19

Педри

Сердце колотилось так, будто я только что отыграл три овертайма. Этот нелепый цветной брелок на соске плясал перед глазами, переплетаясь с ее криком «навсегда» и леденящим взглядом ужаса. Я не слышал, что говорил Ферран по пути. Мир сузился до узкого туннеля, в конце которого была только одна мысль: Зачем?

Мы вошли в кабинет Ханси. Он сидел за своим массивным столом, и лицо его было не просто строгим. Оно было… опустошенным.

— Садитесь, — его голос прозвучал глухо, без обычной тренерской властности.Мы сели на стулья напротив, как провинившиеся школьники. Но я не чувствовал себя школьником. Я чувствовал себя на краю пропасти. Ферран сидел, стиснув челюсти, его взгляд был прикован к Ханси.

Тренер обвел нас взглядом, но в конце концов остановил его на мне. В его глазах была непереносимая тяжесть.— Педри. Слушай внимательно. Это не про футбол.Речь идет о моей дочери. И… — он сделал едва заметную паузу, в которой поместилась целая вселенная. — О твоем сыне.

Воздух вырвался из моих легких одним коротким, бессмысленным звуком. В ушах зазвенело.— С… сын? — выдохнул я. Слово было чужим, тяжелым, не влезающим в сознание.

Ханси лишь медленно кивнул, его взгляд на миг переметнулся на Феррана, который сидел, сгорбившись, уставившись в пол. Он знал. Он все это время знал.

— Да, ты не ослышался, — подтвердил Ханси, и его голос дрогнул. Слабо, почти неуловимо, но это была трещина в граните. — У Алисии родился сын. Полтора года назад. В Манчестере. Его зовут Матео. И он твой.

Удар был не в солнечное сплетение. Он был в голову. Белый шум. Гул. Соска. Ее сумка. Ее паника. Ее отъезд. Ее холодность. Ее возвращение. Все кусочки мозаики, разбросанные за полтора года боли и непонимания, вдруг взмыли в воздух и с грохотом сложились в единую, уродливую, невероятную картину.

Сын.У меня сын.Она родила моего сына.И скрывала. Все это время.

Соска. Так вот откуда соска. Не для племянника, не для подруги. Для моего… для нашего…

«Она меня обманывала. Всё это время. Почему?»

Этот вопрос, тихий и яростный, вырвался из самого нутра, вытеснив шок. В нем был привкус гари от сгоревших мостов, от всех тех ночей в пустой квартире, от вопроса «за что?», который я задавал себе после ее отъезда. Теперь у этого «за что» появилось лицо. Лицо лжи.

Я вскочил со стула так резко, что он с грохотом откатился назад и упал. Мне нужно было воздуха. Мне нужно было к ней. Сейчас же.— Педри! — крикнул Ханси, но я уже не слышал. Я видел только дверь.

Я сделал два шага, и передо мной вырос Ферран. Он встал между мной и выходом, уперев ладони мне в грудь.— Эй! Эй, Педри, притормози!Его прикосновение, эта попытка удержать, стали последней каплей. Яркая, слепая ярость хлынула наружу.

— Притормози? Ты шутишь? — я с силой оттолкнул его руки. — Нет, Ферран! Я пойду и поговорю с ней! Наконец-то прямо!

Но он не отступил. В его глазах вспыхнул ответный огонь. Он вцепился мне в воротник худи, с силой притянув к себе так, что наши лица оказались в сантиметрах друг от друга.

— Поговоришь? Да ты лишь сделаешь хуже! Накричишь на нее! Разобьешь вдребезги то немногое, что у нее еще осталось!

— А что мне еще делать, а? — прошипел я, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. От его дыхания пахло мятной жвачкой и горечью. — Она меня все это время обманывала! У нас сын, Ферран! Сын! И она молчала! Как она могла?!

— Ты ничего не знаешь! — рявкнул он мне в лицо, тряся за воротник. Каждое слово било, как молот. — Ничего, понимаешь?!

За его спиной поднялся Ханси. Он не кричал. Он просто встал, и вся его фигура излучала такую усталую, непререкаемую власть, что даже моя ярость на миг схлынула.

