем, Ликс. Вообще-то это ложь, ты похож на фею из сказок, на эльфа, на ромашку, на прохладное лето с дождями и на принцессу, но...

Он красиво вздыхает.

- ...но ты Феликс. Феликс, которого любит Хёнджин. А я Хёнджин, который любит Феликса. Привет.

- И тебе привет, - совсем оживает Феликс.

Он перед Хёнджином такой распахнутый, не может ничего сделать. И, мать честна́я, он его любит до жути. Каждую его нехорошую, естественную черту: истерики по ночам и дням, безответственность, кривые раны, громкий голос, удушье пальцами из-за очередного приступа самоуничтожения, побеги из дома, еженедельно разбитый лоб, злобные драки с Чанбином, снотворное в кармане.

Всегда получается влюбиться по-новой.

Когда Феликс снимает повязку для глаза, Хёнджин молчаливо отрывает от его тела майку, а от своего - два свитера и футболку с кудрявыми альпаками. Для того, чтобы легче дышалось.

- Мать всё ещё не любит тебя?

- Теперь ещё и смотреть не может, точно не зайдёт.

- Грустно.

- Не очень-то, Джинни.

Феликс бесповоротно летит в его зубы. На вкус они как ароматические палочки: Хёнджин завтракал яблоком, запечённым в пряном меду. Перелом разума ощущается ярче, нежели ноющие дёсны или прикушенный язык. Пробитая, запакованная в бинты рука ломается дрожанием. Хёнджин поправляет гипоаллергенный пластырь на глазу, зарывается в сожжённые волосы, выкрашенные в чёрный, гладит голову Феликса.

Говорит в иллюзорный ожог на щеке:

- Ты светишься.

Феликс смеётся.

- Нет, правда: я закрываю глаза и будто на летней улице стою. Раньше мне казалось, что это из-за твоего цвета волос. А теперь, когда ты чернильный, я понимаю, что это просто ты. Весь ты. Аж бесишь.

Вот оно - самое изощрённое линчевание от Хван Хёнджина. Когда он так говорит, то открывает эру детей в комнате, которая пахнет брусникой и маем.

А лицо Феликса и впрямь лунное. Лицо, перекрытое рубцом из-за чужого ножа, лицо, которое он мог бы случайно отрезать собственными руками.

- Что-нибудь скажешь? - спрашивает Хёнджин.

- Почему порезаны, избиты и испорчены мы, а трупы все другие?

Феликс сам вздрагивает от сказанного. Его мозг то ли хочет быть искренней версией себя, то ли устал изъяснять мысли по-человечески.

- Ла-адно, - Хёнджин вновь разваливается на ногах Феликса, ставит пепельницу на голый живот и кладёт сигарету на язык. - Зубы теперь болят, ты странно целуешься. У тебя пилы во рту, я уверен. То-то ты леденцы сгрызаешь за три секунды.

- Боишься?

- Нет; просто куплю лечебный бальзам, чтобы сохранить губы в более-менее целом состоянии.

- Советую мятную вишню.

- Спасибо.

Хёнджин не курит ещё полчаса, зато трогает Феликса за колени и рассказывает о том, как прошлой ночью гулял с Монстром. Был снегопад. Они ползли через сугробы, бодались, рычали друг на друга, а стоило Хёнджину остановиться, как Монстр забирался на его ботинки и грелся, покусывая шнурки.

Из едва бегающей тявкающей бусинки дворняжка за пару месяцев вызрела в клыкастый механизм. Бан Чан в восторге.

- ...стой, мятную вишню?

- ...ой, вишнёвую мяту.

- ...так-то лучше, Ликс.

Феликс заменяет обычные сигареты на жвачные, и они вдвоём шумно щёлкают челюстями, выдувают пузыри, вертят ногами, а потом синхронно начинают слезиться. Потому что Хёнджин вспоминает о Чонине. Как они втроём катались под машинами, сооружали тысячи лун из мыльных пузырей, лежали на траве и болтали о музыке. Хёнджин вспоминает и транслирует это. Плакать выходит безвольно. В какой-то момент Хёнджин даже извиняется за свою выплёскивающуюся фантазию.

- Я учу латынь.

