«Моя»

Воздух в «Снежинке» застыл, превратившись в плотный, вязкий кисель, пропитанный запахом дешёвых сигарет и предчувствием крови. Сказать «моя» в этом районе — всё равно что сорвать чеку с гранаты. Турбо стоял неподвижно, его плечи под джинсовкой были напряжены, как стальные рессоры. Он чувствовал, как Ульяна вцепилась в его спину. Её пальцы судорожно сжимали ткань, и через это прикосновение Валера ощущал неистовую, пугающую дрожь, бившую девушку. Это не было обычным испугом девчонки, столкнувшейся с грубостью. Это был дикий, животный ужас, который парализовал её разум.

— Слышь, Турбо, ты берега не попутал? — Боров из «ДомБыта» медленно наливался багровой яростью, переминаясь с ноги на ногу. — Это наша территория. И девка эта зашла сюда одна. По закону — она общая, если не местная. А ты тут права качаешь?

— Она — Суворова, — отчеканил Валера, и его голос ударил по ушам присутствующих, как хлыст. — И она со мной. Если хоть один из вас, суки, к ней ещё раз прикоснётся — я забуду про все нейтралитеты. Я лично каждому из вас хребет переломаю. Вахит, выводи её.

Зима кивнул, сохраняя ледяное спокойствие, хотя его глаза уже сканировали помещение в поиске наиболее опасных противников.

— Пошли, Уля, — тихо сказал Вахит, пытаясь осторожно взять её за локоть.

Но стоило его пальцам коснуться её кожи, как Ульяна издала короткий, захлёбывающийся всхлип и отпрянула, едва не повалив стул. В её глазах, расширенных до предела, застыла такая пустота, что Зима на секунду замешкался. Она не видела Вахита. Она не видела кафе. В её сознании всё ещё горели те тяжёлые, властные руки «домбытовского», которые на мгновение стали руками того самого человека из Москвы. Сцена в прихожей, холодная ванна, грязный коврик — всё это всплыло на поверхность, душило её, лишая кислорода.

— Не трогай... не трогай меня! — прохрипела она, забиваясь в угол между стойкой и стеной. Её буквально колотило, зубы выстукивали дробь, а лицо стало прозрачно-белым, как у покойника.

— Эй, ты чего... — Турбо мельком обернулся, и увиденное его по-настоящему напугало. Он привык к женским слезам, к капризам, к истерикам из-за разбитой коленки. Но здесь было другое. Глубокое, чёрное, выжженное безумие.

— Пацаны, атас! — выкрикнул кто-то из глубины зала.

Вспыхнуло мгновенно. Один из «домбытовских» швырнул тяжёлую стеклянную пепельницу, которая с грохотом разлетелась вдребезги о стену над головой Зимы. Это послужило сигналом. Толпа рванула вперёд, как сорвавшаяся с цепи свора.

Турбо среагировал инстинктивно. Он встретил первого нападавшего жёстким ударом в челюсть, вложив в него всю ярость, накопившуюся за день. Хруст костей был отчётливо слышен даже сквозь шум начавшейся свалки. Валера не дрался — он уничтожал. Каждый его удар был выверенным, злым, направленным на то, чтобы вывести противника из строя раз и навсегда.

Зима действовал иначе — расчётливо и технично. Он занял позицию возле Ульяны, прикрывая её от летящих стульев и случайных ударов. Он работал ногами, удерживая дистанцию, не подпуская никого к забившейся в угол девушке.

Ульяна сползла на пол, закрыв голову руками. Звуки драки — глухие удары, мат, звон битого стекла — сливались в её голове в один сплошной гул. Ей казалось, что стены «Снежинки» рушатся, погребая её под собой. Она чувствовала себя маленькой, ничтожной, раздавленной. Фраза Вовы: «Живой ты меня больше не увидишь» — билась в висках пульсирующей раной. Брат выгнал её. Брат предал её. Брат отправил её туда, где руки чужих мужчин снова стали реальностью.

Валера, тем временем, пробивался сквозь толпу. Он получил удар в бровь, кровь заливала глаз, но он этого не замечал. Его целью был тот самый боров, который лапал Ульяну. Когда Турбо до него добрался, он не стал церемониться. Он схватил его за ворот олимпийки и с размаху приложил головой о край бетонного прилавка. Парень обмяк, стекая на пол бесформенной кучей.

— Уходим! — рявкнул Турбо, перехватывая летящий в него табурет. — Зима, бери её и ходу!

Вахит понял, что по-хорошему не получится. Он подхватил Ульяну под мышки, буквально отрывая её от пола. Она начала вырываться, её пальцы царапали его руки, она что-то невнятно кричала, захлёбываясь в истерике.

— Уля, это я, Вахит! Свои! — кричал он ей, пытаясь пробиться к выходу.

Турбо шёл сзади, прикрывая отход, раздавая удары направо и налево. Они вывалились из дверей кафе в прохладу казанской ночи. Воздух ударил в лёгкие, но Ульяне легче не стало. Её ноги подкашивались, она едва не рухнула на асфальт.

— Дай я, — Валера оттолкнул Зиму и сам подхватил девушку.

Он прижал её к себе, чувствуя, какая она хрупкая, почти невесомая под этим тонким голубым платьем. Ульяна сначала попыталась оттолкнуть и его, но силы покинули её. Она просто обмякла в его руках, уткнувшись лицом в жёсткую джинсовку, и зашлась в беззвучном, надрывном рыдании. Её тело содрогалось в судорогах, а из горла вырывались лишь хриплые, ломаные вздохи.

