Глава 2

Илья уставился на мигающий курсор в пустой строке. Пялился в экран и не понимал, зачем вообще открыл этот диалог. Что собирается написать? «Привет»? Пусто. «Как прогулка?» — прозвучит фальшиво, приторно-вежливо, что самому становится противно от одного вида этой фразы. «Спасибо за завтрак»? Слишком официально. Даже для тех, кем они друг другу были — или кем не были, он до сих пор не понимал.

Малинин откинулся спиной на подушку, заблокировал телефон и положил его рядом с собой экраном вниз. Он глупо уставился в потолок, пытаясь привести хаотичность мыслей в хотя бы какую-то цепочку. Сосчитал до десяти. Потом до двадцати. Потом сдался и потянулся за телефоном снова, разблокировал его, и диалог с Гуменником открылся в первую очередь. Набрал:

«Как потренировался?»

Долго смотрел на сообщение и оно выглядело нормально. Обычный вопрос, ничего особенного. Можно отправить. Только вот так обычно пишут те, кому действительно интересно.

Стёр.

Набрал снова:

«Привет. Как дела?»

Уставился на экран — внутри всё скрутилось от неловкости. Люди так не пишут. То есть пишут, конечно, но не тогда, когда у них трясутся руки от одного вида аватарки собеседника.

Стёр.

Илья продолжительно выдохнул, потёр глаза ладонями, надавил на веки, пока не поплыли круги. Какого чёрта он этим занимается? У него болит колено, родители продолжают игнорировать, тренер разочарован, вся карьера под вопросом — именно сейчас Малинин решил пытаться придумать, как начать переписку с Петей Гуменником. Человеком, взаимодействия с которым лучше было бы уменьшить до возможного минимума.

Однако его пальцы уже печатали сами:

«Ты ещё не ушёл гулять?»

Он ещё раз посмотрел на сообщение. Выглядело хорошо, не было похоже, что Илья слишком над ним старался. Нажал «отправить» прежде, чем успел передумать.

Сообщение ушло. Одна галочка, потом две. Быстро прочитано — даже слишком. Могло показаться, что тот всё это время наблюдал за попытками Малинина написать хотя бы что-то. Сердце от этого ударило глухо и тяжело, отдаваясь где-то в висках. Это было невозможно, он не помнил, чтобы давал ему свой номер телефона. Илья смотрел в экран, почти не дыша. Три точки вверху — Гуменник печатал.

Исчезли.

Появились снова.

Он замер, вцепившись пальцами в телефон. Наконец пришёл ответ:

«Собирался. А что?»

Илья выдохнул. Напечатал ответ быстро, не давая себе времени на сомнения.

«Просто спросил».

Отправил. Ответ пришёл через несколько секунд.

«Хочешь составить компанию?»

Он смотрел на эти слова, перечитывая. Прямой вопрос, типичный Петя — всегда сразу к сути.

«Не знаю, у меня нога болит после тренировки»

Стёр.

«Не знаю».

Остановился.

Сидеть здесь в одиночестве, прокручивая в голове всё плохое, что случилось за последние дни точно не помогало. А Петя... Петя в какой-то степени отвлекал. Малинин стёр своё сообщение и наконец набрал короткий ответ:

«Да».

Отправил.

Ответ пришёл сразу:

«Отлично. Встретимся у главного входа через полчаса?»

Илья положил телефон на кровать и некоторое время просто смотрел на часы в комнате. Полчаса.

Набрал короткое: «Ок» — и отправил.

Он согласился, и теперь у него было ровно полчаса, чтобы либо собраться, либо придумать причину, по которой идти не стоит. А их было множество, однако ни одну из них честно озвучивать не хотелось. Была усталость, когда тело уже не болит, но и не отдыхает. Просто существует в каком-то промежуточном состоянии между нагрузкой и восстановлением. Был разговор с тренером, после которого хотелось лечь и не двигаться как минимум до следующего утра. Были родители, от которых по-прежнему ничего. Оставалось и восьмое место, которое никуда не девалось даже от того, что Малинин старательно пытался о нём не думать.

Всё это было весомо. Всё это было разумно.

Переписка с матерью открылась раньше, чем он успел переключить свои мысли на что-то другое — палец сам нашёл нужную строку. Его сообщение висело там же, где он его оставил. Прочитано. Как будто этих слов не существовало, и его самого здесь не существовало, и вообще всё, что происходило за последние несколько дней, не считается, потому что никто не удосужился это подтвердить.