- О, - Феликс выводит на животе Хёнджина неизвестные миру руны и интересуется: - Для вызова кровожадных духов?

- Для препаратов.

- О, - Феликс не расстраивается, ведь названия всё равно звучат как злые заклинания. - А я запомнил историю возникновения бланманже и его состав.

- Победил.

Феликс устраивает бродилки обглоданными руками по шрамам Хёнджина и напрягает свой целый глаз, стараясь разглядеть что-нибудь на потолке. Он видит будто через спичечный коробок и катушку плёнки. Зрение отвратительное. Кажется, придётся стащить очки Хёнджина.

- Сердце болит, - вздыхает Хёнджин. - Если бушует гнев в твоём сердце, оберегай язык свой от лая.

Феликс приподнимается на локтях, улыбаясь:

- Ты в драмкружок ходил, что ли?

- Что странно - да, но мы наизусть читали всякую древнекорейскую грусть, а эту фразу сказал Чанбин. Он ведь фанат греческих поэтесс. Иногда с ним полезно поболтать.

Тоже улыбается. Сердце всё остановит.

После столетнего разложения на кровати они кое-как находят тёплые вещи, переобуваются, по-своему скрывают раны (Феликс - за повязкой для глаза, Хёнджин - за клыкастой улыбкой), выбираются из окна и бок о бок шагают по подтаявшему льду. Мясо всё ещё чешется. Хёнджин чувствует это и впихивает свои пальцы в ладонь Феликса. Так они и идут, схватившись за руки.

Нужно что-то вытащить, разрушить, убить, а что - не ясно. Что-нибудь. То, что нельзя послушать, как, например, 青葉市子, но можно выдернуть. Из плоти, из вен, из самых костей, лишь бы не касаться разрубленной глазницы.

Феликс выскребает из себя злость: такую реальную, мутировавшую злость. Вооружается ей и не даёт сорваться с цепи на Хёнджина.

Этот подарок он приберёг для других.

И он догадывается, что чешется больше всего.

Кулаки.

* * *

Существует 8 арканов - по старшинству.

Первые два: Бан Чан и Со Чанбин. Бан Чан быстро старел где-то между гибелью мамы в 2000 и выходом Nokia 3310, а Чанбин - между эпидемиями гриппа и блестящим обучением в школе для мальчиков.

Третий и четвёртый арканы: Ли Феликс и Хван Хёнджин. Феликс рос где-то между террористическими актами Аль-Каиды в 2001 и смертью Карлиса Озолса, а Хёнджин - между выходом фильма «Плохой парень» и папиным пьянством.

Пятый и шестой арканы: Ли Минхо и Хан Джисон. Минхо глотал одиночество (кошки появились неслучайно) где-то между знакомством с Чанбином в 2002 и захватом людей во время мюзикла «Норд-Ост», а Джисон - между попытками изнасилования и походами в зоопарк без надзора.

Последние два: Ким Сынмин и Ян Чонин. Тридцатого октября 2010 года йогурт Сынмина остался недоеденным, а книга - недочитанной, а двадцать восьмого февраля 2011 в землю сгустком транквилизаторов с концами впитался Чонин, хотя умер гораздо раньше.

Несмотря на смерти, арканы продолжают быть несчастливой, но всё-таки восьмёркой. Рождаться надо было между фестивалями, а не терактами.

- Ой, - Хёнджин не успевает перешагнуть через порог дешёвой закусочной, как в него влетает Монстр, - что за отмороженный пёс?

Феликс отскакивает в сторону, чтобы не попасть под собачий язык, но врезается в спину Чанбина. Будто в бульдозер. Чанбин давится энергетиком, тут же разворачивается, вкручивает кулак в макушку и растягивает сожжённые волосы Феликса в стороны. Веселится.

- Отцепись от него, - ворчит Минхо, - сейчас же в глаз ударишь случайно.

Чанбин не слышит.

- Тебя ребёнок о чём-то просит, - пищит Феликс, не уворачиваясь от щекотки.

Чанбин захватывает ещё и Минхо, а Джисон сам как-то влезает в скопище чешущихся рук. Хёнджин проливает газировку. Люди и бутылки: всё, как они любят.

