40. Разорванные нити

— Чанбин, ты нормальный или нет? — голос Минхо дрожал от смеси гнева и отчаяния. — Сколько ты будешь меня преследовать? Я же сказал тебе: это бессмысленно. Я не буду тебя слушать. Не трать своё и моё время.

— Ты же меня знаешь, — Альфа сделал шаг вперёд, но не попытался приблизиться — только посмотрел в глаза Омеге с той же тоской, что преследовала его все эти долгие месяцы. — Я не отстану. Не хочу играть роль обиженного и не стану. Но я никогда не забуду тот день, когда узнал, что ты обручился с другим. В то время как я... я старательно пытался сделать тебе предложение. — Его голос дрогнул, сорвался на шёпот. — Нам было так хорошо вместе. Почему — я не понимаю до сих пор. Почему ты так поступил?

— Мне надоело возвращаться к одной и той же теме, — Минхо отвернулся, не в силах смотреть на это лицо, на эти глаза, которые когда-то были его домом. — Я тебе двести раз сказал, скажу двести первый. Ты сделал это сам. Ты пришёл ко мне и сказал, что всё кончено. И в придачу... — голос его сорвался, пришлось сделать паузу, чтобы не закричать, — в придачу ты ещё и сам признался, что изменял мне. И ты ещё спрашиваешь, почему я так поступил? — Он рассмеялся — горько, надрывно. — Я из-за тебя потерял всё.

Долгое молчание Омеги насторожило Чанбина. Слишком долгое. Слишком тяжёлое. В этом молчании было что-то, что заставило сердце Альфы сжаться от дурного предчувствия.

— Нет, Мин, — тихо, но твёрдо сказал Со, делая ещё один шаг, теперь почти вплотную. — Я не изменял тебе. Никогда. Какой смысл мне это делать, если больше жизни я любил и люблю только тебя? Твоего отца... он всё наврал. Он и меня обманул, и тебя. Поверь, я сам был в шоке, когда узнал, что он сделал.

— Не ври! — Минхо отшатнулся, словно от удара. — Уходи, прошу тебя, хватит! Я больше так не могу, Чанбин. Тебе так сложно уйти и больше никогда не возвращаться в мою жизнь? В тот день... я убил себя. И всю любовь к тебе убил, понял? Всю, до последней капли!

Он кричал сквозь подступившую истерику, слёзы текли по щекам, голос срывался на хрип, ломался, как тонкий лёд под ногами.

— Я так тебя ненавижу! — выкрикнул он, и в этом крике было столько боли, что её хватило бы на десять жизней.

Бин не выдержал. Он схватил Омегу за запястья — осторожно, но крепко — и прижал к себе, чувствуя, как дрожит это хрупкое тело, как бьётся его сердце где-то у самого горла.

— Ты меня не слушаешь, — прошептал он в волосы Мина. — Всё не так, как ты думаешь. Была бы моя воля, я прямо сейчас увез бы тебя с собой и никому бы не отдал. Никогда. — Его голос стал ниже, почти неслышным. — Ты можешь меня ненавидеть. Кричи, бей, убей меня. Я готов отдать тебе свою жизнь. Без вопросов. Просто... выслушай.

Минхо отчаянно заколотил кулаками по мускулистым плечам Альфы, пытаясь вырваться, не желая слушать, не желая чувствовать этот знакомый запах, от которого внутри всё переворачивалось.

— Отпусти! — кричал он, задыхаясь. — Что бы ты ни сказал, я тебе не поверю! Хватит! Хватит, слышишь?!

Его душераздирающий крик, сорвавшийся на последнем слове, ледяными мурашками прошёлся по всему телу Чанбина. Руки Альфы дрогнули — и он разжал хватку.

Маленькие, тонкие запястья Омеги тут же выскользнули из его ладоней.

Сынмин не мог ему поверить. И эту реакцию можно было понять — слишком глубокими были раны, слишком тщательно отец выстроил свою ложь.

---

Предыстория. Как всё начиналось

До Чанбина у Минхо никого не было. Ни одного Альфы, ни одной мимолётной связи. Он отдавал всю свою ласку, всю заботу, всю любовь, что у него была — только ему. Своему первому. Своему единственному.

