28. Правда, которая всё меняет

— Ну что же, — Сынмин лениво погладил свой набитый до отказа живот и откинулся на спинку стула, блаженно прикрывая глаза. Казалось, ещё немного — и он замурлыкает от удовольствия, как сытая кошка. — Надеюсь, вы все наелись.

— И не спрашивай, — отозвался Чанбин, тоже отодвигаясь от стола. — Ещё как. Я, кажется, скоро лопну.

— Может, тогда пойдём по номерам? — предложил он, потягиваясь.

— Ну, это неинтересно, — Сынмин покачал головой, и в его глазах загорелся знакомый озорной огонёк. — Предлагаю сыграть во что-нибудь.

— Ты как всегда, Мин, — усмехнулся Хёнджин, пряча улыбку в бокале с вином. — Без игр — никак. Хоть убей, хоть режь, а ты всё равно найдёшь способ всех за столом удержать.

— А ты что думал, Джини? — Мин подмигнул, и в этом жесте было столько жизни, столько тепла, что Хёнджин на секунду почувствовал себя почти нормальным. — Тогда «Правда или действие». И да, вы правильно поняли: спорить бесполезно. Так что начинаем.

Он подвинул чистую вилку к центру стола — блестящую, серебряную, с вензелями на ручке — и начал её крутить. Металл тускло сверкнул в свете люстры, и все замерли, глядя, как вилка вращается, замедляясь, выбирая жертву.

После нескольких оборотов она остановилась, указывая на Чанбина.

— Итак, Чанбин, — провозгласил Сынмин, и в голосе его зазвучали торжественные нотки. — Правда или действие?

— Действие, — сдержанно ответил Со, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди.

— Хорошо. Тогда принеси нам всем какой-нибудь десерт. — Мин прикрыл глаза от удовольствия, словно уже пробовал его на вкус. — Так сладкого захотелось. Прямо до дрожи.

— И всё? — Чанбин усмехнулся, приподнимая бровь. — А я думал, ты сейчас что-то этакое придумаешь. Типа станцевать на столе или спеть серенаду.

— Да знаю, — Мин хихикнул, махнув рукой. — Поэтому не сразу приноси, а чуть позже. Сейчас у меня места нет. — Он похлопал себя по животу для убедительности. — Ни грамма свободного пространства.

— Тогда я кручу, — сказал Чанбин, протягивая руку к вилке.

Вилка закрутилась — быстро, почти неистово — и наконец замедлилась, останавливаясь на Сынмине.

— Думаю, это судьба, — Хёнджин сладостно осмотрел испуганное лицо омеги, и в его глазах мелькнул хищный, почти кошачий блеск. — Правда или действие, Мин?

— Давай действие, — решился тот, хотя голос его дрогнул.

— Что ж! — Хван ухмыльнулся, потирая руки. — Тогда сам принесёшь себе десерт. Сам. Без чужой помощи.

— Ага, сейчас, — Мин фыркнул, скрещивая руки на груди. — Я один не справлюсь. Там такой большой выбор... Потом решим этот вопрос. Давайте дальше. Я кручу.

Оон схватил вилку почти с вызовом и резко провернул.

Вилка долго крутилась на месте — так долго, что все затаили дыхание, — но наконец сделала выбор и остановилась на Хёнджине.

— Правда или действие, Джин? — спросил Сынмин, и в его голосе послышалось злорадство.

— Думаю, третий за десертом вам не нужен, — со смешком сказал альфа, отставляя бокал. — Поэтому давай правду. Не хочу вас всех кормить.

— Вот, это уже интересно, — Мин подался вперёд, облокотившись на стол. — Скажи... что для тебя настоящая любовь и счастье? Как бы ты описал свои чувства сейчас?

Хёнджин растерянно замер.

Секунды тянулись, как резиновые. Воздух в комнате, казалось, стал плотнее. Феликс не дышал.

— Любовь, говоришь... — Хван провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями. — Для каждого любовь имеет своё значение и свой смысл. Кто-то ищет в ней безопасность, кто-то — страсть, кто-то — просто способ не быть одному.

Он замолчал, глядя куда-то в стену, сквозь неё.

— Но если ты кого-то любишь по-настоящему... ты сам не заметишь, как тебя начнёт тянуть к нему. Как сердце бешено забьётся при одном взгляде. Как мир вокруг перестанет существовать, и останется только он. — Голос его стал тише, почти задумчивым. — Каждая мелочь в этом человеке будет нравиться. Глаза, губы, то, как он улыбается, как хмурится, как поправляет волосы, как молчит... В общем, всё ты в нём будешь замечать. Каждое касание — как в последний раз в твоей жизни.

Он перевёл дыхание.

— Настоящая любовь — это когда ты любишь без всяких «до» и «после». — Хёнджин посмотрел прямо на Феликса — и не отвел взгляд. — Любить тебя — это и есть моё счастье.

Ли сидел, не отрывая от него взгляда. Глаза его блестели, губы растерянно поджаты, пальцы вцепились в край скатерти.

— Ох ты ж... — Сынмин похлопал Хёнджина по плечу, нарушая напряжённую тишину. — Сколько тебя знаю — а того, что ты такой романтик, не знал. Надо же, наш ледяной Джин — и вдруг такие слова.