Бан Чан появляется рядом в отцовской ветровке, в кровавой бандане, с живейшим взглядом. Он просит:

- Не поубивайте друг друга.

- Что это с тобой?

- Выспался, - закуривает.

Пока родители наблюдали, как их дети взрослели, Бан Чан их растил. Обогащал историческими фактами и уличными терминами, помогал решать математику, дарил рогатки и роликовые коньки, за шкирку затаскивал в «神메뉴», в этот питомник, который для всех (кроме него) стал убежищем.

Бан Чан вытаскивает Феликса из кричащих друг на друга тел и рассматривает повязку для глаза. Тушит сигарету, чтобы не резало зрачок.

- Прости, - серьёзно говорит он. - Кажется, из-за моих детских выходок всем теперь больно.

- Мне просто холодно немного.

Бан Чан гнёт пальцы. Кивает на ткань:

- Джисон хочет утеплить её и украсить, но ты лучше не поддавайся, а то он приклеит к глазнице - потом не отдерёшь.

И Бан Чан быстро сгребает Феликса в объятия, пока за ними бушует требовательный голос Минхо:

- Как вам мой новый кактус?

- Хороший, - отвечает Хёнджин.

- Был, - празднично добавляет Чанбин.

- Был? - ужасается Минхо.

Вся семья в сборе. Она закутывается в куртки, перешнуровывает ботинки, играючи дерётся и гремит оружием, выскакивая из закусочной. Недавний снегопад тает под подошвами. Скользко. Шеи мёрзнут, в капюшоны попадают снежки. Знакомые собаки несутся по человеческим следам, готовятся накинуться на объедки. Хёнджин зачёрпывает снег со льдом и бросается им в рот Минхо - маленький суицидник. Зима смешивается с весной. После неудачной спячки голод разворачивается страшный, поэтому Хёнджин лезет на всех без разбора, Джисон без утайки ворует строительный молоток, Феликс игнорирует чесотку, а остальные громко смеются. Пробегают мимо постера LG и ржавого холодильника под мостом. Шумные невидимки.

Они рыщут в поисках приманки для добычи покрупнее. Им нужен манок для вызова зверей.

И находят. Конечно, они находят.

Уджин кажется безвинным. Сидит на качели, читает про охоту, жуёт арахис. Само олицетворение мира. Почти всегда наедине с собой: Феликс не знает, осознанно ли он бродит в одиночку или его просто не пускают в болото. Не зря. Уджин всего лишь выращивает собак, чтобы натравливать их на людей и отдавать останки Джексону с Бэм-Бэмом. Собак он просто обожает. Наверное, поэтому с таким энтузиазмом сбросил Сынмина с окна - тот напоминал щенка шарпея.

Феликса отправляют первым. На разведку и уничтожение бдительности. Он щёлкает зубами и заскакивает на досточку качели, виснет на цепях, весело раскачивая биту. Шапка сползает на середину сияющего лба.

- Здесь не корт, - бледнеет Уджин.

Кажется, он узнаёт Феликса исключительно по деревянному оружию, что выкрашено в вишнёвый.

- Так и моя бита не для игры в бейсбол.

Феликс животрепещуще ему улыбается. Он качается на дощечке. Будь у него больше времени, он бы вскарабкался на трубу и повис на ней вниз головой, как выворачивающаяся наизнанку обезьяна. Забинтованная рука наверняка отвалится.

- Люди повсюду, - Уджин озирается, а книга об охоте маячит чёрно-белой картинкой убитого медведя.

Воодушевление съедает живьём. Люди и правда есть. Как и дворняжки из питомника, благоразумно разгоняющие их: запихивают в магазины, лгут о том, что их дома полыхают, говорят, что поблизости бегает стая, пришедшая с железнодорожного пути. Джисон перешагивает воображение и запугивает матерей сказкой о недавней трагедии на площадке. Столько детской крови, говорит, утекло.

- Твой глаз...

- О чём читаешь? - перебивает Феликс, беспечно заглядываясь на страницу. - Кроваво. Хоть цветов нет, как и запаха застреленного животного, но возникающее ощущение ни с чем не спутаешь.

Уджин не двигается. Его едва слышно.

- Какое ощущение?

- Счастье.