Но отец Сынмина — Ким Хен, влиятельный человек, привыкший всё контролировать — всячески препятствовал их отношениям. Ему претила сама мысль, что его сын, наследник империи, свяжет жизнь с «никчёмным Альфой, у которого нет ни кола ни двора». Чанбин был для него пустым местом, ошибкой, которую нужно исправить любой ценой.

И он исправил.

Хен подставил Чанбина — ловко, изящно, почти артистично. Поддельные доказательства измены, фальшивые сообщения, «свидетели», готовые поклясться на чём угодно. Всё, чтобы рассорить их. Всё, чтобы его сын, наконец, образумился и выбрал достойную партию — с деньгами, властью, положением.

«Разве не идеальная золотая визитка к идеальному будущему?» — думал он, наблюдая, как рушатся отношения собственного ребёнка.

В день расставания Ким Хен едва скрывал своё торжество. Вкус победы был сладок — настолько, что он не заметил, как его сын умирает на глазах.

В тот же день Минхо стало плохо. Сначала слабость, потом резкая боль внизу живота — такая, что он потерял сознание прямо в холле собственного дома. Его отвезли в больницу, где врач с холодным, профессиональным спокойствием сообщил:

— У вас произошёл выкидыш.

Минхо не знал, что беременен. Он узнал об этом только в момент потери. Только когда маленькой жизни внутри него уже не стало.

После всего этого он не выдержал. Психика дала трещину — глубокую, опасную. С ним случилось расстройство, за которым последовали долгие месяцы лечения, таблетки, тишина больничных палат и бесконечные разговоры с психотерапевтом, которые не помогали залепить дыру в груди.

С того момента Сынмин поклялся себе: никогда, слышишь, никогда он не простит Чанбину ту боль, что тот ему причинил. Даже если Бин не виноват — образ врага уже въелся под кожу, стал частью его новой реальности.

Сколько бы Чанбин ни пытался достучаться до Мина — всё было бесполезно. Тот словно в тумане: не желает слушать, не верит. Смотрит сквозь, как сквозь стекло.

Но Бин не сдавался. И с каждым днём тосковал по любимому всё сильнее. Он знал правду. Знал, что виноват не он. И не мог — просто не имел права — опустить руки.

— Пожалуйста, послушай меня, — прошептал он, глядя в заплаканные, опухшие глаза Мина. — Всё это из-за твоего отца. Да, ты мне сейчас не веришь, и я понимаю почему. Но я обещаю тебе: ты узнаешь правду. Чего бы мне это ни стоило. Узнаешь, Мин. Слышишь? Узнаешь.

— Как же я устал от вас всех, — безжизненно, почти механически ответил Минхо. В его голосе не было ни боли, ни гнева — только пустота. Выжженная земля, на которой больше ничего не росло. — Да поубивайте вы друг друга, если вам так хочется, но меня оставьте в покое. Пожалуйста. Чанбин... уходи. Просто уйди.

— Хорошо, — сказал Альфа, хотя каждое слово давалось ему с трудом, как будто ножом по живому.

Он придвинулся ближе — так близко, что почувствовал тепло чужого тела. Его рука поднялась, и тыльная сторона ладони невесомо, с той же осторожностью, с какой трогают бьющееся крыло бабочки, прошлась по нежной щеке Мина.

— Я уйду, — прошептал он, глядя прямо в глаза Омеги. — Но я сделаю всё, чтобы вернуть твоё доверие. И твою любовь. Даже если на это уйдёт вся моя жизнь.

---

После того как Чанбин уехал, Минхо остался один. В пустой комнате, с непонятными мыслями, роящимися в голове, и с сердцем, которое до сих пор трепетало от одного лишь взгляда или прикосновения этого Альфы.

Как бы он ни злился, как бы ни старался унять свою любовь — сердце не подвластно разуму.

«Может, поэтому я так хочу кем-то его заменить?» — думал Минхо, глядя в потолок.

Хёнджина он встретил как раз после того самого сложного расставания с Бином. Тогда ему казалось, что жизнь кончена. И Хван, сам переживающий не лучшие времена, предложил выход: фиктивный брак. Минхо согласился из жалости к себе и от отчаяния. Не от любви.

Он ни в чём не винил Хёнджина. Если сам себя не жалеешь, то и другие будут относиться к тебе так же — он это знал. Джин был рядом, поддерживал как настоящий брат. Но точно не как Альфа. И тем более не как муж.

