Глава 1

Илья проиграл. Подчистую. А если быть более честным — не выигрывал никогда. Он в очередной раз был ниже Гуменника в рейтинге, хуже Гуменника на прокате, недостаточным для состязаний с Гуменником. Во всём, что он, Илья Малинин — гордость семьи русских фигуристов, лучший в своём деле — делал, не было того самого идеала, на который его возносили окружающие. И он это знал, видел, чувствовал каждый раз, когда разогревался на одном льду с Петей. Как и сейчас, когда сидел на скамейке в раздевалке, пытаясь успокоиться после очередного поражения.

Он должен был взять первое место. Обязан. Они рассчитывали на него, говорили, что пока Малинин на льду — золото не светит никому другому. И оно засияло. Но не ему, а настоящему Олимпийскому чемпиону, каковым Илье не стать. Для окружающих всему виной стали произвольная программа, переутомление, нестабильное состояние. Отчасти они были правы, однако сам Малинин знал причину куда лучше.

Дверная ручка в раздевалку двинулась, и Илья резко отвернулся в противоположную от входа сторону. Его ладони принялись хаотично протирать глаза от прорвавшихся наружу слёз, а плечи так и продолжили предательски подрагивать. За спиной послышались тихие, аккуратные шаги, дверь со скрипом закрылась.

— Плачешь? — раздался низкий мужской голос за спиной.

Малинин прекрасно знал, кому принадлежал этот голос, тембр, с которым вошедший говорил. Нежный, для кого-то успокаивающий. Но не для Ильи — этот голос раздражал его. Особенно сейчас, когда полчаса назад Малинина растоптали в грязь.

— Нет, что ты, — ответил он. — Я всего лишь проиграл, когда на меня все надеялись.

— Ты не виноват.

— Конечно. — из его рта вырвался смешок. — Все вокруг так говорят.

Собеседник обошел лавочку, на которой сидел Илья, и встал перед ним. Когда Малинин поднял голову, он увидел перед собой Петра Гуменника — собранного, спокойного, с той самой глубиной в глазах, что всегда ставила в тупик. Он видел слишком многое, было ощущение, что Гуменник заглядывал не просто в душу, а разворачивал её наизнанку, переворачивал страницы и изучал, словно открытую книгу.

— Я же видел. — голос Пети стал тише.

— Что ты видел? Как я падал на каждом акселе и заменял их бабочками? — Илья вытер прокатившуюся слезу тыльной стороной ладони.

— Нет...

Малинин не дал ему договорить, перебивая:

— Спешу огорчить, этот позор видел весь мир, ты не особенный.

Гуменник вздохнул и сунул обе руки в карманы тренировочной кофты. Отвернулся к окну, посмотрел в него пару секунд и после снова вернулся к лицу Ильи. Раскрасневшееся, опухшее от слёз, полное обиды и разочарования в самом себе.

— Я наблюдал за твоими тренировками. — Гуменник отошел на пару шагов и упёрся спиной о стену. — Видел, как ты изнемогал себя.

— Я знаю.

— Но я видел кое-что ещё.

Сердце Малинина отдалось гулким ударом прямо в ушах. Дыхание на миг замерло. Он уставился на Петю немигающим взглядом в попытке понять, как много тот видел.

— И что же ещё ты видел, стратег? — попытался съязвить Илья, однако вышло это неубедительно.

Уголки губ Гуменника приподнялись, и Малинин словил себя на том, что в очередной раз засматривается на его улыбку. Он ведь тоже наблюдал за прокатами Пети. Не для того, чтобы изучить, как делал этот «стратег». Сам не знал, для чего именно. Стоило только начать смотреть на его разминку, как оторвать взгляд больше не получалось. Это Илью тоже раздражало.

— Безнадёжность, — ответил Гуменник.

Малинин криво усмехнулся и поднял взгляд на потолок. Белый свет лампы изредка мигал, видимо, из-за грозы на улице. Он не хотел снова плакать. Только не перед ним. Только не так жалко, как сейчас, когда опустился с первого места на восьмое.

