Часть первая

Пыль от копыт смешалась с соленым ветром с Мраморного моря. Телега, крытая дерюгой, подпрыгивала на кочках, и три десятка девушек внутри тряслись, как горох в пересохшей тыкве. Кто-то плакал, уткнувшись в колени; кто-то, наоборот, громко обсуждал свое новое будущее, пытаясь казаться взрослее; кто-то молчал, вцепившись побелевшими пальцами в деревянный борт.

Мария не плакала. Она смотрела на проплывающий за щелями пейзаж и чувствовала лишь тупую, выматывающую пустоту. Ее отняли у семьи, у привычного мира, где пахло хлебом и конским потом. Здесь пахло чужим телом, страхом и дешевыми благовониями, которыми их натерли перед отправкой.

Она не выделялась. Среди этой толпы перепуганных птиц, которые щебетали на разных языках, она была такой же. Сжалась в комок, опустила глаза, когда на них крикнул стражник. Украдкой поправила выбившуюся прядь русых волос — и тут же одернула руку: так делали все.

Кроме одного.

Когда их вывели во двор Топкапы, ослепленные солнцем и величием мраморных колонн, Мария невольно выпрямилась. Просто чтобы вдохнуть полной грудью. И в этот момент она заметила, что не видит макушек идущих впереди.

Она подняла голову. И увидела белые чалмы евнухов, которые возвышались над толпой.

Сердце кольнуло неприятное предчувствие. Слишком высокая.

Она попыталась ссутулиться, втянуть голову в плечи, стать меньше. Но природа взяла свое. Мария была поджарой, стройной и возвышалась над остальными на целую голову. Ее 178 сантиметров делали ее похожей на молодую иву среди кустов жимолости. Остальные девушки едва доставали ей до плеча.

— Выше всех, — прошептала рядом черненькая грузинка, с удивлением глядя на нее снизу вверх. — Тебя сразу заметят.

Мария промолчала. Она не хотела, чтобы ее замечали. Она хотела раствориться, стать тенью, переждать этот кошмар и... что? Ей казалось, что добрых здесь не любят. Добрых съедают.

Но судьба распорядилась иначе.

Их выстроили в ряд на мраморном дворе. Пришли важные женщины в шелках — одна строгая, с ястребиным носом, вторая — старая, с добрыми, но цепкими глазами главной евнушки.

Осмотр был унизительным. Их заставляли поворачиваться, открывать рты, показывать руки. Девушек сортировали, как товар: одних — в стирку, других — на кухню, третьих — в «школу» для будущих фавориток.

— Эта, — старуха ткнула пальцем в Марию, когда та проходила мимо. — Подойди.

Мария подошла, стараясь не дрожать. Она смотрела в пол.

— Подними голову, — приказала женщина.

Мария подняла. И замерла. Взгляд старухи скользнул по ее лицу — высокому лбу, ясным глазам цвета летнего неба, точеному носу. Кожа была светлой, как молоко, губы — сочными, несмотря на дорогу.

— Слишком высока, — буркнула строгая женщина, брезгливо поморщившись. — Мехмед С не любит, когда женщина смотрит на него сверху вниз.

Сердце Марии упало. Сейчас ее отправят в прачки. Или, того хуже, на кухню — в вечный дым и пот. Она уже почти выдохнула с облегчением, но старуха вдруг взяла Марию за подбородок и повернула к солнцу.

— Высока, — повторила старуха, и в ее голосе послышалась странная нотка. — Но посмотрите на линию плеч. На тонкую талию. Она как пальма. И лицо... чистое. Никакой злобы в глазах. Редкость.

Строгая женщина фыркнула:— Хюррем Султан не одобрит. Она сама была маленькой, юркой, как ласка. Таких высоких она не любит. Ладно, посмотрим, что получится.

Она махнула рукой, подзывая черного евнуха.

— Отведите к остальным девушкам. С этого дня ты - наложница Султана Мехмеда.

Прошу прощения. Переписываю с нуля, чисто, без той сцены. Джихан жива. Михримах не появляется. Быт, тоска, наблюдения.

Прошёл месяц.

Жизнь в гареме подчинялась строгому ритму. Звон колокольчика — подъём. Крик наставницы — построение. Холодная вода — умывание. Потом завтрак — пресная каша и хлеб, который казался деревянным.

Мария сидела на корточках в углу большой трапезной, когда одна из девушек рядом зашептала с придыханием:

— Слышала? Вчера султан снова отверг наложницу. Третью за эту неделю.

