9 часть

Понедельник в старшей школе Мапо начался не с чистого листа, а с шепотков. Хёнджин почувствовал это сразу, как только переступил порог. Тишина, которая обычно была его союзницей, теперь стала колючей и враждебной.

— Ты видел их у реки? — донеслось из-за угла мужского туалета.

— Да ладно, Ликс и этот... художник? Не смеши. Ликс просто его жалеет, он же со всеми добрый.

Хёнджин сжал лямки рюкзака так, что побелели костяшки. В классе всё было еще хуже. Стоило ему войти, как разговоры затихли, а десятки глаз утыкались в телефоны. Феликс сидел на своем месте, бледный и непривычно серьезный. Он не смеялся с Чонином, не шутил. Он просто смотрел в одну точку на доске.

На большой перемене кто-то из баскетболистов намеренно толкнул Хёнджина в плечо в коридоре. — Эй, Пикассо, — хохотнул парень, — говорят, ты теперь личный муз Феликса? Или вы там на крышах не только рисуете?

Хёнджин промолчал. Он привык к нападкам, но видеть, как Феликс, его «солнце», тускнеет под тяжестью этих косых взглядов, было невыносимо. Феликс пытался подойти к нему после четвертого урока, но Хёнджин лишь покачал головой и быстро ушел. Не потому, что испугался за себя. Он боялся, что если их увидят вместе сейчас, Феликса лишат той жизни, которую он так старательно выстраивал.

«Я должен что-то сделать», — думал Хёнджин, запираясь в художественной мастерской. — «Если мир хочет нас раздавить, я создам для нас другой мир. Хотя бы на один вечер».

Вечер того же дня. Хёнджин метался по своей маленькой комнате. Родители уехали на ночную смену, и это был его единственный шанс.

О никогда не готовил ничего сложнее рамена, но сегодня всё должно было быть иначе. На столе, застеленном чистой белой тканью (которую он нашел в шкафу матери), стояли две тарелки с пулькоги — он пережарил мясо трижды, пока оно не стало идеальным. В центре — маленькая ваза с одной веткой осеннего клёна, чей багряный цвет напоминал о том вечере, когда они впервые рисовали вместе.

В 22:00 в дверь тихо постучали.

Феликс стоял на пороге, натянув капюшон толстовки почти до глаз. Он выглядел измотанным.

— Хёнджин-а... в школе сегодня было... — начал он, но осекся, увидев комнату.

Вместо обычного беспорядка из красок и рваных листов, комната Хёнджина превратилась в островок тепла. Повсюду горели маленькие чайные свечи, а на стене висел тот самый их общий холст, который Хёнджин наконец закончил.

— Проходи, — Хнджин неловко улыбнулся, забирая у него куртку. — Забудь про школу. Там — их шум. А здесь — наша тишина.

Феликс медленно подошел к столу. Его глаза заблестели. — Ты сам это приготовил?

— Ну... мясо немного подгорело, а рис слишком мягкий, но... — Хнджин замялся, чувствуя, как краснеют уши. — Я просто хотел, чтобы ты знал: мне всё равно, что они говорят. Если тебе нужно место, где можно просто дышать — это место здесь. С тобой.

Они сели друг напротив друга. Свет свечей дрожал, отражаясь в глазах Феликса. Напряжение, которое копилось в нем весь день под прицелом школьных слухов, начало медленно таять.

— Это самый вкусный ужин в моей жизни, — прошептал Феликс, попробовав первый кусочек. — Даже если рис похож на кашу.

— Эй! — притворно возмутился Хёнджин, и они оба тихо рассмеялись.

Это был их первый настоящий ужин. Без слов о «правильности» или «неправильности», без страха быть замеченными. Хёнджин смотрел на Феликса и понимал, что ради этой слабой улыбки на его губах он готов выдержать любые слухи Сеула.

— Знаешь, Джинни, — Феликс отложил палочки и протянул руку через стол, касаясь пальцев Хёнджина. — Пусть говорят. Наша любовь хранит молчание перед ними, но мне достаточно того, что она звучит здесь.

— —