Счастье от дурости, от бумажного натюрморта из органов, от веса биты в ладони; от вида непростой наживки. Это настоящий деликатес. На нём отыграются в любом случае.

Деликатес срывается с качели, хромая, но Феликс рвёт его капюшон на нитки и забрасывает обратно. Уджин вскрикивает. Колено заметно дрожит.

- Нога не срослась? - заботливо интересуется Феликс, удерживая себя от прикосновения языком к цепи; интересно, быстро прилипнет или нет, он никогда не пробовал.

- Срослась. Неправильно.

- О, - расстраивается Феликс, замечая Чанбина. Тот мрачно жестикулирует около телефонной будки. - А я старался сделать так, чтобы тебе её отпилили.

Он с ноги бьёт в грудь Уджина. Ледоход на правой подошве слепит глаза, крошит чужую куртку и лишь слегка разрезает грудь, а Уджин всё равно пытается крикнуть. Ой. Но Минхо успевает вовремя: заталкивает в его пасть Дхаммападу (у Сынмина было невероятное количество крошечных буддистских книг) и рычит по-кошачьи:

- Выплюнешь - затолкаю обратно и подожгу. Горящая бумага на вкус как твой будущий гроб.

Он реально тащится по огню.

- Ты ел бумагу? - интересуется Феликс.

- Да. А ты?

- Да. Ещё мыло, землю, пенопласт и пластилин.

Чанбин, вроде как, читает их беседу по губам, фыркает, жестикулирует около телефонной будки ещё страшнее. Феликс спрыгивает с качели. Уджин хрипло дышит: по несколько галлонов воздуха за раз. Подлец, бездумно втягивающий запах скорой весны.

- Идём, - бросает Минхо.

Ледоходы Феликса - подточенные, плотно вжитые в подошвы, - разламывают снег под ногами. Такое жёсткое тц-тц. Если хорошенько разогнаться и влететь ими в человека, то можно проткнуть живот, раскромсать бедро или вспороть шею.

- Меня не бросят, - поскуливает Уджин. Острые края Дхаммапады слегка рвут полость его рта. - Меня начнут искать.

Феликс заинтересованно косится в сторону его мычания.

Уточняет:

- А найдут?

Что ж, расправа над Уджином была бы гораздо короче, если бы не Джексон и Бэм-Бэм. Они действительно придут за ним. Феликс в предвкушении. Весь этот фарс, вся эта крошечная погоня вовсе не за убийцами Сынмина, не за метателями ножей, не за воздыхателями Бан Чана. Это поиск близнецов. И их искоренение. Орава жестоких детей на этой территории должна существовать в единственном экземпляре.

В «神메뉴» холодно.

- Без приключений дошли, - объявляет Хёнджин, искристо целуя Феликса в лоб. В месте поцелуя аж что-то вздувается. - Привет, Уджин-а.

- Привет, - едва понятно (зачем-то) блюёт он.

И Хёнджин тут же перестаёт улыбаться.

- Убейся.

На электроплитке стоит банка с тлеющими окурками и кусками ежевичного мыла. Феликс топит в воде обрывки Дхаммапады, толкает Уджина к ящикам из-под овощей. Бан Чан безуспешно щёлкает спичками где-то рядом. Отбрасывает коробок и сигарету, чешет переносицу.

- Кофе бы.

Прорезает взглядом Уджина. Говорит:

- Джексон не тупой. Если он придёт, то кто-то из нас сдохнет, если не придёт, то сдохнешь только ты.

- Он придёт, - заверяет тот.

- В том-то и дело - теперь обязательно придёт, - Бан Чан заваливается на стул и гнёт пальцы. - Каждый из нас видел, как ты тыкал по мобильнику. Мог не стараться и дать его мне, я бы сам позвонил. Ты уже не особо нужен.

Смешно: Уджин слышит в этих фразах надежду. Ему холодно и страшно, он один, он как чешуегорлый мохо, но он надеется. Глупо. Добро Бан Чана изжило себя. Теперь даже при легчайшем изучении его спокойного лица и отцовской души получается лишь бояться. А дворняжки привыкли.

- Давай, Ликс, - уступает Бан Чан.

Вишнёвая бита аж трещит. Локти болят.