— А сам-то? — попытался сменить тему Илья. — Откатал идеально и оказался на шестом. Не обидно?

— Не обидно.

Он услышал, как Петя оттолкнулся от стены и сделал пару шагов вперёд. Его спортивные штаны зашуршали с характерным звуком, и когда Малинин вернул свой взгляд обратно, увидел, как Гуменник присел на корточки перед ним. С такого ракурса Илья мог разглядеть только его прямой пробор длинных волос, завязанных в пучок.

— Что ты делаешь? — спросил он.

Ладонь Пети аккуратно обхватила голень Малинина, принуждая того двинуть ногу вперёд.

— Береги ноги.

Илья увидел, как Гуменник завязывает ему шнурок на левом кроссовке.

— Я не просил совета, — огрызнулся Малинин. — И помощи твоей я тоже не просил.

Петя затянул узел покрепче и поднял голову. Их взгляды встретились: до жути спокойный Гуменника и разбитый Ильи.

— Я не помогал тебе. Можешь считать это моим эгоистичным желанием — вот так невзначай завязать шнурки самому Илье Малинину.

И снова эта улыбка. Та, из-за которой хотелось разрыдаться ещё сильнее.

Гуменник покопался в кармане и достал оттуда фантик от какой-то русской конфеты. Из другого кармана вынул ручку — такие им подарили при заселении в Олимпийскую деревню. Положил фантик на лавочку, начал что-то усердно выводить и засунул этот фантик в карман куртки Малинина.

— Что это? — недоумевал Илья, сунув руку в свой карман. На фантике оказался номер телефона.

— Звони.

— Зачем мне тебе звонить?

— А зачем люди звонят друг другу?

Ладонь, в которой была эта записка, сжалась в кулак. Однако Петя этого уже не увидел — он развернулся и вышел раньше, чем Малинин успел возразить.

Илья проснулся от вибрации телефона. Потом ещё одной. И ещё. Экран загорался снова и снова, высвечивая уведомления — сотни, может быть, даже больше. Он потянулся за устройством, прищурившись от яркого света, и начал пролистывать сообщения. Друзья, знакомые, фигуристы из других стран, поклонники — все писали слова поддержки. «Ты лучший», «Не сдавайся», «Это была просто пятница тринадцатого». Пустые слова, которые не меняли ничего.

Малинин машинально пролистывал дальше, ожидая увидеть хоть что-то от родителей. Но чем ближе он добирался до конца списка, тем очевиднее становилось — от них ничего не было. Ни сообщения, ни звонка. Даже короткого «как ты?».

Илья швырнул телефон на кровать и закрыл лицо ладонями. Может, они разочаровались. Может, просто не знали, что сказать. А может — и это было хуже всего, но больше походило на правду — им было всё равно.

Он поднялся с постели, натянул первую попавшуюся одежду и вышел из номера. В коридоре было тихо, почти пусто. Олимпийская деревня просыпалась медленно, и это было единственным плюсом — не нужно было ни с кем сталкиваться, отвечать на вопросы, изображать, что всё в порядке и он безумно рад за победу Миши.

Столовая встретила его запахом кофе и свежей выпечки. Малинин взял поднос, положил на него тарелку с чем-то, что могло сойти за завтрак, наплевав на диету, и направился к дальнему углу. Ему хотелось остаться незаметным, раствориться среди столов и не привлекать внимания. Однако когда он проходил мимо окон, взгляд зацепился за знакомую фигуру.

Петя Гуменник сидел у окна, спокойно поглощая бананы. Его волосы снова были собраны в пучок, а на лице читалось то самое умиротворение, которое так бесило Илью.

Гуменник поднял голову, их глаза встретились. И Петя помахал ему рукой. Просто так. Без насмешки, без жалости. Будто ничего не случилось вчера, а Малинин не развалился на его глазах.

Он застыл на месте, сжимая поднос. Фантик с номером всё ещё лежал в кармане его куртки — Илья проверял перед выходом, хотя не понимал, зачем. А теперь вот это. Взмах руки, приглашение, которое можно было проигнорировать. Но почему-то ноги сами понесли его к тому столу.