— Тише... тише, Суворова, — прошептал Турбо, сам удивляясь мягкости собственного голоса. Он быстро шёл прочь от «Снежинки», вглубь дворов, где не было фонарей и случайных прохожих. — Всё, ушли мы. Никто тебя не тронет.

Они остановились на какой-то детской площадке, среди облезлых качелей и вросших в землю шин. Валера аккуратно усадил Ульяну на скамейку, но не выпустил её рук. Он видел, что её всё ещё трясёт.

— Валера, ей совсем плохо, — Зима стоял рядом, вытирая разбитые губы. — Может, Вове позвонить? Или домой отвезти?

— Нельзя ей домой, — Турбо мрачно посмотрел на свои разбитые костяшки. — Если Адидас увидит её в таком состоянии и узнает, что мы были в «Снежинке» — он полгорода на дыбы поднимет. И ей ещё больше прилетит. Видел, как они сцепились?

Ульяна подняла голову. Её лицо, освещённое лишь далеким светом луны, казалось маской из белого гипса. Тушь размазалась под глазами, губы были искусаны в кровь. Она посмотрела на Турбо, и в этом взгляде не было прежней дерзости. Там был вопрос: «За что?»

— Зачем ты сказал... что я твоя? — её голос был едва слышен, сорванный криком.

Валера сел рядом, тяжело дыша.

— Потому что иначе тебя бы оттуда не выпустили, дура. Ты понимаешь, куда ты забрела? Это «ДомБыт». Они девчонок за людей не считают. Если бы не мы...

Он осекся, увидев, как она снова вздрогнула и закрыла лицо руками.

— Я не дура... — всхлипнула она. — Я просто... мне некуда идти, понимаешь? Вовка сказал... он сказал, чтобы я убиралась.

— Вова остынет, — уверенно сказал Турбо, хотя сам в это не верил. Он знал, какой у Адидаса характер. — Он тебя любит. Просто у него сейчас крыша едет от всего этого... асфальта.

Ульяна вдруг резко замолчала. Она вытерла слёзы ладонью, размазывая грязь по щекам, и посмотрела на свои руки. Они всё ещё дрожали.

— Вы все... вы все одинаковые. Пацаны, менты... Всё делите, всё воюете. А я просто хотела домой. Я думала, дома не будет боли. А она здесь... везде. В каждом кирпиче этой проклятой Казани.

Турбо молчал. Он не знал, что ей ответить. Он не знал про её московскую трагедию, не знал про того, кто превратил её жизнь в кошмар. Он видел перед собой просто красивую, изломанную девчонку, которая почему-то вызывала в нём не привычное желание «прижать» или «проучить», а странное, щемящее чувство ответственности.

— Знаешь что, — он потянулся к карману, достал сигарету и зажигалку. — На, покури. Тебе надо нервы успокоить. А потом я тебя отведу в одно место. У нас там база, пацанов сейчас нет, все на дискотеке или по районам. Там тишина, умоешься, в себя придёшь. А завтра утром решим, что делать.

Ульяна посмотрела на сигарету. Тот самый ритуал. То, что она делала с Вовой на балконе. Она дрожащими пальцами взяла «Космос», прикурила от огонька, который Валера прикрыл ладонью от ветра.

Первая затяжка немного вернула её в реальность. Никотин привычно ударил по голове.

— Спасибо, — тихо сказала она, не глядя на него. — И за то, что вытащил... тоже спасибо.

Турбо усмехнулся, хотя рана на брови неприятно заныла.

— Считай, что я сегодня добрый. Но учти, Суворова — раз я сказал, что ты «моя», теперь на районе будут вопросы. Ты теперь под моим присмотром. Нравится тебе это или нет.

Ульяна горько усмехнулась.

— Под присмотром... Один уже присматривал. До сих пор шрамы не зажили.

Валера нахмурился, уловив в её словах что-то большее, чем просто обиду на брата. Но расспрашивать не стал — не время. Он поднялся и протянул ей руку.

— Пошли. Тут недалеко. Вахит, ты иди к своим, скажи, что всё нормально. Я её пристрою.

Зима кивнул, бросил последний обеспокоенный взгляд на Ульяну и растворился в темноте дворов.

Они шли по ночной Казани — высокий кудрявый парень с разбитым лицом и тонкая девушка в голубом платье, пропахшем табачным дымом и страхом. Ульяна шла рядом с Турбо, и странное дело — несмотря на его грубость, несмотря на то, что он был из того самого мира «асфальта», который она презирала, сейчас она чувствовала себя в безопасности. Может быть, потому что он был единственным, кто видел её не будущим офицером, не сестрой Адидаса, а просто человеком, которому больно.

Она не знала, что Валера уже прокручивает в голове план — как скрыть этот инцидент от Вовы и как сделать так, чтобы «домбытовские» забыли дорогу к этой девчонке. Он не знал, что эта «моя» станет для него самой важной и самой опасной клятвой в жизни.

Майская ночь медленно перетекала в предрассветные часы. Впереди была база «Универсама», пустые спортзалы и долгий, тяжёлый разговор, который навсегда изменит их восприятие друг друга. Но пока был только стук её сандалий по асфальту и тихий шелест листвы. Их первое лето продолжалось, и нежность в нём теперь была смешана с горьким вкусом крови и пепла.