2/3

В мастерской Феликса, где царил творческий беспорядок, было тепло и уютно. Феликс был одет в простую рубашку, испачканную краской, и свободные брюки. Его растрепанные волосы и сосредоточенный взгляд выдавали его увлеченность процессом. Джисон, сидя перед ним, позволял Феликсу запечатлеть себя на холсте, ощущая легкое покалывание, от взгляда Феликса на себе.

– Никогда не думал, что позирование может быть таким увлекательным, – сказал Джисон, улыбаясь одними глазами. – Особенно когда ты так смотришь на меня.

Феликс, не отрываясь от работы, ответил с легкой улыбкой:

– Я рисую лишь то, что вижу. А ты, Джисон, прекрасен в каждом своем проявлении.

– Ты не просто рисуешь меня, Феликс, – мягко возразил Джисон, его голос прозвучал чувственно. – Ты словно прикасаешься к моей душе.

Феликс, отложив кисть, посмотрел на Джисона и произнес:

– Может быть, потому, что твое сердце бьется в одном ритме с моим. Ты понимаешь, что все, что происходит между нами – опасно? Что если кто-нибудь узнает, нас ждет смерть?

– Да, – ответил Джисон, его голос звучал серьезно и мрачно. – Но я не могу и не хочу отказываться от тебя, Феликс. Я не смогу жить без тебя. А ты?

Феликс, смотря прямо в глаза Джисону, с болью в голосе, ответил:

– Нет. Не смогу. И это страшит меня больше всего на свете.

После этих слов, они провели остаток дня в молчании, делясь лишь простыми блюдами – кимчи и панджан, но в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах.

На вершине горы, когда солнце медленно опускалось за горизонт, мир казался им отдаленным и незначительным. Феликс и Джисон сидели рядом, наслаждаясь теплом друг друга и красотой заката.

– Как прекрасно здесь, – тихо произнес Феликс, вглядываясь в угасающие краски заката. – Мир кажется таким огромным, а наши проблемы – такими далекими.

– Это потому что мы свободны, – отозвался Джисон, обнимая Феликса за плечи и нежно целуя его в шею. – Здесь никто не властен над нами, никто не может диктовать нам, как жить.

Феликс вздрогнул от поцелуя и прижался к Джисону еще теснее, наслаждаясь его теплом и нежностью:

– Но мы не можем вечно оставаться здесь, Джисон. Нам придется вернуться в мир, где нас никогда не примут. Ты не боишься?

– Я боюсь за тебя, Феликс, – признался Джисон, целуя его в шею еще раз. – Ты такой хрупкий, а мир жесток и бесчувственен. Но я всегда буду защищать тебя, чего бы это ни стоило.

Феликс прижался щекой к Джисону, его голос дрожал:

– Я тоже буду защищать тебя. И я не позволю никому разлучить нас.

– Тогда забудем обо всем и просто насладимся этим мгновением свободы, – прошептал Джисон, снова целуя его в шею. – Будто мы остались единственными людьми в этом мире.

После этих слов Джисон нашел губы Феликса, их поцелуй был долгим и нежным, наполненным страстью и надеждой. Они ели пибимпап и пили травяной отвар, не разрывая объятий, ощущая, как их сердца бьются в унисон.

В доме Феликса атмосфера была тяжелой и гнетущей. Просторные залы и коридоры, освещенные свечами, казались мрачными и холодными. Феликс, одетый в дорогую шелковую одежду, стоял посреди всего этого, окруженный разъяренными родственниками, его лицо выражало отчаяние и бессилие. Джисон, которого силой привели в этот дом, стоял с гордо поднятой головой, его глаза были полны гнева и презрения к происходящему.

– Ты опозорил нашу семью, Феликс! – кричал отец Феликса, его голос дрожал от ярости. – Ты порочен и недостоин! Я приказываю тебе немедленно забыть этого нищего музыканта!

– Я люблю Джисона, – ответил Феликс, его голос звучал тихо, но твердо. – И я не могу и не хочу отказываться от своих чувств, даже если вы меня убьете.

Тетушка Феликса скривила губы отвращения:

– Ты болен! Тебе нужна помощь!

– И что же вы собираетесь лечить? – перебил Джисон, его голос звучал громко и дерзко. – Любовь? Она не болезнь, а дар. И вы, лицемеры, никогда не сможете понять этого!

Дядя Феликса в гневе ударил Джисона:

– Заткнись, грязный ублюдок! Ты развратил нашего мальчика!

– Не трогайте его! – Феликс, разрываясь от боли, закричал. – Я сам выбрал этот путь. Он не виноват!