Чанбин кровожадно смеётся, поедая чипсы и зрелище, пока Джисон отпихивает Феликса и быстро стучит строительным молотком по позвоночнику Уджина, а Хёнджин маячит поблизости и ждёт момента, когда можно будет вкрутить вилку в его сердце. В «神메뉴» взрослеют наоборот.

Закусочная - это многоликая многоножка, и одно из её лиц доживает последние часы.

Феликс дремлет у стенки, укрытый чужой одеждой, и дуреет от кошмаров. Мама. Трезвая и юная, она тащит его на санках из магазина, по пути злобно обманывая, что он не её сын, а щенок заражённой собаки. Папа. Стоит на обрыве и запускает воздушного змея, его бумажная рожа расширяется, как его зрачки из-за наркотиков. Хёнджин. Висит на цепях, весь в саранче и крови. Бан Чан. Бьётся лбом об электронные часы и понимает, что время кончилось, что ему больше нельзя оставаться ребёнком. Сынмин. Умирает. Чанбин и Минхо. Они воюют за кусок земли и сносят друг другу лица, а потом становятся друзьями. Джисон. Прячется в подвальном шкафу, жмурится, игнорируя пауков в волосах, голод и зов брата. Чонин. Умирает. Монстр. Впивается в челюсть прошлого хозяина, лакает из неё красноту.

Феликсу жарко, и он стареет.

Он открывает один глаз и кое-как разлепляет другой, скрытый повязкой. Слышно, как ресница отрывается от ресницы.

- И впрямь уснул, - мурчит Хёнджин.

Феликс хорошенько вдыхает, выкарабкиваясь из завалов одежды.

- Ты вовремя, - комментирует Чанбин.

Он моет руки в грязной раковине и сплёвывает жвачку в банку на электроплитке. Бан Чан втыкает в чеки, счета и фантики на полу. Говорит, не глядя на Феликса:

- Помнишь, когда-то ты спрашивал, убьём ли мы Уджина?

- Да.

Бан Чан ничего больше не добавляет.

Кругом стынет столько крови, что ясно: её хозяин уже не жилец.

- Пришли, - шипит Минхо.

Джексон, Бэм-Бэм и иные. Скопище. Такая же саранча, как та, что ползала по Хёнджину несколько лет назад. Они вглядываются в ответ и наверняка видят ту же самую картину, только вместо саранчи, например, термиты.

- Убили? - мирно, но безнадёжно спрашивает Джексон.

Как: «Раньше я бы умер за тебя, Крис».

- Да.

Как: «Так умри сейчас, Джексон».

Шкала общей безэмоциональности на пике славы. По одну сторону псы, до зубов вооружённые кухонными вещами: топорами, бутылками из-под соджу, ножами, облезлыми чеснокодавилками. По другую - их близнецы, сплошь усыпанные блёстками от наждачной бумаги, гаражными инструментами, бензином и запахом ростбифа.

Здесь нет хороших.

Бан Чан может убить всех и каждого - и найти этому тысячу оправданий. Сынмин и Чонин могли бы отплатить тем же. Феликс был бы способен на убийство Хёнджина, будь в нём чуть меньше любви.

Джексон всегда готов схватиться за нож. Он жжёт Феликса крошечными зрачками. Говорит:

- Я бы извинялся за твою глазную боль, но повязка тебе к лицу.

- Я бы извинился за боль Уджина, но он мёртв, ему плевать.

Зрачки Джексона не становятся шире только из-за героина. Он сухо кашляет. Бэм-Бэм крутит головой, натыкается на лужи, пятна и слои крови.

- И... кто его так?

Феликс отвечает нараспев:

- Не знаю. Когда его закололи, я спал.

Срабатывает.

Джексону стоит только распахнуть куртку, как Бан Чан вылетает на него с пилящим орудием. Это самосуд. Каждого - над каждым. Феликс вгрызается в щёку Бэм-Бэма, Хёнджин подбирает вишнёвую биту и слюни, Чанбин разъёбывает морды локтями; по кухне носятся ожившие кошмары. Шумят и орут. Феликс прикусывает чужую кожу, добираясь до скуловой кости, выхватывает ножик и задыхается от ударов в живот. Срывает пуговицы с воротника Бэм-Бэма. Становится зловредной мышкой, что копошится в подгнившей траве. Под ногами ломаются погнутые ложки.