— Серьёзно, бананы? — спросил Малинин, размещая свой поднос на столе напротив Петиного.

Гуменник положил один из своих бананов возле подноса Ильи и ответил:

— А что? Углеводы, калий, магний. Всё, что нужно.

— Это ты из-за бананов такой спокойный? — он глянул на банан, которым поделился с ним Петя. — А все гадают, какой курс магния ты пропил.

Из уст Гуменника вырвался тихий смех. Малинин словил себя на том, что его губы тоже растягиваются в улыбке, и отвернулся к окну, возвращая лицу нейтральное выражение.

— Какую музыку ты любишь? — спросил Петя, когда успокоился.

Вопрос застал врасплох. Зачем было Гуменнику спрашивать что-то подобное?

— Хип-хоп или американский рэп.

— А я металл люблю.

— Я знаю, — вырвалось у Ильи, из-за чего он быстро прикусил язык.

Петя многозначительно промычал — не стал спрашивать, откуда Малинин знает подобные факты.

— А какие-то хобби? Что ты делаешь помимо тренировок? — продолжал интересоваться Гуменник.

— Играю в игры... Разные.

— О! — его брови поползли наверх. — Мой друг недавно порекомендовал мне одну. Я из-за неё чуть свой прокат не пропустил.

В этот момент Илья вспомнил, почему Петя так сильно его раздражал. Он гений. Этот человек мог спокойно заниматься своими делами и всё равно выступить идеально.

Ему захотелось уйти, что он и попытался сделать: поднялся со своего места, громко отодвинув стул. Гуменник потянулся вперёд, хватая Малинина за рукав его толстовки.

— Да стой ты, — сказал он. — Ты даже не поел.

Илья глянул на него, потом на свой поднос с парой вареных яиц и салатом. На лежащий рядом банан, которым поделился с ним Петя. Решил сесть обратно.

— Тебе неприятно, когда я так спокоен?

Он видел Малинина насквозь.

— Да.

— Почему?

— Я не заказывал сеанс у психолога.

— А я и не психолог. — Гуменник откинулся на стул и скрестил руки на груди. На его лице появилась улыбка. — Просто интересуюсь. Разве это странно — интересоваться тем, кому дал свой номер телефона?

Илья схватил банан и принялся очищать его от кожуры.

— Не странно. — он отломил кусок банана и сунул его себе в рот. — Странно, что ты вообще решил мне его дать.

— Странно то, что ты ешь банан, отламывая его руками.

Малинин выругался на английском, однако быстро понял, что так лучше не делать — Петя определенно его не понял. Было в этом что-то забавное: сощуренные глаза Гуменника, его сведенные брови к переносице, выражающие полнейшее непонимание.

— Ты бы себя сейчас видел, — ухмыльнувшись, заметил Илья.

— Я, безусловно, рад, что смог поднять тебе настроение. — Петя начал раскачиваться на своем стуле. — Но это несправедливо, что ты меня понимаешь, а я тебя нет.

— А что, не учил английский в школе?

— В школе мату не учат.

— Как жаль.

— Если бы тебе было жаль, мог бы и сделать для меня парочку уроков английского.

Малинин растянул губы в улыбке и показал собеседнику средний палец.

— Этот жест я знаю.

— Очень этому рад.

Они говорили об обыденных вещах, о том, что обычно обсуждают люди, знавшие друг друга годами. Петя с горящими глазами рассказывал о своих путешествиях, о том, как недавно посетил концерт рок-группы.

Илья слушал, осознавая, что его представление о Гуменнике не отличалось от того, кем он являлся на самом деле. Всё это о нём Малинин уже знал. И было смутное подозрение того, что фактами о себе он Петю тоже не удивлял.

— Что будешь делать вечером? — спросил его Гуменник, собирая шкурки от бананов на поднос.

— Не знаю. Выслушивать нравоучения от тренера.

— Я собирался прогуляться по городу. Может, зайти куда-то. Пойдешь?

— Нет.

Петя только пожал плечами и поднялся со своего места. Они не прощались — знали, что ещё увидятся.