— Ладно, — Хван встряхнулся, возвращаясь к привычной маске безразличия. Глаза его снова стали холодными, лицо — непроницаемым. — Давайте сейчас быстренько съедим десерты и спать. — Он поднялся, одёрнул пиджак. — Пошли, Бин. Вот увидишь, я выберу самое вкусное пирожное. Или мороженое — не важно.

— Это мы ещё посмотрим, — хмыкнул Со и догнал Мина, который уже уверенно шёл вперёд, что-то напевая себе под нос.

Они скрылись за дверью — и зал опустел.

Остались только двое.

---

Феликс и Хёнджин сидели за столом в полной тишине.

Ли не знал, куда себя деть. Как вести себя при нём после того, что он только что услышал? Ноги предательски дрожали под столом, дыхание участилось от сладостного феромона альфы — того самого, который он так старательно забывал и который возвращался снова и снова. Он уставился в одну точку на скатерти и решил просто сидеть молча — лишь бы не смотреть. Не встречаться глазами. Не провалиться.

— Ты не посмотришь на меня? — голос Хёнджина был тихим, почти беззвучным. — Неужели я тебе так противен?

— Ты о чём, Хёнджин? — голос Ли дрогнул, сорвался на фальцет. — Зачем мне на тебя смотреть? Это же глупо. Что это изменит? Если я сейчас подниму глаза — сделаю хуже только себе.

— А может, я в этом сейчас нуждаюсь? — Хван наклонился вперёд, опираясь локтями на стол. — Просто посмотри на меня, Феликс. Один раз. Не бойся. Я не укушу.

Нервно сглотнув, Ли поднял на него растерянный взгляд.

И ошарашенно расширил глаза.

У альфы были такие опечаленные глаза. Было видно, что он изо всех сил сдерживает слёзы, которые подступали к самому краю — блестели, переливались, но не падали. Он злобно глотал воздух, не в силах вымолвить ни слова.

— Счастье... — наконец прошептал он, и голос его дрожал. — Это и есть любить тебя. Большего я и не прошу. — Он провёл рукой по скатерти, словно пытался погладить что-то невидимое. — Дай мне просто налюбоваться тобой. Запомнить каждую мелочь в твоём прекрасном лице, малыш. Пока я могу себе это позволить. Пока есть время.

Феликс открыл рот, чтобы возразить, но Хёнджин продолжал:

— Да, сейчас ты начнёшь злиться. Скажешь, что я скоро женюсь и всё такое. Что у меня есть Сынмин, что я не имею права. Я это помню. — Он горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько боли, что у Ли защемило в груди. — Но сердцу, Феликс, не прикажешь. Оно так предательски поступает со мной. — Он провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую паутину. — Я думал, что больше никогда тебя не увижу. Так старательно заглушал свою любовь. Работа, алкоголь, бессмысленные связи — всё, что угодно, лишь бы не думать. Но стоило мне увидеть тебя — моё сердце и разум покинули меня. — Он поднял на него глаза. — Что ты делаешь со мной, малыш?

— Как мне поверить тебе, Хёнджин? — Феликс покачал головой, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Он даже не заметил, когда начал плакать. — Вспомни нашу встречу перед аварией. Ты сам мне сказал... что я и гроша не стою. Ведь так? Тебе было противно смотреть на меня. Ты меня унижал, топтал, называл последними словами. Что вдруг изменилось? Что ты сейчас говоришь мне о любви?

— Я изменился, малыш, — Хван провёл рукой по лицу, сжимая переносицу. — Моё сердце принадлежит тебе. С того самого дня, как мы столкнулись в коридоре, я отчаянно боролся со своими чувствами. Не хотел делать тебе больно — а в итоге задел только сильнее. — Он поднял на него глаза — красные, уставшие, но живые. — Я сказал, что откажусь от тебя, если ты будешь счастлив. — Он помолчал, сцепив пальцы. — И зря я начал этот разговор. Я обещаю: больше не потревожу тебя, малыш. — Его голос сорвался на шёпот. — Но знай... моё сердце, как и весь я, принадлежит только тебе. И всегда принадлежало.

— Хёнджин, я... — начал было Феликс, чувствуя, как внутри разрывается что-то важное, как рушатся стены, которые он строил три года.

Но не успел договорить.

К столику подбежал Сынмин — победно улыбаясь, с тарелкой в руках, на которой красовался огромный кусок шоколадного торта.

— Я же сказал, что буду первым! — прокричал он, обернувшись к Чанбину, который расстроенно плёлся за его спиной с пустыми руками. — Давай, лузер, поторопись! А то я всё съем!

— Это ещё не конец, — буркнул Со, догоняя его. — Но сегодня ты выиграл. Признаю.

Он посмотрел на Феликса и Хёнджина, которые сидели слишком близко друг к другу и слишком долго молчали, и нахмурился.

— Давайте уже пойдём, — сказал он, зевая и потягиваясь. — А то я прямо здесь засну. За этим столом. Лицом в тарелку.

Все поднялись. Сынмин схватил Хёнджина под руку, что-то весело щебеча. Чанбин обнял Феликса за плечи — привычно, как делал всегда.

И они разошлись по разным комнатам.

В разные стороны.

Как всегда.

Но Феликс знал — и Хёнджин знал, — что сегодняшний разговор не закончен. Он только начался. И продолжение будет. Обязательно будет.

Вопрос только в том — когда. И кто сделает следующий шаг.