17

Тень в глазах Хёнджина росла, превращаясь в настоящую бурю. Он сжал виски пальцами, его лицо исказила гримаса боли и смятения.

Х: Молчи... - прошипел он, но это был не гнев на Феликса. Это была ярость на самого себя, на этот внезапный, болезненный раскол в идеальной картине его мира. Х: Что ты делаешь? Прекрати...

Ф: Нет, - твёрдо сказал Феликс. Он видел его муку, но отступать было нельзя. Он встал и потянул Хёнджина за руку.Ф: Ты должен увидеть. Своими глазами.

Хёнджин, почти не сопротивляясь, позволил поднять себя. Он шёл, как лунатик, пока Феликс вёл его по знакомым улицам к тому самому дому с панорамными окнами.

Они вошли внутрь. В гостиной, как и прежде, царила идиллия. «Отец» читал газету, «мать» разливала чай. «Сестра» увлечённо смотрела телевизор.

МХ: Сынок, ты вернулся! - улыбнулась мать. МХ: А это кто с тобой?

Хёнджин застыл на пороге, его взгляд метался от улыбающегося лица отца к спокойному лицу матери. Это было всё, о чём он когда-либо мечтал. И это давило на него невыносимой тяжестью.

Феликс шагнул вперёд, его голос прозвучал громко и вызовом:Ф: Его отец никогда не читал газет по вечерам. Он приезжал домой за полночь и сразу шёл в кабинет. А его мать... -Феликс посмотрел прямо на женщину, Ф: ...никогда не называла его «сынок». Только «Хёнджин-а» или «наследник».

Улыбки на лицах «родителей» застыли. Они не изменились, не исказились сразу. Они просто... перестали двигаться. Как прекрасные, но безжизненные фарфоровые куклы.

Х: Что... что ты несешь? - тихо, с надрывом, проговорил Хёнджин. Он смотрел на Феликса, а потом на своих «родителей». В его голове сталкивались две реальности, разрывая сознание на части. Иллюзия была такой тёплой, такой желанной. А правда такой холодной и болезненной.

МХ: Он лжёт, дорогой, - голос «матери» прозвучал ровно, но в нём появилась ледяная металлическая нотка. МХ: Этот мальчик просто завидует твоей семье. Твоему счастью.

ОХ: Да, - подхватил «отец», откладывая газету. Его взгляд, всегда тёплый, стал оценивающим и холодным. ОХ?: Прогони его, Хёнджин. И всё снова будет идеально.

Хёнджин смотрел на них, и в его глазах читалась невыносимая агония выбора. Рай, в котором есть всё, кроме правды. И правда, принесённая человеком, который смотрел на него с такой болью и верой.

Х: Нет... - наконец вырвалось у Хёнджина. Слово было тихим, но полным окончательного, страшного понимания. Х: Он... он прав. Вы... вы не настоящие.

В тот же миг улыбки на лицах «родителей» стали неестественно широкими, растянувшись в жутких, нечеловеческих гримасах. Их глаза почернели.

МХ?: ЖАЛКИЙ, - просипела «мать», и её голос зазвучал в унисон с голосом «отца», сливаясь в один леденящий душу хор. МХ, ОХ?: МЫ ДАЛИ ТЕБЕ ВСЁ! А ТЫ ВЫБИРАЕШЬ ЭТУ... ГРЯЗЬ!

Их фигуры поплыли, вытягиваясь, превращаясь в такие же чёрные, бесформенные сущности, что напали на Феликса. Дом затрещал по швам, идеальные обои поползли, обнажая пустоту и тьму.

Феликс не стал ждать. Он рванулся вперёд, грубо схватил ошеломлённого и остолбеневшего Хёнджина, у которого подкосились ноги, за руку и потащил его к выходу.

Ф: БЕЖИМ!

Они вывалились на улицу, которая уже переставала быть улицей. Асфальт трескался, здания плавились, как воск. Всё, что было красивым и идеальным, обнажало свою уродливую, пустую суть. Они бежали, не разбирая дороги, по рушащемуся миру, уворачиваясь от падающих кусков декораций и протягивающихся из тени чёрных щупалец.

Хёнджин бежал, почти не сознавая, что происходит. Он лишь сжимал руку Феликса так, что костяшки побелели, и пытался не оглядываться на тот кошмар, что остался позади. На руины своего самого заветного сна.