Илья вернулся в номер с тяжёлым чувством в груди. Закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и выдохнул. Тишина давила на уши после гомона столовой, после голоса Гуменника, который почему-то звучал громче всех остальных звуков.

Он кинул телефон на кровать и опустился рядом, разблокировал экран. Уведомлений стало ещё больше — сообщения продолжали приходить. Малинин пролистал их механически, останавливаясь на именах: Эндрю, Максим, Юма, даже Адам написал что-то подбадривающее. Коллеги, знакомые, люди из индустрии. Все они будто сговорились.

Но от родителей — всё ещё ничего.

Илья открыл переписку с матерью, посмотрел на своё последнее сообщение от вчерашнего вечера: «Мам, я в порядке».

Короткие слова, которые повисли в пустоте без ответа. Прочитано. Он набрал новое сообщение: «Почему вы не пишете?». Посмотрел на него долгим взглядом. Стёр.

Набрал снова: «Вы хоть живы?». Снова стёр. В конце концов отбросил телефон в сторону и потянулся руками к лицу, потирая глаза.

Телефон зазвонил. Малинин вздрогнул, схватил его. На экране высветилось имя тренера.

— Малинин.

Голос на том конце был сухим, неприятно деловым:

— Илья. Нам нужно поговорить о том, что произошло.

— Я знаю, — ответил он тихо.

— Произвольная программа была провалена полностью. Ты заменил половину прыжков на более простые элементы. Это недопустимо на таком уровне.

— Я понимаю.

— Понимаешь? — в голосе тренера послышалась злость. — Тогда объясни мне, как это произошло. Ты тренировался. Я видел твои прокаты. Всё было чисто.

Илья молчал, сжимая телефон так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Илья, я жду ответа.

— Я не знаю, — выдавил он. — Просто... не получилось.

— Не получилось, — повторил тренер. — У Малинина не получилось. Ты понимаешь, как это звучит?

— Да.

— Мы вложили в тебя столько времени, ресурсов. Вся команда работала на твой результат. И что мы получили? Восьмое место.

Каждое слово било как удар. Малинин закрыл глаза, стискивая зубы.

— На следующей неделе разберём подробно каждый элемент. Найдём, где ты допустил ошибки в технике. Это нельзя оставлять просто так.

— Хорошо, — прошептал Илья.

— И ещё. Пересмотри своё отношение к тренировкам. Возможно, ты недостаточно серьёзно подходишь к процессу.

— Я... — он сглотнул. — Я делаю всё, что могу.

— Видимо, недостаточно. Всё, созвонимся позже.

Послышались гудки. Малинин медленно опустил телефон на колени и посмотрел в пустоту перед собой. Недостаточно серьёзно. Недостаточно старался. Недостаточно хорош.

Он поднялся с кровати резким движением и прошёлся по комнате. Левая нога отозвалась глухой ноющей болью — привычной, постоянной. Илья остановился, глянул вниз на своё колено под спортивными штанами. Потянулся к нему рукой, сжал через ткань. Боль стала острее.

Прошёл в ванную, чтобы открыть аптечку. Среди зубных щёток и геля для душа лежала небольшая упаковка ибупрофена. Малинин вытряхнул две таблетки на ладонь, посмотрел на них. Потом добавил ещё одну. Запил водой из-под крана, не глядя в зеркало.

Вернулся в комнату, сел на край кровати. Осторожно закатал штанину на левой ноге. Колено выглядело почти нормально — может, чуть припухшим, но ничего очевидного. Илья провёл по нему пальцами, нащупывая знакомые болевые точки. Надавил. Боль прострелила вверх по бедру, и он поморщился, убирая руку.

Ничего страшного. Просто усталость. Все фигуристы живут с болью — это часть профессии. Ещё пара дней отдыха, и всё будет в порядке.

Он опустил штанину обратно, встал. Сделал несколько шагов к окну. За окном Олимпийская деревня жила своей жизнью: спортсмены прогуливались по дорожкам, кто-то смеялся, кто-то фотографировался на фоне олимпийских колец. Нормальные люди, которые могли радоваться просто пребыванию здесь. Малинин не помнил, когда в последний раз мог себе это позволить — просто радоваться.