Он закрыл приложение. Сидеть здесь и ждать ответа, который не придёт — это он уже пробовал прошлой ночью. Помогало примерно никак.

Надо было переодеться. Или не надо — Илья посмотрел на себя, на толстовку и спортивные штаны в которых провёл большую часть дня. Вполне нормально для прогулки. Это была простая встреча, не повод копаться в сумке в поисках чего-то приличнее. Он взял куртку, проверил карманы — телефон, ключ-карта от номера — и снова сел на кровать.

Малинин вытянул ногу, согнул — медленно, прислушиваясь к тому, как что-то отдаётся изнутри. Не критично. Терпимо. Он говорил себе это уже продолжительное время, и пока что слово «терпимо» справлялось с работой — держало на льду, тренировках, официальных стартах, где падать на людях было хуже, чем падать наедине с собой и потолком.

В коридоре было тихо и пахло чужим стиральным порошком. Где-то в дальнем конце слышались голоса — приглушённые, за несколькими дверьми — и изредка хлопала какая-то дверь. Олимпийская деревня засыпала неравномерно: никто ещё не уехал, но в этом промежуточном состоянии между финалом и отъездом коридоры выглядели чуть более пустыми, чем обычно. Илья шёл, засунув руки в карманы, смотрел на серый пол и думал о том, что Петя, наверное, уже стоит у входа: спокойно смотрит куда-то в сторону.

Он оказался прав.

Гуменник стоял у входа. Чуть в стороне от дверей, чтобы не мешать тем, кто заходил и выходил, но и не прятаться. Волосы распущены: длинные, чуть ниже лопаток. Малинин видел их распущенными всего пару раз. Руки в карманах тренировочной кофты, плечи расправлены — он всегда так стоял. Не потому что пытался казаться выше или увереннее, просто не сутулился никогда. Смотрел куда-то за стекло. На фонари, на людей, на пустоту — Илья не знал. Петя умел смотреть так, что невозможно было понять, видит он что-то конкретное или просто думает о своём.

Его взгляд скользнул по Малинину с головы до ног — быстро, но достаточно, чтобы заметить. Стало понятно даже для Ильи, что Гуменник ждал. И не просто ждал — всматривался в каждую мелочь. В толстовку, в спортивные штаны, в то, как он держит руки в карманах, рассматривал синяки под глазами, которые не скрыть ничем.

— Пришёл, — сказал Петя.

— А что, надеялся, что не приду?

— Надеялся, что не передумаешь.

Малинин отвёл взгляд в сторону.

— Значит, всё-таки думал не прийти. — Гуменник улыбнулся и кивнул сам себе.

Первые несколько минут они молчали. Илья ждал, когда молчание начнёт давить, как и было со всеми. Когда оно потребует, чтобы кто-то что-то сказал и стало менее неловко, менее странно, менее похоже на то, что два человека идут рядом и совершенно не знают, зачем. Этого не случилось. Петя шёл спокойно, смотрел по сторонам, иногда чуть замедлял шаг у какой-нибудь витрины или поворачивал голову на что-то, что Малинин не успевал заметить.

Город был чужим и вечерним — фонари включались поодиночке, витрины горели, редкие прохожие шли по своим делам и не смотрели на двух спортсменов в тренировочных куртках. Было хорошо, что не смотрели. Илья за последние несколько дней набрал достаточно чужих взглядов: сочувствующих, оценивающих, осторожно вопрошающих — и от всех них одинаково хотелось уйти.

— Там кафе. — Петя указал пальцем куда-то вправо, не останавливаясь.

Малинин глянул вслед за рукой Гуменника: небольшое место за углом, тёмные окна с жёлтым светом внутри, а у входа стояло несколько велосипедов.

— Тёмное какое-то, — заметил он.

— Хорошее кафе.

— Ты здесь уже был?

— Нет. — Петя пожал плечами.

— Тогда откуда ты знаешь, что оно хорошее?

Гуменник коротко посмотрел на него, но даже так Илья смог разглядеть в его глазах огонёк.

— Не знаю. Может, и плохое. — его пальцы заправили выбившуюся прядь за ухо. — Но зачем думать о плохом в такой хороший день?

