6

В понедельник Вита вошла в класс и увидела, что её место занято.

За её партой — третьей от окна, той самой, которую она облюбовала ещё в сентябре, потому что отсюда был виден и учитель, и дверь, и половина класса, — сидела Аня Чернюк. Она перекладывала учебники, что-то бормотала себе под нос и, кажется, не замечала никого вокруг. Её волосы сегодня были собраны в две косички с разноцветными резиночками — красными, синими, жёлтыми, они сверкали на свету, как маленькие огоньки. На парте перед ней стояла бутылка с водой — обычная, пластиковая, с оторванной этикеткой — и лежало яблоко. Не зелёное, красное. Вита на секунду замерла, глядя на него, но быстро отвела взгляд.Вита остановилась в дверях, сжимая лямку рюкзака. В кармане куртки лежала пачка — сегодня новая, купленная утром в ларьке у метро. «Винстон», синие. Она купила их, потому что ментол немного обжигал горло, и это отвлекало от голода. Осталось уже четыре сигареты — она не курила с пятницы, целых два дня. Руки начинали дрожать. Особенно по утрам. Особенно когда она не завтракала.

— Это моё место, — сказала Вита. Голос прозвучал жёстче, чем она планировала. Она не хотела быть грубой с Аней — Аня была ни в чём не виновата. Но утро, голод, дрожащие руки и красное яблоко на парте — всё это смешалось в какой-то комок, который застрял в горле.Аня подняла голову. Её серые глаза расширились, потом сузились в улыбке — такой широкой и искренней, что улыбаться так могли только щенки и люди, которые никогда не сталкивались с настоящей жестокостью. Она не обиделась. Вообще. Будто Вита сказала «доброе утро», а не «это моё место».— Привет! А нам сказали пересесть. Учительница по физике попросила рассадить класс по алфавиту, чтобы легче было отмечать. Я теперь с тобой! — Аня похлопала по соседнему стулу — по тому, что был пустым. — Садись, садись. Я уже всё подготовила. Вот, учебники сложила, тетради, ручки. Ты ручки любишь синие или чёрные? Я люблю синие, но чёрные почему-то пишут лучше. Хотя это, наверное, зависит от ручки, а не от цвета.

Вита посмотрела на доску объявлений у входа. Там действительно висела новая схема рассадки, распечатанная на принтере и приколотая канцелярской кнопкой. Её фамилия — «Вельская» — была рядом с «Чернюк». Дальше шли другие фамилии, которые она никогда не запоминала. Ира, Наташа, Саша, Илья, Лёша. Все на своих местах.

— Алфавит, — повторила Вита без выражения. Она смотрела на схему и думала о том, что алфавит не спрашивает, хочешь ты сидеть с этим человеком или нет. Алфавит всё равно.— Ага. Мы почти соседи по фамилиям. Твоя на «В», моя на «Ч». Ну, и Саша там куда-то в конец улетел, но ему всё равно. Он вообще с учителями вечно спорит, ему лишь бы повод был. В прошлый раз он доказывал, что его фамилия должна идти после «Р», потому что буква «П» в его фамилии мягкая и поэтому её надо двигать. Представляешь?— Что? — Вита не поняла, но Аня, кажется, не ждала понимания.— Я тоже не поняла, но он спорил двадцать минут. Учительница сдалась. Посадила его на предпоследний ряд, просто чтобы заткнулся. А он потом ещё и гордился. Сказал, что это победа разума над бюрократией. Хотя я не уверена, что он знает, что такое бюрократия.Вита села на своё место. Парта была чужой — Аня уже успела занять её своими вещами, и теперь Вите пришлось подвинуть стопку тетрадей, чтобы положить свою. Она сделала это молча, без раздражения. Аня продолжала улыбаться. От неё пахло яблочным шампунем — свежим, ненавязчивым, таким, который не бьёт в нос, а остаётся лёгким шлейфом. Вита вдруг вспомнила то зелёное яблоко, которое съела в туалете, и почувствовала странный комок в горле. Тёплый, липкий, неуместный.— Ты вчера смотрела тот сериал про врачей? — спросила Аня, раскрывая тетрадь.— Нет.— А «Танцы»?— Нет.— А что ты делала? — Аня повернулась к ней, и в её глазах не было любопытства — скорее, искреннее желание понять. Не выведать тайны, не найти слабое место, а просто узнать, как живёт человек, который сидит с ней за одной партой.— Спала, — ответила Вита. Она не врала. Она почти весь день спала — провалилась в сон после обеда и проснулась, когда уже стемнело. Отец тогда ещё не вернулся, и в квартире было тихо и темно, как в могиле.— Весь день? — Аня округлила глаза. — Это же суббота! Я в субботу никогда не сплю днём. Ну, то есть сплю, конечно, но не весь день. Я встаю, завтракаю, потом смотрю телевизор, потом помогаю маме по дому, потом гуляю с собакой, потом...Аня продолжала рассказывать. Её голос звенел, заполняя всё пространство вокруг, как колокольчик, который никак не замолкнет. Она говорила про маму, про брата, который вчера разлил сок на пульт, про новые заколки, про то, как они ходили в магазин и она купила себе блокнот с единорогом. Её слова лились рекой — тёплой, безобидной, не требующей ответа.Вита слушала вполуха. Её раздражало, что Аня говорит так много. Но ещё больше раздражало то, что она не задаёт вопросов. Не лезет в душ. Не говорит «а у тебя?», не пытается выведать тайны, не смотрит с жалостью, когда Вита отворачивается к окну. Просто заполняет пустоту словами — тёплыми, безобидными, как пушистый ковёр, на который можно наступить и не замёрзнуть.

