Дыхание на двоих

Июль неумолимо сгорал, оставляя после себя лишь пепел надежд и едкий привкус грядущей разлуки. Ульяна теперь почти не отходила от Валеры. Каждый час, каждая минута были на счету, и она жадно, почти болезненно, впитывала его присутствие. Они могли часами лежать в тишине сталинки, просто переплетясь пальцами, или бродить по ночным казанским дворам, где тени были длиннее, а шёпот — громче.

В один из таких вечеров, когда жара наконец сменилась прохладным ветром с Волги, они сидели на подоконнике открытого окна. Валера курил, глядя на пустую улицу, а Ульяна прислонилась лбом к его плечу. Запах табака вызвал в ней волну воспоминаний, которые она давно задвинула на задворки сознания.

— Знаешь, — тихо произнесла она, глядя на тлеющий огонёк сигареты в его руке, — я ведь курила с тринадцати лет.

Валера удивлённо повернул голову, на мгновение перестав затягиваться.

— Ты? Серьёзно? Наша правильная курсантка?

Ульяна грустно усмехнулась.

— Вовка научил. Мы тогда ещё в школе здесь, в Казани, учились, до моего отъезда в Москву. Курили за спортзалом, прячась от физрука. Покупали одну пачку «Космоса» на двоих, делили каждую сигарету. Это было наше тайное братство. Даже когда я уехала в академию в семнадцать, я продолжала. Это помогало не сойти с ума от дисциплины и одиночества.

Она мягко взяла его за запястье, останавливая его руку.

— А с тобой… с тобой просто расхотелось. В ту самую ночь, когда ты впервые меня поцеловал, я поняла, что мне больше не нужен этот дым, чтобы заполнить пустоту внутри. Ты стал моим воздухом.

Валера отбросил окурок и крепко прижал её к себе. Его плечи вздрогнули. Ульяна почувствовала, как на её макушку упала горячая капля. Турбо, железный Турбо, которого боялся весь район, плакал вместе с ней. Это были не те слёзы, что текут от физической боли — это была скорбь по жизни, которую у них забирали по частям.

— Валер, — она подняла лицо, вытирая его щёки своими ладонями, — посмотри на меня. Это очень важно.

Он заставил себя встретиться с её взглядом. Его зелёные глаза были застланы туманом невыносимой муки.

— Ты должен мне пообещать одну вещь, — её голос был твёрдым, несмотря на дрожь во всём теле. — Если наступит день, когда меня не будет рядом… ты должен продолжить жить. Слышишь? Ты не имеешь права ставить на себе крест. Ты не имеешь права уйти вслед за мной или сгнить в какой-нибудь подворотне от горя.

— Уля, не проси меня об этом… — хрипло выдохнул он. — Без тебя нет никакой «жизни». Есть только асфальт и пустота.

— Нет! — она почти выкрикнула это, впиваясь ногтями в его плечи. — Ты должен жить ради нас обоих. Ради того, что у нас было. Ты должен стать тем человеком, о котором мы мечтали в ту ночь. Ты должен построить тот дом, про который рассказывал. Обещай мне! Поклянись, Валера, что ты не сломаешься. Если ты сдашься — значит, Куприянов победил. Ты не можешь дать ему эту победу.

Валера закрыл глаза, и новые слёзы проложили дорожки по его лицу. Каждое её слово резало его по живому. Он понимал, что она готовит его к финалу, который он отказывался принимать.

— Я… я постараюсь, Красивая, — выдавил он из себя, задыхаясь от боли. — Но ты — моё сердце. Как человек живёт без сердца?

— Он живёт памятью о том, как оно билось, — прошептала она, снова притягивая его к себе.

Они сидели на этом подоконнике, два осколка разбитого мира, и оплакивали всё: и то, что было, и то, чего никогда не случится. Ульяна знала, что её «катастрофически не хватает» теперь превратилось в бесконечный обратный отсчёт, и она отдавала ему последние капли своей души, лишь бы он выжил в том холоде, который ждал его впереди.

Каждая секунда теперь имела вес. Ульяна старалась не выпускать руку Валеры из своей даже во сне. Она просыпалась среди ночи от собственного безмолвного крика, нащупывала его плечо и только тогда могла дышать. Ей было мало его объятий, мало его поцелуев. Ей хотелось раствориться в нём, чтобы Куприянову нечего было забирать.

На следующий день они снова пошли в «качалку». Ульяна чувствовала потребность быть рядом с братьями. Она смотрела на Вову, который в своей кожанке казался несокрушимой скалой, и на Марата, чья подростковая угловатость с каждым днём сменялась мужской жёсткостью.

— Вовка, помнишь, как мы за школой бычки прятали? — спросила она, когда они остались наедине в тренерской.

Адидас усмехнулся, в его глазах промелькнула искра того беззаботного времени.

— Помню, конечно. Тебя тогда ещё завуч чуть не поймала, я сигарету в рукав спрятал, до сих пор шрам на запястье остался. Золотые времена были, Улька. Никаких подполковников, никаких группировок. Только мы и казанское небо.

Ульяна подошла и обняла его, прижимаясь ухом к его широкой груди. Вова был выше её на голову, и в его руках она чувствовала себя в безопасности, которой на самом деле уже не существовало.

— Ты мой лучший друг, Вов, — прошептала она. — Ближе тебя у меня никого нет, кроме Валеры. Помни, что я всегда рядом. Где бы я ни была, что бы со мной ни случилось — я в твоём сердце.

Вова отстранил её, внимательно вглядываясь в её заплаканные глаза.

— Уля, ты опять за своё? Ты как будто завещание диктуешь. Мы со всем разберёмся, слышишь? Куприянов — не бог. У нас тоже есть ходы.

Ульяна лишь печально улыбнулась. Она знала, что Вова сделает всё возможное, но она также знала, на что способен Куприянов. Она не могла позволить брату пойти под расстрел.

Оставшуюся часть дня она провела с Маратом. Она учила его каким-то мелочам, рассказывала истории из академии, стараясь вложить в него как можно больше света. Марат, чувствуя её состояние, не ерничал, как обычно. Он просто сидел рядом, иногда касаясь её руки, словно пытаясь передать свою подростковую силу.

Вечером, когда они вернулись в сталинку, Ульяна попросила Валеру просто посидеть с ней в темноте.

— Помнишь, ты называл меня своей Красивой? — спросила она, утыкаясь ему в ключицу.

— Ты и есть моя Красивая. Навсегда, — ответил он, перебирая её медные волосы.

— Если когда-нибудь… — она запнулась, сглатывая комок. — Если ты увидишь рыжеволосую девушку на улице или почувствуешь запах кофе с корицей, который я так люблю… просто улыбнись. Знай, что это я тебе привет передаю. Обещай мне, что ты будешь улыбаться, Валер. Что ты не превратишься в кусок льда.

Валера не выдержал. Он закрыл лицо руками, и его рыдания разорвали тишину комнаты. Это был звук рушащегося мира. Ульяна обхватила его, качаясь из стороны в сторону, баюкая его горе, которое было и её горем.

— Я люблю тебя… катастрофически люблю… — шептала она, покрывая его руки поцелуями.

Стекло этой ночи было самым острым. Они прощались, хотя до 15 августа оставалось ещё много дней. Но для них время уже остановилось. Они жили в пространстве между вдохом и выдохом, зная, что каждый следующий может стать последним общим. Ульяна отдавала всю себя, каждую искру своей любви, чтобы согреть его на годы вперёд, в ту зиму, которая неизбежно должна была наступить для него одного.