Илье захотелось закатить глаза, однако пришлось сдержаться. Этого позыва Петя не заметил — он уже толкал входную дверь. Малинин зашёл следом, огляделся: внутри было немноголюдно, несколько столиков, стойка с кофемашиной, за которой стоял парень примерно их возраста и смотрел в телефон. Негромко играла музыка — что-то странное, немного джазовое, что Илья бы не стал слушать в повседневной жизни. Пахло корицей и чем-то горьким, кофейным.

— Шумно, — заметил Илья.

— Тихо, — возразил Петя.

— Я имею в виду музыку.

— Это называется «атмосфера».

Гуменник вписывался в эту атмосферу гораздо больше, чем можно было представить. Его рост, осанка, аккуратный профиль — всё это не выбивалось из общей картины заведения. Только когда тот с лёгкой улыбкой вопросительно приподнял брови, Малинин понял, что откровенно его рассматривает.

Они сели у окна. Меню было написано мелом на доске за стойкой — Илье приходилось щуриться, чтобы хоть что-то разобрать. Петя же изучал её примерно десять секунд и сразу же определился. Илья держал взгляд на доске дольше, но в итоге заказал то же самое — просто потому что уже не вспомнил, что там было, и переспрашивать не хотелось.

Когда принесли кофе, Гуменник обхватил чашку обеими ладонями. Снаружи потемнело достаточно, чтобы в окне отражался интерьер кафе поверх уличных огней — двоящаяся картинка, немного размытая.

— Ты бывал в этом городе раньше? — спросил Гуменник.

— Нет. Ты?

— Один раз. Давно. — он ненадолго замолчал. — Почти ничего не помню. Только что шёл дождь и я потерял зонт в метро.

Малинин поднял взгляд и криво улыбнулся, спрашивая:

— Как можно было потерять зонт в метро?

— Оставил на сиденье и забыл, — спокойно ответил Петя.

— И не вернулся?

— Вернулся. Зонта уже не было.

— За сколько времени?

— Две остановки.

Малинин представил это — Гуменник выходит, вспоминает, едет обратно — и зонта уже нет. Кто-то взял за две остановки, в дождь, вероятно без особых угрызений совести.

— Оптимистичная история.

— Поучительная, — поправил Петя. — Я больше не оставляю вещи на сиденьях в метро.

— Глубокая мысль, — протянул Илья.

— Жизненный опыт.

Илья сделал глоток. Кофе оказался хорошим — крепким, с лёгкой горчинкой, однако без жжёного привкуса, который почему-то преследовал его на половине официальных мероприятий. Некоторое время они снова провели молча. За окном прошла пара — девушка что-то рассказывала, жестикулируя, мужчина смотрел на неё и улыбался. Малинин проводил их взглядом и отвернулся.

— Ты часто ездишь на концерты? — спросил он, сам от себя не ожидая такого интереса.

— Когда успеваю. В туры выбираться сложно, но если кто-то приезжает в Питер — стараюсь. — Гуменник чуть наклонил голову. — Ты бываешь?

— Редко. Обычно нет времени, а если есть — уже нет сил.

— Понимаю.

— Сомневаюсь.

Петя посмотрел на него.

— Почему?

— Потому что ты из тех людей, которые находят время на всё. — Илья повёл рукой по воздуху. — На концерты, на медитацию в шесть утра, на прогулки по чужим городам. У тебя такой вид, как будто в сутках у тебя часов больше, чем у всех остальных.

Гуменник некоторое время молчал, всматриваясь в лицо собеседника.

— У меня такой вид, — произнёс он наконец, — потому что я перестал делать вещи, которые не хочу делать. Насколько это возможно.

— В нашей профессии это невозможно.

— Почти невозможно. — Петя поставил чашку. — Но есть граница. После которой ты либо делаешь что-то для себя, либо через несколько лет не понимаешь, зачем вообще встаёшь на лёд.

Малинин смотрел на него. Гуменник говорил об этом так легко, как о чём-то, что давно обдумал и принял. И Илья ни капли не сомневался в том, что это могло оказаться таковым.

— А ты понимаешь? — спросил он.

— Что именно?

— Зачем встаёшь на лёд.

Петя слегка склонил голову, было заметно, как его нижняя губа слегка выдвинулась вперёд — размышлял.

— Понимаю, — спустя некоторое время ответил Гуменник.

— И зачем?

