Часть 5

Хёнджин ждал три дня. Три дня, пока Феликс отъедался, отсыпался, переставал дрожать по ночам. Три дня, пока сам готовил, стирал, сидел на полу у дивана и слушал чужое дыхание. Три дня, пока внутри него вызревало решение — твёрдое, как спусковой крючок.

На четвёртое утро он встал затемно. Феликс спал, свернувшись калачиком под пледом, светлые волосы разметались по подушке. Хёнджин посмотрел на него минуту, может, две. Потом достал из-под кресла «Макаров». Проверил обойму — семь патронов. Затолкал за пояс, накинул куртку и вышел, не хлопнув дверью.

До особняка старика Пака — сорок минут на трассе. Хёнджин ехал молча, выключив музыку. В голове было пусто и чисто, как в стволе перед выстрелом. Он не планировал речь. Не репетировал. Знал только одно: обратной дороги не будет.

Охрану у ворот он положил за тридцать секунд. Одного — в шею шприцем, второго — ножом под ребро, пока тот тянулся к рации. Тела упали в кусты роз, и Хёнджин подумал, что красные цветы теперь будут расти ещё выше.

В кабинете старика Пака горел настольный светильник. Сам старик сидел в кожаном кресле, маленький, сухой, с пальцами, унизанными перстнями. На столе перед ним — телефон, пепельница, полная окурков, и бокал с виски, который он так и не допил.

Хёнджин вошёл без стука. Пнул дверь ногой, держа пистолет на уровне глаз.

— Ты, — старик Пак даже не вздрогнул. Только сощурился, как старая черепаха. — Где заказ, ублюдок? Где голова австралийца?

— Живой, — сказал Хёнджин. Подошёл к столу, но садиться не стал. Встал напротив, стволом в грудь старику.

— Что значит живой? Я заплатил за труп! За мясо! Ты должен был вынести его оттуда в пакете!

— Я передумал.

Старик Пак встал. Лицо налилось красным, жилы на шее вздулись, как черви. Он заорал — так, что слюна полетела на стекло стола:

— Ты никто, Хёнджин! Ты пёс! Цепной пёс, который жрёт из моей миски! Я закажу и тебя! И тебя, и твоего пидорского дружка! Вы оба сдохнете в канаве, я лично прострелю вам…

— Я люблю Феликса, — перебил Хёнджин.

Тишина. Даже лампа, казалось, перестала жужжать.

Старик Пак замер с открытым ртом. Потом засмеялся — гадко, надрывно, с хрипом.

— Любишь? Ты, киллер? Ты вообще знаешь, что это за слово? Любовь — это когда ты готов сдохнуть за кого-то. Ты готов, сука?

Хёнджин посмотрел на него. Спокойно. Почти скучающе.

— Я люблю Феликса как вампир любит кровь, — сказал он. Голос ровный, без дрожи. — Без него я просто пустой мешок с костями. С ним — живой. Ты, старик, никогда этого не поймёшь. Потому что у тебя вместо сердца — пепельница.

Он нажал на спусковой крючок.

Выстрел в тишине кабинета прозвучал как удар молота. Пуля вошла старику Пак ровно между глаз — туда, где морщины собирались в глубокую складку. Голова дёрнулась назад, тело рухнуло в кресло, разбрызгивая кровь по кожаной спинке. Перстни на пальцах блеснули в последний раз. Виски в бокале пошёл рябью от сотрясения.

Хёнджин убрал пистолет. Не торопясь обошёл стол, выключил лампу. В темноте запах пороха смешался с запахом старческой смерти — кислым, сладковатым, неизбежным.

— Забери его, дьявол, — сказал Хёнджин в пустоту. И вышел.

---

Обратная дорога заняла тридцать семь минут. Хёнджин гнал так, что шины визжали на поворотах. Сердце колотилось где-то в горле, и только когда он затормозил у своего подъезда, понял, что всё это время не дышал.

Он поднялся по лестнице. Открыл дверь своим ключом.

Феликс стоял у окна в одной футболке Хёнджина — слишком большой, до середины бедра. Волосы мокрые, только из душа. На щеках — розовые пятна от горячей воды. Он обернулся на звук шагов, и в глазах его сначала мелькнул страх, а потом — что-то другое, тёплое и живое.

— Ты пропал на четыре часа, — сказал Феликс. Голос низкий, чуть хриплый. — Я думал, ты бросил меня.

— Никогда, — ответил Хёнджин. Скинул куртку на пол. Подошёл вплотную. — Старик Пак мёртв. Ты в безопасности. Никто не придёт за тобой. Никогда.

Феликс смотрел на него. В его глазах блестело — то ли вода, то ли что-то другое. Он медленно поднял руку и коснулся пальцами щеки Хёнджина — там, где остался след от чужой крови, которую он забыл стереть.

— Ты убил его ради меня, — не спросил, утвердил.

— Я убил его, потому что он хотел убить тебя. Это разные вещи.

— Одна хуйня, — прошептал Феликс. И потянул Хёнджина за ворот футболки на себя.

Поцелуй вышел солёным — от пота, от крови, от утреннего дождя, который только начинался за окном. Феликс целовал жадно, открыто, впуская чужой язык, чужое дыхание, чужую жизнь. Хёнджин прижал его к подоконнику, вдавил спиной в стекло, и Феликс засмеялся прямо в рот — звонко, по-детски, как будто не было ни вчерашних таблеток, ни трупов в коридоре, ни пули между глаз старика.

— Танцуй со мной, — сказал Феликс, отстраняясь.

— Что?

— Танцуй. По-турецки.

Хёнджин не успел спросить, что это значит. Феликс уже сделал шаг назад, поднял руки, щёлкнул пальцами — и начал двигаться. Медленно, плавно, как вода. Бёдра пошли по кругу, плечи качнулись, голова откинулась назад, открывая длинную белую шею с той самой родинкой, которую Хёнджин обещал вырезать. Но сейчас он хотел только целовать её. Снова и снова.

Танец был ленивым, почти сонным — Феликс изгибался, как кошка, водил ладонями по собственному телу, дразнил, улыбался краем губ. А потом протянул руку Хёнджину и прошептал:

— В Турции так танцуют для любимых. Чтобы показать, что ты весь тут. Без остатка.

Хёнджин сделал шаг. Взял протянутую руку. Прижал Феликса к себе — грудь к груди, бёдра к бёдрам.

— Ты танцуешь хуёво, — сказал он.

— Зато красиво, — ответил Феликс.

Они стояли так посреди комнаты, пока дождь за окном не стих. А потом Хёнджин подхватил Феликса на руки и понёс на диван — не убивать, не спасать, а просто быть рядом. Потому что иногда киллер находит не цель, а причину жить дальше.

Конец.