- Убью, зверина, - ликует Бэм-Бэм.

- Начни с себя, - торжествует Феликс.

И страшно хрипит, когда смятый живот обращается в синюшный шар. Сколько же ударов он упустил, пока обгладывал щёку? Феликс проверяет свой испуг по сердцебиению. Примеряется ножом к вене Бэм-Бэма. И делает первое, что приходит на ум в опасной тесноте: несётся в подсобку, в груду ковров, рулонов, проводов и неисправных приборов. Бэм-Бэм бодро скачет по пятам. Меж его пальцев ютится молоток для дробления костей. Феликс успевает хорошенько рассечь вену Бэм-Бэма, забегает в подсобку, врезается в выключатель и запинается об исхудавшую руку Уджина.

Замирает над телом.

Разглядывает бледное лицо.

Его будто... ели.

- Вот ты... - дышит Бэм-Бэм, крепко держится за мокрое запястье, быстро слабеет. Тоже останавливается. Искривляется: - Уджин-а.

И просто заваливается на пол. Падает с грохотом, цепляет за собой скрученные ковры и ролики. Из вены мучительно льётся, полностью заполняет шрам, бегущий вдоль кисти руки. Феликс глубоко проткнул.

- Будешь бить лежачего? - сопит Бэм-Бэм, хватаясь за окоченевшие пальцы Уджина.

- Нет, - Феликс подхватывает провода от зарядных устройств, ламп и пылесосов (Чанбин срезал их для успокоения). Складывает в одну линию. Придавливает колени Бэм-Бэма. По пальцам течёт кровь. - Буду истреблять саранчу.

Асфиксия - тошнотворный процесс.

В подсобке лежат тела. Ламинат запачкан. Нужно куда-нибудь выбросить молоток для дробления костей.

Феликс блюёт останками чужого удушья, пьёт из бутылки женьшеневого вина, глотает леденец, находит Хёнджина, у которого лицо изранено, и прижимается к его зубам. Холодные. И Феликс замёрз.

Заснеженная ягода и снежноягодник.

- Что же с нами будет? - тихо удивляется Хёнджин.

Тоже прикончил кого-то. Футболка покраснела.

- Не знаю. Что-нибудь придумаем.

Они сдавленно целуются и отскакивают друг от друга, разбегаясь. Феликс валится на спину из-за чьего-то удара в слепой глаз. Его выгребает Минхо. Как же он сияет. Раскалённый, живучий, с пружинами в икрах, он сжигает кожу одним прикосновением. Чанбин режет ухо ревущего ублюдка, игнорируя зубоскальство. Псы и коты тоже ломают свои когти.

- Давай, подходи, - яростно орёт Джисон, и Минхо механически поворачивается, - я сразу сожру твою поджелудочную!

Феликс вслепую носится по головам, пока повязка тяжелеет от крови, а целый глаз - от усталости. Он хочет разом всё прекратить. Съесть ложку мёда за маму. Убить Джексона. Выпить литр крови за всех летучих мышей мира. Убить Джексона. Выплюнуть отупевший зуб мудрости. Убить Джексона.

- Что-то горит, - рокочет Минхо.

- Уверен?

- Гарь я не перепутаю ни с чем.

Феликс принюхивается. У него острые клыки, но не обоняние.

- Не чувствую.

- Собирай всех, кого увидишь, - приказывает Минхо на бегу, - и тащись на улицу.

Чанбин раскрашивает костяшки об алый нос зубоскала, Хёнджин влетает макушкой в холодильник, Джисон бродит по осколкам от посуды и вытаскивает из Минхо кусок тарелки. Феликс стекленеет от безжалостного восторга. Вот это скорость. Минхо ведь только-только стоял рядом и отплёвывался едва уловимым дымом, а теперь из него торчат фаянс и вилка.

Нет лишь Бан Чана.

Стоит Феликсу подумать о нём, как тот выносится из кабинета отца и горит. Штаны ранят глаза, полыхают. Кровавая бандана обвязана вокруг лба, и на мгновение кажется, что с Бан Чана срезали скальп.