Телефон снова завибрировал. Илья вернулся к кровати, взял его. Сообщение от Кевина: «Hey man, hang in there. We all have bad days. You're still amazing».

Малинин набрал ответ: «Thx», — и отправил.

Ещё одно уведомление — от Юмы. Потом от кого-то из фанатов в Инстаграме. Он листал, отвечал коротко. Открыл приложение, посмотрел на свою ленту. Фотография Миши с золотой медалью на шее, огромная улыбка. Малинин поставил лайк. Пролистал дальше — чьи-то посты о других соревнованиях, о тренировках, о жизни.

Зашёл в поиск. Набрал «Petr Gumennik». Аккаунт появился первым в списке. Илья знал его наизусть — заходил туда чаще, чем хотел признаться даже себе. Последнее фото было сделано три дня назад: Петя на льду, в костюме для короткой программы, руки разведены в стороны.

Малинин посмотрел на это фото дольше, чем следовало. На волосы, собранные в хвост. На концентрированное выражение лица. На линию плеч, рук. Поймал себя на этом и закрыл приложение.

Он лёг на кровать, уставившись в потолок. Фантик всё ещё лежал в кармане толстовки, которую он снял и бросил на стул.

«А зачем люди звонят друг другу?»

Повернулся на бок, потянулся к толстовке, вытащил смятый фантик. Развернул его, посмотрел на неровные цифры, выведенные шариковой ручкой. Почерк Гуменника был аккуратным, несмотря на условия, в которых он выводил эти цифры.

Малинин сохранил номер в телефон. Просто так. На всякий случай. Написал имя: «Петя». Посмотрел на него в списке контактов. Убрал телефон.

Боль в колене постепенно притуплялась — таблетки начинали действовать. Он закрыл глаза, пытаясь выкинуть из головы голос тренера, отсутствие сообщений от родителей, взгляд Пети в столовой.

Не получилось.

В конце концов, Илья решил, что сидеть в номере — худшее, что можно было сейчас сделать. Мысли крутились по кругу, возвращаясь к одному и тому же: восьмое место, молчание родителей, голос тренера. Нужно было двигаться, делать хоть что-то полезное.

Он переоделся в тренировочную форму, взял сумку с коньками и вышел из номера. Может, всё было не так плохо, как казалось. Может, ему просто нужно было размяться, почувствовать лёд под ногами, вспомнить, каково это — кататься без давления соревнований.

Каток оказался полупустым. Несколько фигуристов из других стран разминались на льду, кто-то отрабатывал вращения, кто-то просто катался по кругу. Малинин узнал девушку из Японии — она тренировала последовательность шагов, сосредоточенная и собранная. Скоро близилась женская часть Олимпийских прокатов.

Он прошёл в раздевалку, переобулся в коньки. Затягивал шнурки медленно, методично, проверяя каждый узел. Левый ботинок сидел плотно — может, даже слишком. Он ослабил шнуровку чуть-чуть, потом снова затянул. Встал, перенёс вес с ноги на ногу.

Выход на лёд был привычным ритуалом: шаг, скольжение, ощущение холода, поднимающегося от поверхности. Илья оттолкнулся, поехал по кругу, набирая скорость. Воздух дул в лицо, а тело вспоминало движения автоматически. Это было правильно. Это было его — так он себе внушал изо дня в день.

Малинин сделал несколько кругов, разогреваясь. Простые дуги, перебежки, тройки. Тело слушалось, мышцы работали без напряжения. Был только лёгкий дискомфорт, который можно было игнорировать.

Он перешёл к более сложным элементам и почувствовал, как напряжение начинает уходить из плеч, а дыхание выравнивается. Вдруг это всё действительно было просто в голове, и тогда на прокате он просто перенервничал?

Вращение. Илья вошёл в него уверенно, набрал скорость. Заход на волчок, смена ноги. Всё получалось. Выход чистый.

Малинин остановился у борта, отдышался.