— Педри, — его голос прозвучал тихо, но с такой силой, что заглушил наше тяжелое дыхание. — Прежде чем ты ворвешься к ней в кабинет и начнешь крушить то немногое, на чем она еще держится… выслушай. Хотя бы это ты ей должен.

«Должен». Это слово снова. Я устал от того, что я всем что-то должен, пока со мной обращаются как с мальчишкой, которого нужно оберегать от правды.

— Нет, Ханси, — вырвалось у меня, и голос сорвался на крик, полный обиды и беспомощности. — Я не буду слушать! Я уже устал! Устал от ее тайн, от ее побегов, от этой вечной игры в жертву! У меня есть сын! И я даже не знал!

И тогда закричал Ферран. Не просто повысил голос, а выкрикнул так, что, казалось, задрожали стекла в шкафах.— Она сделала это ради тебя, Педри!

Тишина, наступившая после его крика, была оглушительной. Я замер, все еще в его хватке, уставившись на него.

— Что? — прошептал я, уже не понимая ничего. — Ты о чем?

— Она уехала ради тебя, — повторил Ферран, но уже тише, с трудом выговаривая слова. Каждая фраза была как удар тупым лезвием. — Она уехала, чтобы спасти тебя. И… и ребенка. От него.

«Он». Это слово повисло в воздухе тяжелым, ядовитым облаком.— От кого? — спросил я, и ледяная ползучая догадка начала шевелиться где-то на дне сознания.

Ферран отпустил мой воротник, отступил на шаг, проводя рукой по лицу. Он выглядел изможденным.

— Отпусти его, Ферран, — тихо сказал Ханси.

Ферран отпустил мой воротник, отступил на шаг, проводя рукой по лицу. Он выглядел изможденным.

И когда Ферран отошел, тренер шагнул ко мне ближе. Его глаза, похожие на ее глаза, смотрели на меня с невыносимой смесью боли и отцовской строгости.

— Диего выкрутился. Он на свободе. Он в Барселоне. И он знает. Знает про Алисию. Знает про ребенка.

Мир перевернулся. Шок от новости о сыне вдруг накрыла новая, черная, липкая волна — волна чистого, животного ужаса. Не абстрактного, а очень конкретного. Я видел его лицо. Видел, как он стоял над ней в том туалете. Помнил ее кровь на своей руке.

— Она хотела тебя спасти, — продолжал Ханси, и его голос наконец дрогнул по-настоящему. — От Диего. От твоей ярости, которая могла бы вмиг перечеркнуть все — твою карьеру, твое будущее, твою свободу. Если бы ты узнал тогда… что бы ты сделал? Подумай. Она взяла весь этот ужас на себя одну. Увезла его, унесла в себе, родила одна, скрывалась одна. Потому что любила тебя достаточно, чтобы предпочесть твою ненависть к ней — твоей погибели. А сейчас… этот ужас вернулся. И он угрожает не только ей. Он угрожает твоему сыну. Матео.

Имя. Он назвал его имя. Матео. Мой сын. Которому угрожает тот самый монстр.

Вся ярость, вся обида, весь крик — все разом вытекло из меня. Осталась только ледяная, всепроникающая пустота и осознание чудовищных масштабов собственного эгоизма. Я провел обеими руками по лицу, зарывая пальцы в волосы, и закрыл глаза. За веками плясали огоньки.

Я не слышал шагов, но вдруг почувствовал крепкие, знакомые руки на своих плечах, а потом — объятие. Ферран. Он притянул меня к себе, жестко, по-мужски, похлопывая по спине.— Держись, брат, — прошептал он мне в ухо, и его голос тоже был надломленным.

Я стоял, обмякший, в его объятиях, не в силах выдавить ни звука. В голове бушевал хаос из обломков прошлого и леденящего страха за будущее. Сын. Матео. Диего. Угроза.

И где-то в глубине, под всеми этими слоями шока, боли и ужаса, начинала медленно прорастать новая, незнакомая, всепоглощающая потребность. Увидеть его. Защитить их. Обоих.