Петя снова посмотрел на него. Этот взгляд — прямой, без попытки уклониться — всегда немного сбивал с толку. Большинство людей, когда отвечали на неудобный вопрос, смотрели чуть мимо. Он же смотрел прямо, настолько, насколько это было возможно.

— Потому что когда всё получается — нет ничего лучше. — он вновь задумался, тихо промычав. — А когда не получается — хочу, чтобы получилось. Этого пока достаточно.

Малинин отвернулся к окну.

— Завидую, — сказал он тише, чем собирался.

— Чему?

— Тому, что ты знаешь.

Петя не ответил сразу. Илья ждал какого-нибудь «ты тоже знаешь, просто не признаёшься» или «это придёт» — чего-нибудь такого, что говорят, когда хотят успокоить и не знают как. Но Гуменник молчал достаточно долго, чтобы стало ясно — он не собирается говорить ничего такого.

— Знаешь, что мне ещё интересно? — неторопливо спросил Петя.

— Что?

— Откуда ты знаешь про медитации?

Малинин поперхнулся воздухом, чувствуя, как его взгляд пытается зацепиться хотя бы за что-то, что не было бы лицом Гуменника. Вот так открыто рассказывать Пете то, чем занимался в свободное время, было слегка стыдно.

— Да так... — начал он. — Слышал.

— В Америке я так популярен? — Гуменник растянул губы в улыбке.

— Я видел это у тебя в Инстаграме, доволен?

— Вот как.

— И лайкал. Между прочим.

— Оу. — его улыбка бесследно исчезла. — Правда?

Илья скрестил руки на груди.

— Правда.

— Даже как-то стыдно стало. — он сделал глоток кофе и быстро сменил тему: — Расскажи про родителей.

Малинин глянул на него, скривившись.

— Что?

— Ты несколько раз проверял телефон с таким видом, как будто ждёшь чего-то. И каждый раз после этого у тебя менялось лицо.

— У меня не менялось лицо.

— Менялось.

Илья машинально взял стакан и спустя несколько секунд поставил его обратно, не сделав ни одного глотка.

— Они просто не написали, — сказал Малинин куда-то в сторону окна. Ему почему-то показалось, что он мог себе позволить пару минут откровения. — После проката. Все написали, они — нет.

Петя молчал. Не заполнял паузу, не торопил, не делал вид, что это его не касается. Просто ждал продолжения.

— Это не первый раз, — добавил Илья. — Они всегда так. Когда всё хорошо — есть. Когда плохо — как будто их нет. Как будто им проще переждать, пока само рассосётся.

— И рассасывается?

— Всегда рассасывается. — Малинин хмыкнул. — Я возвращаюсь, они звонят, мы разговариваем как ни в чём не бывало. Всё нормально, Илья, ты молодец, Илья. И так каждый раз.

Гуменник смотрел на него без жалости — жалость Илья бы заметил и немедленно закрылся.

— Ты им говорил?

— Что?

— Что это тебя задевает.

Илья открыл рот, чтобы что-то сказать и сразу же закрыл его. Нервно потёр висок двумя пальцами.

— Это сложнее, чем звучит.

— Знаю, — ответил Петя. Просто «знаю» — без продолжения, без «но всё-таки попробуй» или «они же родители».

Гуменник снова взял чашку, смотрел в неё — давал Малинину время прийти в себя после собственных слов, которые тот явно не планировал произносить.

— Не надо было спрашивать, — сказал Илья.

— Надо было.

— С чего ты взял?

— С того, что ты ответил.

Малинин не нашёл, что на это сказать. Отвернулся снова к окну: там уже совсем стемнело, фонари горели в полную силу, на стекле появились первые капли мелкого дождя. Внутри кафе стало чуть теплее — или так только казалось.

— Расскажи что-нибудь про Питер, — сказал он в итоге. — Ты там живёшь — должно быть что-нибудь интересное.

Петя помолчал секунду — переключился на новую тему так же спокойно, как всегда.

— Что именно тебя интересует?

— Не знаю. Что угодно. Что-нибудь, чего нет в путеводителях.

— В путеводителях есть почти всё.

— Тогда что-нибудь, чего ты сам не ожидал.

Гуменник всерьез задумался. По-настоящему задумался — не для виду и не для того, чтобы заполнить паузу. Малинин уже начал понимать разницу между тем, как Петя думает для вида, и тем, как думает на самом деле. Во втором случае он смотрел чуть в сторону и слегка сводил брови. А первый вариант был чаще всего заметен на интервью.