Учительница физики вошла в класс, и Аня замолчала на полуслове. Открыла тетрадь, приготовила ручку — синенькую, с погрызанным колпачком. Вита сделала то же самое — механически, без мысли.Урок прошёл как обычно. Учительница объясняла новую тему — электрические цепи, напряжение, сопротивление. Вита понимала всё с полуслова, могла бы ответить на любой вопрос, но руку не поднимала. Она давно перестала тянуть руку. Зачем? Чтобы потом кто-то сказал «отличница» с завистью или злостью? Чтобы её заметили? Нет. Лучше быть тихой и незаметной. Безопаснее.Аня рядом что-то писала — медленно, выводя каждую букву. Она не понимала тему, Вита видела это по её лицу: нахмуренный лоб, поджатые губы, задумчивый взгляд в потолок. Но Аня не списывала. Она просто сидела и старалась понять, хотя это было выше её сил.На перемене Аня вскочила — резко, будто её подбросило пружиной.— Ты в столовую? А давай вместе! Я знаешь что люблю? Блины с вареньем. Но они только по вторникам. А сегодня понедельник, так что буду брать творожную запеканку. Ты какую любишь?— Я не хожу в столовую, — сказала Вита. Она сказала это ровно, без вызова, просто констатируя факт.Аня моргнула. На секунду её улыбка померкла — всего на секунду, как лампочка, которую дёрнули за провод. А потом снова засияла.— Почему?— Потому что не хочу.— Ну ладно, тогда я тебе принесу что-нибудь, а то ты худая слишком. Ты не обидишься? Я не хочу, чтобы ты обижалась. Просто если я беру две порции, это как-то веселее, что ли. Одна порция — это грустно. А две — это уже обед вдвоём, даже если второй человек не ест. Ну, то есть ест, но не в столовой. Я запуталась. Короче, я принесу.

И она ушла, не дожидаясь ответа.Вита осталась сидеть за партой одна. Мимо прошёл Саша — белобрысый, высокий. Он подмигнул ей и показал большой палец. За ним прошёл Илья — что-то рассказывал Лёше, который шёл рядом и смеялся. Лёша был стильным — в чёрной куртке-косухе и дорогих кроссовках, с аккуратной стрижкой и тонкой цепочкой на шее. Он что-то сказал, Илья засмеялся, и они скрылись за дверью.Потом прошла Ира — блондинка с идеальной осанкой, в облегающем свитере и юбке, которая была ровно на два сантиметра выше школьного регламента. Наташа шла за ней, как тень — низенькая, незаметная, с туповатым выражением лица, которое становилось осмысленным только когда Ира смотрела в её сторону. Ира посмотрела на Виту так, будто увидела таракана на своей любимой блузке. Вита отвернулась к окну.