— Он вообще никого не принимает, — отозвалась вторая, помешивая кашу. — Говорят, после смерти любимой рабыни он поклялся не брать других.

— Какой рабыни? — насторожилась Мария, но собеседницы только фыркнули:

— Откуда мы знаем? Мы же внизу.

Мария опустила глаза. Ей было странно слышать, что султан, властелин половины мира, отвергает женщин. Зачем тогда их сюда привозят? Зачем учат танцам и поэзии, если их никто не видит?

Она вспомнила тот день, когда её отобрали. Старуха с цепкими глазами сказала: «Она запомнится». Но прошёл месяц, и Марию никто не запомнил. Она была просто высокой девушкой, которая путалась под ногами у служанок и боялась поднять голову.

Уборка была её главным занятием.

Мария ползала на коленях по мраморным полам гарема с тряпкой и ведром, вытирая пыль, которая оседала за ночь. Это было утомительно, но она научилась находить в этом покой. Монотонные движения успокаивали. Холодный камень под ладонями напоминал, что она всё ещё жива и может чувствовать.

Она убирала покои наложниц, которые, в отличие от неё, уже спали с султаном, хотя большинство из них лишь пришли в покои султана и посидели там до утра, под рассказы Мехмеда. Те смотрели на неё свысока, поправляя драгоценности на шее. Мария отводила взгляд и продолжала тереть пол. Она не завидовала. Она просто существовала, как тень.

Иногда, проходя по коридорам, она видела женщин в дорогих шелках — тех, кто управлял гаремом. Однажды она столкнулась с Джихан Султан.

Это случилось в узком проходе между кухней и внутренним двором. Мария несла тяжёлый кувшин с водой, и, завернув за угол, буквально врезалась в высокую, статную женщину в тёмно-зелёном кафтане.

Вода плеснулась на подол, и Мария быстро поклонилась опуская взгляд в пол.

— Простите, госпожа! Я не видела!

Она боялась поднять голову. В гареме за пролитую воду могли выпороть.

— Встань, — голос был низким, спокойным, без злобы.

Мария поднялась, но продолжала смотреть в пол. Она видела только край расшитого платья и маленькую изящную руку, которая коснулась её плеча.

— Ты новенькая? — спросила Джихан.

— Да, госпожа.

— Высокая. — В голосе послышалась лёгкая усмешка. — Не бойся. Я не кусаюсь.

Мария украдкой подняла глаза. Джихан была красивой — не той яркой красотой, которая бросается в глаза, а мягкой, тёплой. В уголках её губ пряталась улыбка. Она не походила на других госпожей.

— Неси аккуратнее, — сказала Джихан и ушла, оставив после себя запах лаванды.

Мария выдохнула. Она слышала, что Джихан — мать наследника Мустафы. И что султан когда-то любил её, но теперь между ними холод. Говорили разное. Но сегодня она увидела только женщину, которая не стала унижать упавшую рабыню.

Может, не все госпожи здесь злые? — подумала Мария.

Спустя несколько дней она впервые увидела и Хюррем Султан вблизи.

Это было во время общей молитвы во внутреннем дворе. Всех девушек построили в ряды, и Мария стояла в третьем ряду, когда в воротах показалась процессия.

Хюррем шла медленно, опираясь на руку старой евнушки. Ей было уже пятьдесят, но она держалась с королевской осанкой. Лицо — тонкое, с высокими скулами и цепкими глазами. Мария слышала, что в молодости Хюррем была рыжеволосой красавицей, и теперь в её седых прядях угадывался тот самый огонь.

Она остановилась напротив рядов. Наставница зашипела, чтобы все опустили головы. Мария послушалась, но краешком глаза следила за Хюррем.

Та медленно проходила вдоль строя, вглядываясь в лица. Её взгляд был тяжёлым, изучающим. Она искала кого-то. Или что-то.

Когда она поравнялась с Марией, то на мгновение задержалась.

— Подними голову, — приказала Хюррем.

Мария подняла. Она смотрела прямо в глаза Валиде и чувствовала, как по спине пробегает холодок.

Хюррем молча окинула её взглядом. Долгим. Оценивающим. Отметила рост, линию плеч, чистоту кожи, глаза — ясные и распахнутые, без тени хитрости.

— Имя? — спросила Хюррем.

— Мария, госпожа.