Взгляд скользнул по катку — японка всё ещё работала над шагами, парень из Канады отрабатывал каскад. Илья оттолкнулся, поехал к центру катка. Начнёт с простого — тройной тулуп. Элемент, который он делал тысячи раз, который получался у него во сне.

Разгон, подготовка, заход. Тело выполняло движения на автомате: толчок, взлёт, вращение. Три оборота, приземление.

Левая нога приняла вес, и боль прорезала колено как разряд тока. Илья дёрнулся, почти потеряв равновесие. Выехал из прыжка коряво, со скрипом конька по льду. Остановился, тяжело дыша.

Ничего страшного. Просто не размялся достаточно.

Он поехал снова, делая круг, разгоняясь. Ещё один тулуп. На этот раз будет лучше.

Заход, толчок, вращение, приземление. Боль снова — чуть слабее, но всё равно достаточно, чтобы заставить поморщиться. Малинин проехал несколько метров, потряс ногой.

Илья остановился, упёршись руками в колени. Дышал глубоко, пытаясь успокоить сердцебиение.

— Просто усталость, — пробормотал он себе под нос то, что внушал уже полтора месяца. — Всего лишь усталость.

Он выпрямился, поехал снова. Ещё несколько прыжков. Тройной флип — заход, толчок, попытка вращения. Не хватило оборотов, приземлился на две ноги вместо одной. Илья зашипел сквозь зубы.

Аксель. Его любимый прыжок, тот, что давался лучше всего. Если не получится аксель, значит что-то действительно не так.

Разгон длинный, скорость максимальная. Заход с переднего внешнего ребра, толчок вперёд. Взлёт. Полтора оборота в воздухе — этого должно хватить на тройной. Вращение. Приземление.

Левая нога подломилась.

Илья не упал — скорее просел, поймав равновесие в последний момент. Но приземление было отвратительным, и боль пронзила ногу так, что перед глазами на секунду потемнело. Он остановился, схватившись за ногу.

— Блять, — выдохнул он.

Несколько секунд просто стоял на месте, согнувшись, сжимая колено через лосины. Дышал сквозь сжатые зубы, ожидая, пока боль утихнет до терпимого уровня. Не утихала.

— Малинин, всё в порядке?

Илья дёрнулся, выпрямился. К нему подъехала японская фигуристка, на лице которой было беспокойство.

— Да, — быстро ответил он. — Всё нормально. Просто неудачно приземлился.

Она смотрела на него с сомнением, но кивнула и отъехала обратно. Малинин проводил её взглядом, потом посмотрел на часы над бортом. Он провёл на льду всего двадцать минут, однако ощущение было такое, будто прошло несколько часов.

Нужно было попробовать ещё раз. Доказать себе, что всё в порядке.

Он оттолкнулся, но колено отозвалось резкой болью уже на первом же шаге. Малинин замедлился, поехал к борту. Держался за него, переводя дыхание. Посмотрел на лёд под собой, потом на своё отражение в защитном стекле. Бледное лицо, сжатые губы.

Взгляд скользнул вбок — и остановился.

Петя Гуменник стоял у входа на лёд, в тренировочном костюме, коньки в руках. Смотрел прямо на Илью. Их глаза встретились, и Малинин почувствовал, как что-то сжимается в груди. Выражение лица Пети было непроницаемым, но взгляд — внимательным, изучающим.

Он видел. Конечно, видел. Этот человек видел всё.

Илья резко оттолкнулся от борта и поехал к выходу с другой стороны катка. Колено протестовало каждым движением, но он игнорировал боль. Главное — уйти. Не дать Гуменнику приблизиться, не дать задать вопросы, на которые не найдется нормальных ответов.

Он съехал со льда, прошёл в раздевалку, не оглядываясь. Сел на скамейку и начал расшнуровывать коньки. Пальцы дрожали — то ли от напряжения, то ли от боли. Левый конёк снялся с трудом; когда Малинин стянул его, колено пульсировало так сильно, что пришлось сжать зубы.