— Белые ночи, — сказал он наконец.

— Это есть в путеводителях.

— Я не закончил. — Гуменник мягко посмотрел на него. — Белые ночи — это не то, что описывают в путеводителях. Там пишут про атмосферу, про разведённые мосты, про туристов. Но если ты живёшь там — это другое. Ты выходишь в два ночи за водой и на улице светло как в семь вечера. И ты просто стоишь и не понимаешь — то ли лечь спать, то ли остаться. — он хмыкнул. — Я несколько раз так и не ложился. Просто ходил до утра.

— Один?

— Иногда один. Иногда с Владом.

Влада Илья знал — часто упоминаемый друг Пети.

— И что — просто ходил?

— Просто ходил. Смотрел. — Гуменник чуть пожал плечом. — Там много всего есть, если смотреть не торопясь.

Малинин попробовал представить это — Петербург в два часа ночи, светлый, тихий, без туристов. Почему-то получалось легко. Так же легко получалось представить и Петю в нём — идёт, смотрит, никуда не торопится.

— Я ни разу там не был, — сказал он.

— Я знаю.

Илья поднял на него взгляд.

— Откуда?

— Ты бы упомянул.

— С чего ты взял, что я бы упомянул?

— Ты упоминал города, в которых был. Несколько раз за сегодня.

Малинин не ответил. Он не осознавал, что делал так. А главное, даже не подозревал, что Петя подмечает подобные, совсем незначительные, вещи.

— Надо будет приехать, — чуть тише сказал он. Мысль сформировалась в слова раньше, чем он успел её остановить.

Гуменник в ответ ничего не сказал. Но и не возразил.

Они ещё долго сидели. Принесли что-то ещё — Петя заказал, а Илья не отказывался. Говорили о разных вещах, которые не требовали ни особых усилий, ни осторожности: о том, какая еда бывает на выездных сборах и почему она неизменно хуже чем дома, о том, что Малинин ни разу в жизни не был в опере и не планирует, о том, что Петя однажды провёл три часа в очереди в музей — просто потому что проходил мимо и увидел очередь, а любопытство оказалось сильнее здравого смысла.

— И стоило?

— Да. — Гуменник не стал объяснять, чем именно.

Илья смотрел на него, подперев голову ладонью — на то, как Петя говорит о простых вещах с тем же выражением, с каким мог бы говорить о чём-то важном. Без иерархии. Без деления на то, что заслуживает внимания, и то, что не заслуживает. Как будто три часа в очереди в музей и золото Олимпиады находились для него в одной системе координат — оба случились, оба запомнились, оба чего-то стоят.

Он подумал о том, что завидует этому, наверное, даже больше чем медали на чужой шее.

— Ты когда-нибудь жалел? — спросил он неожиданно для самого себя.

Гуменник взглянул на него.

— О чём конкретно?

— Не знаю. О том, что выбрал это. — Малинин обвёл рукой круг — может, кафе, может, город, может, профессию, которая привела их обоих сюда. — О том, как всё сложилось.

Петя некоторое время молчал. Дождь на улице усиливался — капли на стекле стали крупнее, размазывали уличные огни в оранжевые полосы.

— Нет, — ответил он. — Но я понимаю, почему этот вопрос возникает.

— И почему?

— Потому что когда что-то идёт не так — хочется найти момент, когда можно было свернуть иначе. Точку, в которой всё ещё можно было выбрать по-другому.

— И что — такой точки нет?

— Может, и есть. — Гуменник посмотрел на него с улыбкой. — Только я не уверен, что по-другому было бы лучше.

Малинин переваривал сказанное долго. И был уверен, что задумается об этих словах на ближайшие дни. Обхватил ладонью уже пустую чашку, барабанил пальцами по столу несколько секунд, потом остановился.

— Ты очень удобно устроился, — заметил он наконец.

— В каком смысле?

— В том смысле, что у тебя ответ на всё. Спокойный, взвешенный, без лишних углов. — в голосе Ильи больше не было злости — скорее что-то похожее на усталость. — Это утомляет.

Петя некоторое время смотрел на него с лёгким прищуром. Такой был у всех, кто родился и вырос в России — Малинин знал это по своим родителям.