- Я поджёг его, - объявляет он, пока Феликс хватает банку с электроплитки и размазывает воду, окурки и ежевичные обмылки по горящей ткани. - Он попросил. Попросил сжечь его. Я о Джексоне.

- Валим! - кричит Джисон.

- Дым, блять, повсюду!

- Почему датчики не работают?!

Голоса и руки отчаянно подгоняют.

- Ты поджёг весь кабинет, - с ужасом понимает Феликс.

Нет. Это что-то вроде самосожжения. Джексон - лишь инструмент. «神메뉴» сама по себе не хочет жить. Потому что их закусочная, их питомник, их приют - это многоликая многоножка, а последнее её лицо скоро умрёт.

Бан Чан выталкивает всех наружу. Подтаявший порог хрустит под ступнями. Феликс стаскивает с подошв ледоходы и валится на изрезанную спину Хёнджина. Щека мокнет в крови. Чанбин падает на руку Феликса, Джисон - на смятое плечо Чанбина, Минхо - на Джисона. Бан Чан стоит рядом, пока около его лодыжки вьются все закусочные звери. Они шипят на огонь и выползающую саранчу.

- Не верю, - шепчет Феликс.

Они выходят победителями, но, по сути, не выходят вообще.

А в их глазах - разных, в общем, глазах, - горит такой же ребёнок, как и все они. Ещё одна смерть.

- И где мне жить? - дуется Джисон.

- Не "где", а "как". В бегах, - предполагает Минхо.

- Самооборона не прокатит?

- Сложно сказать, - вклинивается Чанбин и кусает сигарету.

Перед ним бушует пламя, а он подкуривает от простецкой зажигалки.

- Ты попробуй, Бинни.

Чанбин удобно устраивается на руке Феликса, смотрит на горячую черепицу. Курит. Тянет вместе с затяжкой:

- Джексон невменяемый, вооружённый и ебанутый.

- Был.

Хёнджин ворочается на тёплом снегу, уточняя:

- Ебанутый и невменяемый? Разве не одно и то же?

- Нет. Ты ведь тоже ёбнутый, но понимаешь это.

- Спасибо, блин.

- Всё, не хочу объяснять, отвалите.

Они замолкают. Бан Чан стоит к ним спиной, втыкает в вывеску «神메뉴».

А потом разворачивается и во всеуслышание смеётся:

- Отец меня убьёт.

Он заваливается рядом, подкуривает от сигареты Чанбина, мёрзнет. Будто бы уничтожение закусочной разбило его доспех, и теперь ему тоже весело, странно и прохладно. Феликс им любуется.

Они рассаживаются перед горящей плотью теперь безликого ребёнка и передают две сигареты по кругу. Монстр сворачивается у ноги Бан Чана.

Феликс приваливается к плечу Хёнджина. Получает поцелуй в язык, сигаретный дым и тихое признание в ухо:

- Я так устал от смертей, что совсем ничего не чувствую.

Феликс вытягивает ноги к огню. Дышит Хёнджину в висок:

- А я вижу всех вас маленькими, в спортивной форме. Вы играете в Го, пьёте самодельные напитки, обмениваетесь кассетами, как попало стрижёте волосы, никого не впускаете в убежище из одеял, прячете синяки за наклейками и спите друг на дружке. И я вас люблю.

- Теперь чувствую. Спасибо.

Вокруг два окурка, дети, похоронившие дворняжку и друзей, неизведанность и проблесковые маячки.

В дешёвой закусочной «神메뉴» было холодно, и они её сожгли.

А если, например, кто-то будет вглядываться в них, как в жутчайшую тьму, они выбьют ему глаза.

А если, например, где-нибудь скажут, что они слишком кровожадные и безрассудные, они рассмеются, сплюнут кровь и закурят.

А если, например, какой-нибудь собакоподобный ребёнок рискнёт попросить у них помощи, они его спасут.Примечания:дарю вам последнюю главу перед своим днём рождения, не подавились, надеюсь. я рисовала эту часть 20 лет и вспомнила про стишок, который написала для йеннифэр, но его украл слеповатый феликс8 глав, 8 лет, 8 дворняжек, как я и планировала, можете поругаться в комментарияхпотому чтод а, я любитель недосказанных концовок, и так ясно, что всё плачевно