Играть любовь на публику — перед камерами, перед людьми, перед родственниками — оказалось не так уж и сложно. Гораздо сложнее, гораздо больнее было видеть, как любимый человек счастлив с другим. Только не с тобой.

С того дня, как Минхо увидел Чанбина с Феликсом, он понял: каждый переживает свою боль по-своему. И как бы тяжело ни было, он не покажет Чанбину, как сильно на самом деле тоскует по нему. Благо Хёнджин рядом — и не даёт опустить руки.

Минхо не знал о том, что было между Джином и Ликсом. Или делал вид, что не знает. Но после нескольких встреч с Феликсом, глядя на взгляды и поведение этих двоих, он всё понял. Всё, до последней детали. Но виду подал не стал.

Иногда лучше промолчать, чем сказать тысячи ненужных слов. Иногда молчание — единственное оружие, которое остаётся у тех, кому нечего больше терять.

---

Часть 8. Отражение в пустоте

— Любимый, меня пугает твоё состояние, — голос Чанбина звучал мягко, но в нём чувствовалась тревога, которую он даже не пытался скрыть. — Ты точно уверен, что в больницу не надо? Может, стоит вызвать врача на дом?

— Нет, Бин, всё хорошо, — Феликс сидел на краю кровати, уставившись в одну точку на стене. — Я же сказал: всё пройдёт. Мне просто нужно поспать. Оставь меня, пожалуйста. Один на один с собственной головой.

— Хорошо, как скажешь, — Чанбин помедлил, словно надеялся, что муж передумает. Но Феликс молчал, и Альфа, вздохнув, вышел, прикрыв за собой дверь. — Главное — твоё здоровье. Отдыхай, любимый. Если что-то понадобится — я здесь.

Дверь закрылась. Феликс остался один.

Он опустился на подушку, прикрыл глаза и позволил мыслям течь свободно — мутным, тяжёлым потоком, в котором тонуло всё: и надежда, и совесть, и отчаянное желание, от которого хотелось выть.

Как бы Ликсу ни было сейчас противно от собственных мыслей и желаний, он бы всё отдал — всё, что у него есть — лишь бы вернуться в ту ночь. Ту единственную, когда он так беззаботно спал в объятиях любимого. Так спокойно, так хорошо ему не было очень, очень давно. Может, никогда.

Но прошлое чувство вины перед мужем душило Омегу изнутри. Душило каждый раз, когда он вспоминал прикосновения Хвана. Каждый раз, когда его сердце пропускало удар при мысли о том поцелуе на кухне.

«Почему судьба постоянно сводит меня с ним? — думал про себя Ликс, утопая в тоске, как в трясине. — Почему именно сейчас, когда, кажется, всё наладилось?»

Тело, сердце, разум — всё предательски тянулось к этому дьявольскому Хвану. Словно какая-то невидимая нить, прочная, как трос, связывала их и не давала развязаться. Словно сама вселенная наплевала на все их клятвы и обещания другим.

Ликс иногда и сам не понимал, что происходит в его жизни. Всё казалось запутанным — как самый сложный клубок, у которого нет ни начала, ни конца. Собственные чувства пугали его до дрожи. Непонятно было, что будет дальше. Непонятно было, кто он теперь и кем хочет быть.

«А может, всё гораздо проще, чем кажется? — вдруг подумал он, переворачиваясь на бок. — Может, мы сами делаем из всего проблемы и сами не замечаем, как усложняем их?»

Он закрыл глаза и попытался представить, что было бы, если бы он тогда, много месяцев назад, поступил иначе. Если бы не сдался. Если бы не отпустил Хвана, а вцепился в него мёртвой хваткой и сказал: «Я никуда не уйду. Мы справимся».

Но прошлого не вернуть. А настоящее... настоящее пахло чужими феромонами, ложью и вечными «прости, я не хотел».

— Спи, — прошептал он сам себе, утыкаясь носом в подушку. — Завтра будет новый день. Может быть, он принесёт ответы.

Но вместо ответов перед глазами встало лицо Хвана — прекрасное, мучительное, такое близкое и такое недостижимое одновременно.

Феликс не заметил, когда именно уснул. Но впервые за долгое время ему не снились кошмары. Ему снился Джин — и это было страшнее любых монстров.