Через десять минут Аня вернулась с подносом. На нём были две тарелки с творожной запеканкой — жёлтой, с румяной корочкой и капелькой варенья сверху, — два стакана компота и маленький пакетик печенья. Штук пять, не больше.— Я взяла лишнее, — сказала Аня, ставя одну порцию перед Витой, другую — перед собой. — Не пропадать же добру.— Я не просила.— А я и не просила просить. Ешь давай. А то запеканка остынет, а она холодная невкусная. Хотя кто я такая, чтобы судить? Я даже яичницу не умею жарить. В прошлый раз я сожгла сковородку.Вита взяла вилку. Отломила маленький кусочек — самый краешек, где корочка была тоньше всего. Поднесла ко рту. Положила на язык.Было вкусно. Творог таял, варенье придавало сладость, а корочка хрустела на зубах. Вита не ела творожную запеканку уже года два — с тех пор как мама уехала и перестала готовить по выходным. Аня ничего не сказала. Не спросила «ну как?». Не улыбнулась победно. Просто ела свою запеканку, иногда поглядывая на дверь — чтобы учительница не застукала их за едой в классе. У неё был такой забавно-виноватый вид, будто она крала печенье из буфета, хотя печенье было куплено в столовой за её же деньги.

Вита доела почти всё. Оставила только маленький кусочек корочки — тот, что был слишком сладким. Слишком приторным для её вкуса.Она не поблагодарила Аню. Но перед следующим уроком она незаметно переставила свою тетрадь так, чтобы Ане было видно примеры из учебника. Та плохо видела с задней парты — у неё была близорукость, но очки она носила только дома, потому что «в очках я похожа на сову».Аня заметила. Не сказала спасибо. Просто улыбнулась краешком губ и переписала.

После уроков, когда Вита собирала рюкзак, к ней подошёл Даня. Он был без куртки — в одной толстовке, несмотря на февральский холод. Рыжие волосы снова торчали в разные стороны, будто он только что снял шапку, хотя шапки на нём не было. Из-за его плеча выглядывал Саша — улыбался, сверкая брекетами.— Как тебе новенькая? — спросил Даня, кивнув в сторону Ани, которая что-то рассказывала Илье у доски.— Какая новенькая? — переспросила Вита.— Аня. Она в этом году только пришла, из другой школы. Ты не знала?Вита не знала. Она вообще мало кого знала в классе. Имена, лица — всё сливалось в серую массу. Аня была исключением — не потому что Вита хотела её запомнить, а потому что Аня сама врезалась в память. Как яркое пятно на сером фоне.— Нормально, — ответила Вита. — Говорит много.— Зато добрая. — Даня закинул сумку на плечо. — Иди, тебя там Саша ждёт.— Меня?— Аню. Я перепутал. — Он усмехнулся — коротко, одними губами. — Слушай, Вита... ты завтра после школы занята?— Да.— Чем?— Жизнью.Он не стал уточнять. Кивнул и ушёл. Саша махнул ей рукой и побежал за ним.Вита вышла из школы одна. Солнце уже садилось, оставляя на небе оранжево-розовые полосы — редкое зрелище для февраля. Обычно небо было серым, как бетонная плита. Сегодня оно удивило. Она постояла на крыльце, глядя на закат, потом достала из кармана сигарету. Закурила прямо у входа — в школе уже никого не было, только охранник в будке читал газету. Она курила медленно, не торопясь. Смотрела, как дым поднимается вверх, смешивается с закатным светом, становится розовым. Потом затушила окурок, спрятала в пачку.Села в автобус. Прижалась лбом к холодному стеклу.

Всю дорогу она думала о том, почему не сказала правду. Что завтра после школы она свободна. Что у неё нет никаких дел — только бесцельное сидение дома, ожидание, пока отец вернётся с работы, а потом бесцельное сидение перед телевизором, где показывают то, что она не смотрит.

Но правду она говорила только тогда, когда это было выгодно. А в данном случае выгоднее было соврать. Если бы она сказала «я свободна», Даня бы предложил куда-то пойти. А если бы она согласилась, он стал бы ближе. А близкие люди — те, кто делает больнее всего. Те, кто смотрит на тебя пустыми глазами на лестничной клетке и говорит «оставь меня в покое».

Она боялась, что если согласится на что-то с Даней, то однажды увидит тот же взгляд. Пустоту. Безразличие. «Ты тут ни при чём».

Она не выдержит этого снова.