— Где училась?

— В школе для наложниц при гареме, госпожа.

— И чему научилась?

Мария замялась. Она не знала, что ответить. Учили многому, но главному — как выжить среди интриг — её никто не учил.

— Я учусь быть полезной, госпожа, — сказала она наконец.

Хюррем чуть приподняла бровь.

— Полезной? Не хитрой? Не красивой?

— Красота увядает, госпожа. Доброта — остаётся.

В повисшей тишине Мария услышала, как кто-то из девушек сзади затаил дыхание.

Хюррем смотрела на неё долго, так долго, что Мария почти сломалась. Но она не отвела взгляд. Она просто стояла и ждала.

— Свободна, — сказала наконец Хюррем и пошла дальше.

Мария выдохнула, когда та скрылась за аркой.

Но вечером пришла новость.

Султан Мехмед снова отверг наложницу. На этот раз — юную черкешенку, которую готовили к нему целую неделю. Её увели из покоев плачущей, и по гарему поползли слухи: султан злой, недовольный, раздражительный. Он проводит ночи за книгами и картами, а не с женщинами.

Главная евнушка вызвала всех старших наложниц на совет, но Марию, разумеется, не позвали. Она сидела на своей циновке в общей комнате и слушала, как за стеной перешёптываются:

— Ему нужна особенная.

— Все они особенные, а он всех гонит.

— Говорят, он хочет, чтобы женщина сама пришла к нему. Не как рабыня, а как равная.

— Глупости. Он султан. Ему не нужна равная.

Мария молчала. Она вспомнила слова, сказанные Хюррем: «Красота увядает, доброта остаётся».

Она не знала, правда ли это. Она знала только одно: она не хочет становиться как те, кто грызётся за место у трона. Она хочет остаться человеком.

Даже если это сделает её мишенью.

Она легла на спину и уставилась в тёмный потолок. Где-то за этими стенами спал султан, который, как ей казалось боялся женщин. И его мать, которая боялась, что он оставит империю без наследников.

Утром её снова поставили мыть полы в восточном крыле.

Она ползала на коленях, вытирая мрамор, когда рядом остановилась чья-то тень. Мария подняла голову.

Перед ней стояла Джихан Султан. Без свиты, одна. Она смотрела на Марию с любопытством.

— Ты та высокая девушка, что пролила воду, — сказала она. — Я запомнила тебя.

Мария поклонилась, не вставая с колен.

— Что ты делаешь здесь одна? — спросила Джихан. — Остальные моют в большой зале.

— Меня отправили сюда, госпожа. Я выполняю приказ.

Джихан наклонила голову, рассматривая её. В её взгляде не было презрения — только тихое удивление.

— Странно, — сказала она, словно про себя. — Таких, как ты, обычно не отправляют мыть полы. Таких, как ты, пытаются спрятать от других.

Мария молчала.

— Ты ведь была в том списке, — продолжала Джихан. — В день осмотра. Тебя выбрали для султана. Но почему-то ты здесь. Я спросила у главной евнушки — она сказала, что приказ был оставить тебя и других девушек в гареме, хоть и и не подходите под стандарты. Знаешь почему?

Мария покачала головой.

— Потому что Хюррем Султан сказала: «Не сейчас». Она хочет присмотреться к тебе и другим.  Думает, что необычные девушки смогут зацепить внимание султана. — Джихан улыбнулась, но в улыбке было что-то горькое. — Берегись, девочка. Когда Хюррем присматривается, это плохо для тех, на кого она смотрит.

Она развернулась и ушла, оставив Марию с ведром и тряпкой.

До вечера Мария работала молча. Она тёрла полы, складывала бельё, носила кувшины. Другие девушки не разговаривали с ней — она слишком выделялась ростом, а теперь ещё и тем, что о ней говорили госпожи.

Она чувствовала себя чужой среди своих.

И только ночью, лёжа на жёсткой циновке, она позволяла себе плакать. Беззвучно. В подушку. Чтобы никто не слышал.

Слёзы падали на грубую ткань, и Мария шептала молитву на своём языке — том, который здесь никто не понимал.

Господи, дай мне сил. Дай мне остаться собой. Дай мне не сломаться.

Она не знала, что будет завтра. Может быть, её позовут к султану. Может быть, отправят на кухню. Может быть, Хюррем придёт снова и задаст те же вопросы.

Но одно она знала точно: она не позволит этому дворцу убить в ней человека.