— Ты думаешь, что у меня есть ответ на всё?

— Выглядит именно так.

— Тогда ты невнимательно смотришь.

Малинин поднял взгляд. Гуменник больше не улыбался — лицо оставалось спокойным, как всегда, но в нём появилось что-то, что Илья раньше не замечал. Или замечал, но не мог опознать.

— У меня нет ответов на большинство вещей, — объяснил Петя, глядя куда-то на стол: то ли на чашку с недопитым кофе, то ли на салфетку рядом. — Я просто перестал считать, что они мне нужны прямо сейчас.

Это была разница. Небольшая, но настоящая. Илья смотрел на него ещё секунду. Потом отвернулся и больше не стал спорить.

Дождь на улице постепенно превратился в ливень. Кафе к тому времени почти опустело — остался один столик с двумя девушками в дальнем углу и парень за стойкой, который теперь читал книгу вместо того, чтобы смотреть в телефон.

— Пора, наверное, — предположил Малинин.

Петя посмотрел в окно и кивнул.

— Самое то. Как раз, когда дождь сильнее прежнего.

Илья цокнул в ответ, но позволил себе улыбнуться.

Зонта у Малинина не было, у Гуменника, судя по всему, тоже, учитывая историю из метро. Шли быстрее чем в начале, капли попадали за воротник куртки, на лицо, в глаза. Илья щурился и думал о том, что дождь, в принципе, неплохое явление — когда идёшь под ним, думать особенно ни о чём не получается, голова занята только тем, чтобы видеть куда ставишь ногу.

Нога.

Он заметил выщербленную плитку на полсекунды позже, чем следовало. Шаг пришёлся не туда, лодыжка чуть подвернулась — и колено ответило резкой вспышкой, которая прошила от ступни до середины бедра и отпустила почти сразу. Илья на мгновение сжал зубы. Выровнялся. Сделал следующий шаг — хорошо, держит.

— Всё нормально, — сказал он прежде, чем Петя успел обернуться.

Гуменник обернулся.

— Я ничего не спрашивал.

— Предупреждал заранее.

Петя смотрел на него секунду. Ни слова про врача, ни слова про то, что надо показаться, ни даже «я видел как ты морщился ещё в начале» — хотя последнее наверняка было правдой. Просто чуть изменил темп — так незаметно, так органично, как будто сам устал и решил не торопиться.

Малинин не стал указывать на это. Однако теперь вполне осознавал, что имел ввиду Гуменник, когда сказал в раздевалке о том, что видел что-то ещё, кроме позора.

Деревня встретила их знакомым запахом и теми же приглушёнными голосами за дверьми. Дождь остался снаружи. Они остановились у главного входа — то самое место, откуда начали несколько часов назад. Илья стоял и смотрел на мокрый асфальт. Не знал, что обычно говорят в таких случаях. Спасибо за что — за то что позвал? За кофе? За то что не лез с советами?

— Береги колено, — напоследок сказал Петя.

Не «спокойной ночи». Не «увидимся». Именно это — коротко, без лишнего, как будто продолжал мысль, которую формировал весь обратный путь под дождём. Развернулся и пошёл.

Малинин смотрел ему вслед дольше, чем следовало.

Потом поднялся к себе в номер. Снял куртку, бросил её на стул. Лёг на кровать не раздеваясь и уставился в потолок. Лампа не мигала, за окном шумел дождь — негромко, равномерно, как белый шум. На несколько секунд стало почти хорошо: темно, тихо, тепло.

Телефон лежал рядом. Он не стал его переворачивать.

Лежал и размышлял о том, что несколько часов не думал о прокате. О восьмом месте, о падениях, о тренере, который смотрел на него после церемонии именно так, а не иначе. О маме, которая прочитала и не ответила. Несколько часов всего этого не было — был кофе, была история про зонт в метро, были белые ночи в Питере, которые Малинин никогда не видел, было «у меня нет ответов на большинство вещей», сказанное настолько ровно, что хотелось либо поспорить, либо поверить. Было молчание, которое не давило.

Это пугало его значительно больше, чем должно.

Илья закрыл глаза. Дождь шумел за окном. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Он думал о том, что Петя шёл медленнее. И что это было слишком очевидно. И слишком аккуратно. И слишком — Петя. Засыпал с этой же мыслью, так и не успев решить, что с ней делать.