Последний июль

Август дышал в спину, как конвоир, но июль всё ещё удерживал свои позиции, плавя город в изнуряющем зное. В квартире на набережной время окончательно утратило свою линейность. Дни смешивались с ночами, а реальность — с липким, тягучим предчувствием конца.

Ульяна почти перестала есть. Она жила на кофе, сигаретах, которые изредка стреляла у Вахита, когда Валера не видел, и на самой этой близости, которая стала её единственным наркотиком. Она стала тонкой, почти прозрачной, а её рыжие волосы на фоне бледной кожи казались всполохами холодного пламени.

Валера не отпускал её от себя ни на минуту. Он даже на «сборы» брал её с собой, усаживая в машине так, чтобы видеть её профиль в зеркало заднего вида. Пацаны поначалу переглядывались, но, видя лицо Турбо — серое, осунувшееся, с горящим фанатичным блеском в глазах, — помалкивали. Всем было ясно: между этими двумя происходит что-то, что не подвластно законам района.

— Уль, поешь хоть немного, — Валера поставил перед ней тарелку с нарезанными яблоками. Они сидели на полу в гостиной, окружённые тишиной пустой квартиры. Саша и Вахит ушли на рынок, стараясь дать им хоть немного личного пространства.

Ульяна покачала головой и вместо еды снова потянулась к нему. Она обвила его талию ногами, утыкаясь носом в шею, прямо над воротником футболки.

— Не хочу. Мне тебя не хватает. Даже сейчас, когда ты меня держишь, мне кажется, что между нами километры пустоты.

— Я здесь, Красивая. Я никуда не денусь, — он обхватил её лицо ладонями, заставляя поднять голову.

В её глазах была такая бездна отчаяния, что Валера на мгновение забыл, как дышать. Он видел, как она медленно сгорает изнутри.

— Валер… ты помнишь, как я боялась тебя в самом начале? — она слабо улыбнулась, вспоминая их первую встречу в качалке. — Ты казался мне таким… опасным. Настоящим зверем. А теперь я понимаю, что ты — единственный человек, рядом с которым я не боюсь быть слабой.

Она взяла его руку и прижала к своему сердцу. Оно колотилось быстро-быстро, как у птицы в клетке.

— Пообещай мне ещё раз. Про то, что ты будешь жить. Я хочу, чтобы ты повторял это мне каждый вечер, как молитву. Чтобы я ушла с этой мыслью.

— Перестань говорить об этом так, будто это решено! — Валера внезапно сорвался, его голос дрогнул. — У нас ещё есть время! Вова ищет выходы, мы можем попробовать переправить тебя в Прибалтику, можем…

— Нет, — Ульяна закрыла ему рот ладонью. — Мы оба знаем Куприянова. Если я исчезну не по его правилам — он уничтожит Вову. И Марата. Ты хочешь видеть их в гробах? Или в клетках?

Валера закрыл глаза, и по его щеке снова скатилась слеза. Он, человек, который не проронил ни капли влаги, когда его били арматурой, теперь плакал почти каждый день. Эта беспомощность была для него хуже любой пытки.

— Убей меня сам, если всё пойдёт прахом, — прошептала она, повторяя свою жуткую просьбу. — Я серьёзно, Валер. Только ты имеешь на это право.

— Замолчи… умоляю, замолчи, — он впился в её губы поцелуем, который горчил солью и табаком.

Это была борьба. Она хотела запомнить его силу, а он — её хрупкость. В эту минуту в сталинке не было подполковника, не было группировок, не было 1989 года. Были только два человека, которые любили друг друга так сильно, что само небо над Казанью, казалось, должно было расколоться от этой боли.

Позже в тот же день они всё-таки пошли в «качалку». Ульяна чувствовала, что ей нужно быть там. Это было её место силы, её семья.

Вова Адидас стоял у доски с расписанием, хмуро изучая какие-то записи. Увидев Ульяну, он подошёл и молча обнял её. Он чувствовал, как она дрожит, хотя внешне старалась казаться спокойной. Вова был её опорой, её старшим «близнецом», который всегда знал, когда ей плохо, даже если она молчала.

— Улька, ты совсем прозрачная стала, — тихо сказал он ей на ухо. — Мать звонила из дома, плакала. Говорит, отец места себе не находит, хоть и злится.

Ульяна отстранилась, её лицо на мгновение ожесточилось.

— Пусть злится, Вов. Он сам выбрал свой мундир вместо дочери. А Диляре… скажи ей, что я её не виню. За то, что она молчала. Ей тоже было страшно.

Она нашла глазами Марата. Тот боксировал грушу в углу, вкладывая в удары всю свою подростковую злость. Ульяна подошла к нему и просто положила руку на его плечо. Марат остановился, тяжело дыша.

— Маратик, — она заглянула в его потные, раскрасневшиеся глаза. — Помнишь, что я тебе говорила? Будь умнее всех них. Не дай ненависти сожрать тебя. Если однажды тебе придётся выбирать между местью и милосердием… выбери жизнь. Пожалуйста.

— Да что с вами всеми такое?! — Марат сорвал перчатки и бросил их на пол. — Ты прощаешься, Турбо ходит как живой труп, Вахит молчит… Вы чего, думаете, мы этого мента не переиграем? Мы же «Универсам»! Мы асфальт делим!

Ульяна печально улыбнулась и притянула его к себе. Марат, несмотря на свой протест, уткнулся лбом в её плечо. Он был выше неё, но сейчас казался тем самым маленьким мальчиком, которому она когда-то помогала с уроками.

— Мы переиграем, Марат. Обязательно переиграем, — соврала она, глядя поверх его головы на Валеру.

Валера стоял у входа, прислонившись к косяку. Он видел всё: её нежность к братьям, её тихую решимость, её дикую, всепоглощающую любовь. В его голове снова и снова прокручивались слова Куприянова о «весёлом подводном приключении». Он понимал, что петля затягивается.

Вечером, когда они возвращались домой, Ульяна попросила его остановиться у набережной. Они долго стояли у парапета, глядя на тёмную воду Волги.

— Смотри, какая она глубокая, — тихо сказала она. — Кажется, что в ней можно спрятать все тайны мира.

Валера обнял её сзади, укрывая своей курткой от речного ветра.

— Я тебя ни в какой воде не спрячу, Уль. Я тебя на руках вынесу. Из любого огня, из любой воды.

— Я знаю, — прошептала она, закрывая глаза. — Поэтому я и не боюсь. Потому что ты у меня есть.

Стекло этой главы было не в криках, а в этой звенящей тишине у реки. Тридцать три дня до финала. В воздухе уже пахло осенью, хотя июль ещё не сдался. И в этой осени для них не было места, но они продолжали идти вперёд, вцепившись друг в друга так, словно их сцепленные ладони были единственным, что удерживало Землю на орбите.