Глава 16. Горизонт для Двоих

Темнота была абсолютной. Она не была черной — она была пустой. В этой пустоте не было ни шрамов, ни гербов, ни сожженных деревень. Был только голос. Тот самый, из-за которого я когда-то сбросил якорь.

— Ты звал меня, Эйрик? — голос Снорри звучал мягко, как шелест прибоя о гальку. — Ты звал меня через десять зим, через сотни смертей и реки крови. Ты искал меня в каждом ударе своего меча, не понимая, что каждый раз ты бил по самому себе.

Я лежал, чувствуя холод под спиной. Я не видел его, но чувствовал его присутствие — как тепло костра в морозную ночь.

— Снорри... — мой голос был едва слышен. — Я... я ослеп. Моя воля выжгла мне глаза. Я хотел видеть путь к величию, а увидел только бездну. Ты был прав. С самого первого дня в той лодке. Ты говорил, что месть — это долг, который нельзя выплатить. Я не слушал. Я считал тебя слабым. Я считал твое сострадание ядом. Послушайся я тебя тогда... я бы всё еще мог видеть небо. Я бы видел сестру. Я бы видел тебя.

Тишина затянулась. Я ожидал смеха. Ожидал упреков. Но почувствовал только сухую, теплую ладонь на своем лбу.

— Ты всегда был ослеплен, брат, — тихо произнес Снорри. — Еще тогда, когда точил свой первый нож. Ты видел не мир, а свои цели. Ты видел не людей, а препятствия. Но даже тогда, когда ты толкал меня в воду, я не ненавидел тебя. Я хотел тебя защитить. Защитить от того чудовища, в которое ты так стремился превратиться. Я и сейчас здесь, чтобы защитить тебя. Не от врагов — их больше нет. От самого себя.

Монолог Снорри лился, как старая песня. Он говорил о том, что сила — это способность прощать, а не карать. Что мир — это не арена для «сверхлюдей», а хрупкий сад, который нуждается в заботе. Он говорил о том, что вся слава Эйрика — это лишь пыль на ветру, а его шрамы — это карта дорог, ведущих в тупик.

— Ты жалеешь о глазах? — спросил Снорри, и в его голосе проскользнула странная, почти детская улыбка. — Но глаза — это лишь окна. Если внутри темно, то и в окна смотреть незачем. Но если ты готов признать, что твой путь был ошибкой... если ты готов отпустить свою ярость...

— Я отпустил, — прошептал я, и из моих пустых глазниц скатилась слеза, обжигая щеку. — Мне больше нечего держать. Я пуст. Я просто хочу видеть... хоть раз... до того, как исчезну.

— Так открой же их, — сказал Снорри.

Я вздрогнул. — Но у меня их нет. Ты сам... тот человек в маске...

— Открой глаза, Эйрик. Хватит спать в этой лодке.

Я заставил себя сделать усилие. Веки казались свинцовыми, приросшими к коже. Но я рванул их вверх.

Свет ударил по нервам, как удар топора. Я зажмурился, а когда снова открыл их — мир вернулся.

Это была старая бухта. Та самая, на нашем родном острове. Воздух пах солью и соснами. Не было пепла. Не было трупов. Был только мягкий закат, окрашивающий воду в золото.

Я повернул голову. Рядом со мной, на старом бревне, сидел старик. Он был одет в простые, домотканые одежды. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, как кора старого дуба. Но самым страшным и прекрасным были его глаза — точнее, их отсутствие. На их месте были лишь шрамы. Старик улыбался мне беззубой, абсолютно мирной улыбкой.

— Снорри? — выдохнул я.

Я посмотрел на свои руки. Они были коричневыми от старости, покрытыми пигментными пятнами и узловатыми венами. На них не было свежей крови. Только мозоли от весел.

Я тоже был стариком. Седым, дряхлым, с трудом дышащим. Весь мой путь — банда, трон, месть, десять лет войны — всё это схлопнулось, превратившись в долгий, изнуряющий бред двух стариков, доживающих свой век на обломках прошлого. Или, может быть, это и было моим искуплением — прожить целую жизнь в кошмаре, чтобы проснуться здесь, в тишине.

Снорри протянул мне руку. Его пальцы, некогда тонкие, теперь были заскорузлыми, но хватка оставалась уверенной.

— Пора, брат, — сказал он. — Солнце уходит.

Я оперся на него. Мы встали — два обломка былого величия, два скелета, обтянутых кожей. Прихрамывая, поддерживая друг друга, мы медленно пошли к самой кромке воды.

Мы стояли там, где Океан встречается с Небом. Там, где нет «якорей» и нет «наказаний». Мы просто смотрели за горизонт. Там, в бесконечной дали, свет не гас. Он только начинался.

И впервые за всю свою долгую, кровавую, вымышленную или настоящую жизнь — я не чувствовал ненависти. Я чувствовал только руку брата в своей руке.

Конец.