Илья быстро переобулся в кроссовки, засунул коньки в сумку. Встал — пришлось опереться на скамейку. Сделал несколько глубоких вдохов, заставляя себя успокоиться. Потом взял сумку и вышел.

Когда двери лифта открылись на его этаже, Малинин вышел медленно. До номера оставалось метров двадцать, но казалось, что это километры. Он дошёл, открыл дверь ключом-картой, зашёл внутрь и сразу рухнул на кровать.

Колено горело. Илья закатал штанину спортивных брюк — и замер.

Оно распухло. Не сильно, но заметно. Кожа была тёплой на ощупь, почти горячей. Когда он надавил на область чуть выше коленной чашечки, боль вспыхнула с новой силой, и он выругался вслух.

Это не просто усталость.

Малинин потянулся к тумбочке, достал упаковку ибупрофена. Она уже была почти пустой — оставалось три таблетки. Он выпил все три, запив водой из бутылки. Потом лёг на спину, положив руку на лоб.

Остаток дня Илья провёл в номере, не выходя даже поесть. Заказал доставку через приложение Олимпийской деревни — какую-то пасту, которую даже не доел. Она остыла на столе, пока он лежал на кровати, уставившись в экран ноутбука.

На экране шла запись его произвольной программы. Илья поставил на паузу в момент первого падения на акселе. Смотрел на застывшее изображение: его тело в воздухе, угол неправильный, левая нога уже подгибается. Он видел это теперь — как колено не выдерживает в момент отрыва ото льда, как всё тело компенсирует это, пытаясь дотянуть вращение.

Не получилось.

Он перемотал дальше. Второй прыжок, который должен был быть четверным лутцем, превратился в тройной. Третий — каскад, который развалился на простые элементы. С каждым прыжком было видно, как он щадит левую ногу, как избегает нагрузки, как разрушает собственную программу, пытаясь просто дотянуть до конца.

Малинин захлопнул ноутбук и отодвинул его в сторону.

Колено всё ещё болело, несмотря на таблетки. Он встал, прошёл в ванную, открыл кран с холодной водой. Намочил полотенце, вернулся, приложил к колену поверх тонких домашних штанов. Холод немного облегчал, но ненадолго.

Телефон лежал на прикроватной тумбочке, экран периодически загорался от новых уведомлений. Илья взял его, разблокировал.

Ещё сообщения поддержки — он даже перестал их читать, просто отмечал как прочитанные. Пролистал до переписки с матерью. Всё так же пусто с её стороны.

Малинин набрал: «Вы вообще собираетесь отвечать?»

Смотрел на сообщение долго. Потом стёр по буквам, медленно и это причиняло ему самую настоящую физическую боль.

Вместо этого открыл Инстаграм. Лента продолжала заполняться фотографиями с Олимпиады. Он вышел из приложения, посмотрел на экран блокировки. Время показывало половину шестого вечера. Ещё целый вечер впереди, и делать абсолютно нечего.

Илья открыл галерею, начал пролистывать старые фото. Тренировки, соревнования, редкие моменты между ними. Вот он на льду после чистого проката — счастливый, с поднятыми руками. Когда это было? Месяца три назад, на этапе Гран-при. Тогда колено только начинало побаливать, но он не обращал внимания.

Ещё фото — с родителями после одного из чемпионатов. Мать стоит рядом, руку положила на его плечо, но смотрит не на камеру, а куда-то в сторону. Отец вообще в телефоне. Илья на переднем плане с медалью, улыбается, но улыбка какая-то натянутая.

Он закрыл галерею и бросил телефон рядом с собой. Малинин подошёл к окну, посмотрел вниз. Где-то там был и Петя — может, действительно пошёл гулять, как собирался. Может, зашёл в какое-то кафе, сидит с кофе, слушает музыку в наушниках.

Илья представил это слишком живо: Петя у окна, с чашкой в руках, волосы распущены, на лице то самое спокойствие, которое так раздражало и так притягивало одновременно.

Малинин отошёл от окна, вернулся к кровати. Сел, снова взял телефон. Открыл список контактов, нашёл имя «Петя». Посмотрел на него. Нажал на номер, открывая диалог.