Феликс вёл его, не зная куда. Одно он знал точно - только вперёд. Прочь от этой лжи. Потому что где-то за пределами этого распадающегося рая существовал их настоящий, больной, сложный, но ЕДИНСТВЕННЫЙ мир. И они должны были до него добраться.

****

Всё исчезло. Не резко, а плавно, как угасающий свет. Боль в рёбрах растворилась в ничто. Сладкая горечь воспоминаний о ложной семье испарилась, не оставив и следа. Даже вкус страха на языке, такой знакомый, растворился в абсолютной нейтральности.

Они пришли в себя стоящими в бесконечном пространстве абсолютно белого, беззвучного, безвоздушного ничто. Не было ни верха, ни низа. Ни тяжести, ни лёгкости. Они просто были. Два объекта в пустоте.

Феликс посмотрел на свою руку. Он видел её, но не чувствовал. Он видел Хёнджина рядом  и не испытывал ничего. Ни облегчения, ни любви, ни раздражения. Просто констатация факта: объект находится в зоне видимости. Как стул. Как камень.

Х: Ликс? - голос Хёнджина прозвучал через неизмеримый промежуток времени. Он был плоским, лишённым каких-либо интонаций, как голос синтезатора речи.

Феликс попытался что-то ответить. Слово «да» вышло беззвучным и бессмысленным. Зачем говорить? Всё равно ничего не изменится. Ничего не менялось. Никогда.

Время потеряло всякий смысл. Они могли простоять так секунды или годы разницы не было. Они смотрели друг на друга пустыми глазами, и с каждым моментом память о том, кем они были друг для друга, становилась всё более призрачной, словно старая фотография, выцветающая на солнце. Воспоминания о боли в больнице, о ярости в Пути, о нежности в квартире Хёнджина - всё это казалось глупым, нелепым сном, приснившимся кому-то другому. Зачем бороться? Зачем чувствовать? Здесь так... спокойно. Идеальная, мёртвая тишина. Идеальный, безжизненный покой.

****

...Феликс не осознавал, что его рука потянулась к карману. Он не чувствовал ничего. Но когда его пальцы сжали холодный металл заколки, в его затуманенном сознании, на уровне, более глубоком, чем мысль, сработал инстинкт. Инстинкт существа, которое не хочет умирать. Но к этому инстинкту примешивалось что-то ещё... что-то важное. Что-то, связанное с человеком рядом.

«ДОКАЖИ... ДОКАЖИ, ЧТО ТЫ ЕСТЬ... И ОН... ОН ТОЖЕ...»

Он посмотрел на свою левую ладонь. Потом на острую, тонкую иглу заколки. И, всё ещё не чувствуя ничего, кроме пустоты, он с силой, без тени сомнения или страха, вонзил остриё себе в ладонь. Глубоко. Так, что сталь прошла насквозь, выйдя с тыльной стороны.

Острая, яркая, всепоглощающая, огненная ВСПЫШКА БОЛИ!

Его тело вздрогнуло, издав хриплый, нечеловеческий звук. Это не был крик. Это был вопль самой плоти, внезапно ожившей в агонии. Алая кровь хлынула из раны, заливая его руку и капая вниз.

Боль была шоком. Она была ужасна, невыносима. И она была ЕДИНСТВЕННЫМ, что имело значение.

Слёзы хлынули из его глаз, и он наконец-то почувствовал их. Сквозь туман боли он увидел Хёнджина, который смотрел на него с первым проблеском чего-то в глазах - не эмоции ещё, а лишь животного, рефлекторного шока.

Ф: Хён... - голос Феликса был хриплым от агонии. Он, уже осознавая, что делает, но всё ещё в состоянии шока, выдернул заколку из своей ладони. Боль пронзила его с новой силой, и он едва не потерял сознание. Он повернулся к Хёнджину и провёл окровавленным остриём по его ладони - быстро, оставляя неглубокую, но отчётливую кровоточащую царапину.

Х: Ай! - Хёнджин дёрнулся. Но это была не та боль, что вернула его. Его вернуло ЗРЕЛИЩЕ. Вид его Феликса, с пробитой насквозь, истекающей кровью ладонью, с лицом, залитым слезами и болью, с диким, но ОСОЗНАННЫМ взглядом.

Х: Ликс! ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ?! - его голос сорвался на крик. Вся апатия испарилась, сожжённая шоком и ужасом. Он рванулся вперёд, хватая Феликса за запястье выше ужасной раны. Х: Держись... держись, слышишь?!

Белое пространство вокруг них рассыпалось.

...)